Ленина, 66Б

Василиса Михайловна поднималась по лестнице в крайне раздраженном состоянии. Во-первых, на улице зарядил ливень, и она промокла, пока шла от остановки. Во-вторых, до горе-психолога она не дозвонилась, а о том, что мерзавка Любка побывала у них в гостях, она слышала уже не от одной соседки. Клавдия жаловалась на крики и стоны, Семеновна отмечала крайне приподнятое, даже воздушное, настроение у Ромочки, да и она сама чувствовала в квартире запах этой прошмандовки. Надо было срочно что-то делать! Не ровен час, уведет она ее сынулю из-под маминого крыла. Где этот гипнотизер недоделанный?!

Когда она открыла входную дверь в квартиру №13, из гостиной слышен был голос Ромы: он кому-то что-то увлеченно рассказывал. «Неужели этой дряни?!», насторожилась Василиса, но затем по голосу собственного сына поняла, что это кто-то другой. Не подружка (тогда бы голос был сексуально возбужденный), не кто-то из друзей (тогда бы он общался более фамильярно). Кто же?

— Рома, сыночка! Помоги мне с пакетами, пожалуйста! — крикнула она, снимая обувь. Однако реакции не последовало: сын был настолько увлечен беседой, что не услышал голос собственной матери! На самом деле пакеты у нее были легкие, и помощь ей не требовалась — это был лишь предлог, чтобы расспросить его о неожиданном госте или гостье. Разувшись, Василиса отправилась в гостиную. Услышала, как закрывается дверь в ванную. Заглянула в комнату: на журнальном столике стоит тарелка с яблочным пирогом и пара чашек с черным чаем, в воздухе ощущается запах бергамота. Из кухни доносится звук воды. Не найдя ни гостей, ни сына, Василиса последовала на кухню. Но и там никого не нашла. В раковине стояла грязная посуда, а уровень воды поднимался до краев и почти стал критическим. Она подбежала к крану и закрыла его. — Рома! Ты зачем оставил воду?! — крикнула она, но он снова не отзывался.

Василиса вернулась в гостиную и обратила внимание на старинные настенные часы, маятник которых мерно покачивался из стороны в сторону. Она пригляделась, поскольку что-то с ним было не так. Маятник всю жизнь отливал золотом, а тут что-то черное скрывало его блеск. Василиса подошла поближе и только теперь разглядела, что маятник был обмотан черными стрингами. «Вот потаскуха! Наглости хватило явиться в мой дом, так еще и дразнить меня вздумала!», словно чайник, Василиса начала вскипать от гнева. Она потянулась, чтобы снять трусы мерзавки, и уже даже представила, что собирается с ними сделать, как вдруг в окне сверкнула молния.

— Здравствуй, Василиса, — услышала она низкий, бархатистый голос за спиной.

Она резко обернулась и взглядом встретилась с тем, кого никак не ожидала увидеть в своем доме.

— Что тебе здесь понадобилось?! — требовательно прошипела она. — Как ты нашел меня?!

— Я решил познакомиться с тобой и твоим сыном поближе, — ответил ей Николаич, держа в руке бутылку шампанского. — Как твоему лечащему врачу, мне нужно подробнее тебя изучить. А также того, кого ты всеми силами пытаешься защитить от посягательств другой моей клиентки.

Ее лицо, подобно змеиному, исказилось в хищном прищуре. Раздраженная. Раздразненная. Василиса готова была атаковать, но Николаич продолжил выводить ее из себя.

— А затем хотел рассказать твоему Ромочке о нашем сеансе, — самым безобидным тоном говорил он.

— Не смей! — прошипела яростная Василиса. — Не смей, ублюдок! Иначе, знаешь, что я с тобой сделаю! — она сделала хищный шаг, приготовившись разорвать его.

— Хотел рассказать... — продолжал Николаич. — Но не дождался тебя.

Его добродушная беззаботная улыбка ввела ее в ступор.

— Что?! Что ты имеешь в виду?! — потребовала она.

— Ну я... уже рассказал. Извини, соблазн был слишком силен. Нельзя сказать, что он воспринял эту информацию легко. Но потом закрылся с ножом в ванной и...

Василиса переменилась в лице. Гнев, ярость, первобытная хищность сменилась подлинным ужасом за жизнь самого ценного, что у нее было — ее ребенка! Она молниеносно вылетела из гостиной в сторону ванной, за которой, как оказалось, скрылся ее собственный сын у нее под носом, а она... Она дернула за ручку, но дверь не поддалась. На грани истерики она дернула ее еще раз, а затем затарабанила ладонями по дереву.

— Ромочка! Милый! Открой маме!

Затем она услышала глухой стеклянный стук, и занавес опустился.

— . ..Иди на мой голос, Василиса! – услышала она низкий бархатистый голос из бездны мрака. Голова отзывалась тупой болью, но как будто издалека. Фокус был на голосе. – Иди, не бойся. Я - твой друг. Иди на мой голос, и мы поиграем. Сыграем в считалочки. Я буду считать от десяти до единицы, и, когда я скажу один, ты мне расскажешь историю. Свою историю. Договорились?

— Договорились, - услышала она свой собственный голос.

— Скажи, кому ты могла рассказать все самые сокровенные секреты?

— Маме и... бабушке, - ответила Василиса.

— Хорошо. А как тебе нравилось, когда они тебя называли? – говорил он доверительным тоном.

— Бабушка всегда называла меня полным именем, а мама... мама ласково звала Васильком, - по-детски ответила Василиса.

— Хорошо, Василек. Сейчас я досчитаю до одного, и ты расскажешь мне свои самые сокровенные секреты. Договорились?

— Договорились.

Николаич начал обратный отсчет. Василиса сидела перед ним на стуле. Глаза были закрыты. Ее властная поза сменилась сжатостью и уязвимостью. На сей раз ситуация-таки вышла из-под ее контроля. Когда он досчитал до единицы, она демонстрировала покорность и повиновение.

— Расскажи мне, Василек, как зовут твоего мужа?

— Миша.

— Как ты познакомилась с Мишей?

— Мы встретились в школе. В восьмом классе. Меня одноклассники дразнили из-за моей внешности и своеобразности. И тут к нам перевели Мишу. Он приехал в город со своим отцом – он был военным. Мне Миша сразу понравился. Он был красивый, высокий, широкоплечий. Хотел стать офицером, как и его отец. Он увидел, что я плачу, и подсел ко мне. Постарался успокоить. Так и познакомились.

— Ты ему понравилась?

— Нет. Он поначалу бегал за Любкой Абрикосовой. А чё, она красивая, высокая – под стать ему. Он ей и портфель носил, и до дома провожал, и жениться собирался. Но та много хихикала, выкобенивалась. Вот и довыкобенивалась, - Василиса ехидно заулыбалась.

— Как же ты ее обошла? – с любопытством спросил Николаич.

— Как-как! Приворожила, - как само собой разумеющееся ответила Василиса. – Бабка моя знахарка. Тётки мои знахарки. Мамка моя знахарка. Где-то врачевали, а где-то и иным искусствам обучились. Вот бабка и меня научила чаек приворотный варить, когда узнала, что Мишка в душу мне запал. Я его напоила, он и от ворот поворот. Стал мой портфель носить.

— Только портфель носить?

— Ну не только, а чё?! Дело молодое. Я его не только приворотным чайком так-то поила. Нашла у бабки книгу с премудростями, а там и рецепт. Приготовила и Мишке подсунула, когда было уже невмоготу. У него стручок-то как встанет. Ну я его под юбку и пустила. А чё?! А потом, в конце года, сказала, что, всё, любимый, ребеночек у нас скоро будет. Его отец сначала запретил. Но я и ему чаек налила, он и сменил гнев на милость. Любимой невесткой меня называл.

— И родила?

— Нет, конечно. Ясен пень, не было никакого ребенка. А когда живот должен был расти, сказала, что выкидыш. А ему деваться-то куда?! Некуда! Женаты уже были, - сидела Василиса и расплывалась в улыбке.

— Мишу ты и по сей день чаем поишь?

— Зачем же? Есть ведь и другие способы мужика удержать. Когда мы поженились, я его обручальное кольцо заговорила. Эта магия не выветривается, как чай или зелья. Она долговечная!

— Магия? Хочешь сказать, что ты волшебница? – с фальшивым придыханием, с каким удивляются детским рассказам, спросил бархатистый голос.

— Волшебницы в сказках, а я – ведьма! – гордо ответила Василиса. – Зелье могу приготовить, порчу наложить, разум задурманить. Ведьмовское это искусство.

— И твое заговоренное кольцо никогда не подводило?

— Кольцо – никогда. А вот Миша... Прихожу я как-то домой, - ее голос стал тихим, а тон заговорщическим, - а из спальни стоны доносятся. Такие пылкие, искренние, страстные. Я вооружилась скалкой и крадусь к приоткрытой двери. На полу его пиджак и рубашка, женское пальто и блузка. Около двери ее юбка и его брюки. За дверью трусы и лифчик. Я заглядываю в спальню, а там эта вертихвостка оседлала моего мужа в моей же постели и скачет на нем. Кровать скрипит. Она кричит. А Мишка ее подбадривает своими стонами. Вдруг она откидывается назад: рот открыт, глаза закрыты, и замирает. Лет пять уже прошло, а я ее сразу же узнала. Любка Абрикосова. Думала, обоих там прибью. Но я же баба умная. Наказала эту потаскуху по-другому.

— Как же?

— Когда я хлопнула входной дверью, якобы только что пришла, Мишка выскочил из спальни и дверь прикрыл, чтобы скрыть от меня свою любовницу. Та быстренько оделась и тихонечко сбежала, чтобы скалкой по физиономии не получить. Вот только трусы она свои не забрала. С ними-то я и похимичила. Навела проклятье под стать ее шлюховатой натуре. Затем подкинула их мужу в карман, чтобы он ей передал. А когда она их надела, страсть ее спать с чужими мужиками возросла в сто крат.

— И что дальше?

— Понятно что! Пошла она расфуфыренная в кабак, где бандосы шашлыки жарили. Вот они ее все вместе и отжарили! Ха-ха, - залилась Василиса злым самодовольным смехом. – Пустили дрянь по кругу. Кончила она на панели. Ибо нечего на чужих мужиков заглядываться! А кольцо я мужу сузила так, что он его надел и больше снять не смог. Так и ходит по сей день.

— Из-за Абрикосовой, значит, ты Любок и невзлюбила, правильно? – догадался Николаич.

— А чего ж их любить?! Одна хотела мужа увести, а другая сына! Ничего – я и эту по той же кривой дорожке сгною!

Николаичу стало жутко от такой участи, уготованной девчонке. Он подошел к настенным часам, на маятник которых натянул Любины стринги с их первой встречи, и убрал их к себе в карман.

— Скажи, Василек, а как ты заставила девчонку стать нимфоманкой? – задал он вопрос, который мучил его уже вторую неделю.

— Я подарила ей заговоренную брошь, - и вновь ответ звучал как само собой разумеющееся.

— Заговоренную? – В этот миг Николаич вспомнил, что во время их первой встречи на светлом платье, которое надела Люба, в районе груди красовалась серебряная брошь. На следующих встречах броши больше не было.

— Ну да. Слова обладают удивительной силой. Ведьминское искусство заключается в том, чтобы подобрать нужные слова и произнести их правильно. Наполнить их нужной энергией. Так же, как и гипноз. Я и наполнила. Велела Любке носить ее каждый день, а в саму брошь вложила ту же шлюховатую страсть, которая сгубила Абрикосову.

— Это все по тому, что ты сыночку очень любишь? – спросил он.

— Больше жизни! – откровенно призналась она. – Я всегда хотела дочку, чтобы и дальше передавать наше семейное таинство, но, когда родился Ромочка, я обрела истинный смысл жизни. Что будет со мной, если какая-то прошмандовка его уведет?

— Ну что ж, Василек. В таком случае у меня для тебя приятный сюрприз, - злорадно усмехнулся Николаич. – Думаю, тебя накрывает сильнейшая ревность, когда он обнимается, целуется или трахается со сверстницами. Со сторонними девчонками.

— Накрывает, - подтвердила Василиса.

— Когда его стручок ублажает чужую киску. Когда его губы ласкают чужие груди. Когда его руки держат в объятиях кого-то еще.

Василиса зашипела от раздражения и злобы.

— А знаешь почему? – Николаич сделал театральную паузу. – Потому что в объятиях своего идеального мужчины ты хотела бы оказаться сама! Согласна? – ему доставляло удовольствие искушать Василису, скованную властью его гипноза.

— Согласна! – воскликнула она.

— Ты хочешь, чтобы твою грудь ласкали его губы.

— Хочу! – ведьма заерзала на своем стуле.

— Хочешь почувствовать его стручок внутри себя.

— Даааа! – томным голосом простонала она.

Тогда Николаич обратился к Роману, который все это время сидел загипнотизированный в ванной:

— Рома, мама пришла!

Именно эту команду Рома ждал, чтобы выйти из ванной и присоединиться к ним.

Около трех часов назад, как только Николаичу удалось преодолеть силу ее гипноза, он, зная от Любы ее адрес, наведался в гости. На пороге его встретил Рома. Николаич представился лечащим врачом его матери и убедил мальчишку побеседовать тет-а-тет, пока она не вернулась из магазина. Ромашка здорово перепугался за свою мать и, хотя он, очевидно, собирался отправиться на свидание с Любовью, до которой с самого утра не мог ни дописаться, ни дозвониться, согласился выслушать врача. По его внушаемости Николаич понял, что мальчишка часто подвергался ментальному воздействию. Мать, беседуя с ним, то и дело подключала свою ведьминскую энергию. Поэтому погрузить его в транс было проще простого. Сначала они уселись напротив друг друга за журнальным столиком и начали доверительную беседу, а уже через минуту Ромашка сидел, скованный гипнозом, и разбалтывал все мамкины секреты. До ее возвращения у Николаича хватило времени покопаться в его мозгах, закоулках памяти, а также исследовать квартиру, рассмотреть фотоальбомы и даже вломиться в ее мастерскую.

Мужики верно думали, что она хранит там соленья всякие да старые вещи, уединяется, чтобы собраться с мыслями, и занимается живописью. А потому никогда и не заходили внутрь. Однако, там-куда-нельзя-заходить Василиса хранила различные корешки, порошки, травы и целый стеллаж законсервированных растений и животных внутренностей. Там же она обустроила и свою ведьминскую библиотеку, и рабочий стол, испещренный рунами и формулами. На стене он увидел фотографии ее жертв, на которых она накладывала сглазы и порчу. Среди них он нашел черно-белый снимок юной восьмиклассницы в школьной форме с белокурыми косичками и милым личиком. Он догадался, что звали восьмиклассницу Любкой Абрикосовой. Теперь ее фото, некогда подаренное Мише, было пригвождено к ритуальной доске, а вместо глаз выколотые дыры. Были на доске и черно-белые фотокарточки, и вполне цветные фотографии. Была там и его нимфоманка, и он сам. Злой на ведьму, он сорвал все фотографии, разорвал на мелкие кусочки и собирался поджечь. Однако, с этим пришлось повременить. Вернувшись к Роману, он дал мальчишке установку закрыться в ванной, как только мать вернется, и дожидаться там его команды.

И вот, наконец, все были в сборе: Василиса безвольно сидит в кресле, а ее сын покорно стоит у журнального столика. Николаич установил смартфон Ромашки на трипод, чтобы увековечить ту участь, которую он их семейке уготовил.

— Василек, — обратился он. — Встань и подойди к своему горячо любимому сыну. Прижми его к своей материнской груди и поцелуй. Сначала нежно в щеку. Затем ближе к губам. Наконец, поцелуй его губы. Сейчас они принадлежат исключительно тебе. Целуй ласково. Целуй жадно. Страстно.

— Ромашка! Ты чувствуешь, как тебя наполняет желание. Чувствуешь его каждой клеточкой своего тела: на кончиках пальцев, на губах, между ног. Твои руки хотят ухватить ее за бедра и сжать ее ягодицы крепко-крепко, словно свежеиспеченную булочку в пекарне. Ты ведь любишь булочки?

— Да, — ответил Рома. — Особенно с маком. А еще с повидлом.

— Тогда тебе несказанно повезло. Эти булочки и с маком, и с повидлом. Схвати же их скорее! А теперь открой рот, чтобы вкусить иного рода плод.

Под его тщательным руководством поцелуи Ромы и Василисы становились все более страстными и пылкими. В ход пошли языки и томные вздохи. Чакры раскрылись и наполняли энергией их гениталии. Василиса изнемогала от вожделения: она готова была запрыгнуть на мальчишку, лишь бы почувствовать его в себе. Чтобы унять неугомонный зуд своей седеющей вагины. Движения Ромашки тоже становились несдержанными.

— Василек, сними с него футболку! Вот так. А теперь ласкай его обнаженный торс своими мокрыми поцелуями. Ромашка, ты же засунь уже руки ей под брюки и нащупай ее вожделеющее лоно! Нащупал? А теперь заберись в него пальцами и пошевели ими.

Его подопечные послушно принялись выполнять команды. Комната заполнилась их стонами. Николаич от всей этой содомии даже немного возбудился и продолжал подливать масло в огонь.

— Василек, встань на колени! Сними с него джинсы! Вот он, его стручок, который ты тайно ночью вожделела. Теперь он твой. Возьми же его!

Василиса жадно обхватила его член губами и запихала себе за щеку. Ее губы и язык знали, что нужно делать. Она с таким остервенением принялась за его хозяйство, что Николаич уж было подумал, сейчас оторвет.

— Ромашка, схвати ее за волосы! Отлично! Обездвижь ее. Молодец! А теперь трахни ее рот! Больше амплитуду! Резче толчки! Да, вот так!

— Василек, это же стручок твоего сына. Ты должна принимать его с благодарностью и материнской любовью. Открой пошире рот и дай ему кончить тебе в глотку!

Прошла от силы минута, и Рому сковали оргазменные судороги. Он громко пыхтел, спуская свое семя Василисе в рот, а она покорно стояла перед ним и заглатывала сперму.

— Встань, Василек! Подойди к журнальному столику. Обопрись на него.

— Ромашка, твоя очередь снять с нее брюки и трусы.

— Теперь, Василек, раздвинь ноги пошире, чтобы принять ответную благодарность. Наклонись поглубже! Молодец.

— Ромашка, поцелуй ее половые губы, как целовал ее рот. Нежно. Ласково. Трепетно. Жадно. Страстно! Обхвати их своими губами и засунь внутрь язык. Ласкай ее! Лижи словно мороженое. Тебе очень хочется забраться поглубже. А теперь вращай язык внутри.

Настал черед Василисе стонать от удовольствия. Она стояла раком, оперевшись о столик, и кричала томно и страстно, пока ее сын ласкал ее вагину. Подбадриваемая гипнотизером, она подмахивала Роме своей задницей, присаживалась промежностью ему на лицо и, в конце концов, кончила. От оргазма у нее затряслись ляжки, ягодицы и подкосились руки. Она повалилась на журнальный столик, уронив чайный сервиз и тарелку с яблочным пирогом на пол.

— Ромашка, твой член снова зарядился от ее оргазма. Он стал твердым, крепким. Раздвинь ее булки и проткни им не ту дырочку, в которой сейчас был твой язык. А другую. Ту, что повыше и поменьше.

Мальчишка сделал, как было велено. Пристроился к ее анусу и вошел в него. Василиса, еще во власти последствий своего оргазма, отозвалась лишь криком.

— Молодец! А теперь шлепни ее ладонью по заднице. — Раздался шлепок, а за ним томное мычание Василисы. — Сильнее! — Рома, продолжая насаживать ее задницу, шлепнул ее сильнее, и ее мычание стало громче. — Сильнее! — скомандовал голос. На этот раз Рома вмазал ей по-взрослому, отчего и Василиса вскрикнула. — Отлично! А теперь одной рукой схвати ее за волосы и резкими, глубокими движениями оттрахай ее задницу!

Комната вновь наполнилась ее криками и потными шлепками их обнаженных тел. Ах-ах-ах! Шлеп-шлеп-шлеп! Рома, взяв большую амплитуду, при которой его член то проникал в нее по самые яйца, то почти из нее выходил, задолбил по ее заднице, как отбойный молоток. Ах-ах-ах! Шлеп-шлеп-шлеп! Как пулеметная очередь. Ах-ах-ах! Шлеп-шлеп-шлеп! Затем, следуя команде Николаича, стал наотмашь пороть по ее ягодицам свободной рукой. От жаркой долбежки задница Василисы раскраснелась и, казалось, вот-вот задымится. Рома на этот раз продержался дольше пяти минут, однако сила трения победила его выносливость, и он наполнил спермой ее задний проход.

Говорят, аппетит приходит во время еды.

Вот и Николаич еще только разогревался. Хотя у него во всю топорщился собственный член, передергивать на эту порочную сцену инцеста он не стал. А лишь продолжил подливать масло в огонь. После жаркого анала он велел Роме расшевелить материнскую вагину пальцами, пока Василиса сделает ему еще один минет. Они перебрались на диван. Она устроилась у него между ног, с чавканьем и причмокиванием заглатывая его головку и обсасывая яйца. Он же раздвинул ей ноги и погрузил два пальца в ее щелку. Чавканье и причмокивание с одной стороны дополнилось бульканьем ее вагинальных соков с другой. Затем он нашел ее влагалище слишком просторным для двух пальцев, и к ним присоединился третий. Василиса отозвалась блаженным мычанием и заработала ртом интенсивнее. Это вызвало цепную реакцию – теперь и Рома теребил ее вагину усерднее. В ответ Василиса стала подмахивать ему тазом, а ногтями вонзилась в его грудь и оставила глубокие царапины. В агонии Рома прижал ее голову и начал наяривать тазобедренным суставом, вновь и вновь вгоняя член ей по самые гланды.

— Стоп! – скомандовал Николаич, и они замерли. – Василек, оседлай своего сынишку и устрой ему настоящее родео!

Следующие десять минут Василиса остервенело скакала на члене собственного сына, крича, стоная и вопя от наслаждения. Роме же было велено ласкать ее обвисшие груди, вонзая зубы в бардовые соски. С небольшими интервалами Василиса замирала, и ее тело била крупная дрожь. Затем, оправившись после очередного микрооргазма, она принималась скакать вновь, а спустя пару минут ее накрывала новая волна.

— Развернись к нему спиной, Василек! – приказал Николаич, и она встала на трясущихся от физнагрузки ногах и повернулась к сыну спиной. – Помассируй его член своей задницей! – Василиса села булками на его хозяйство и стала вилять бедрами вправо-влево-вперед-назад.

— Ромашка, тебе понравилось трахать ее в задний проход?

— Понравилось, - запыхавшись, ответил мальчишка.

— В таком случае, воспользуйся им еще раз! Но теперь никуда не спеши. Двигайся медленно, смакуя каждым моментом!

Рома положил свои руки на ягодицы матери и опустил ее задницу на свой член. В ответ Василиса лишь устало простонала. Она уперлась руками в его колени и в полуприседе покорно покачивала бедрами вверх-вниз. В комнате раздавались размеренные «Ах-ах-ах!» да «шлеп-шлеп-шлеп». Тем временем Николаич выключил видеосъемку на Ромином смартфоне. Отправил запись себе на телефон. «Ах-ах-ах!» да «шлеп-шлеп-шлеп». Включил медленную музыку и вывел ее на умную колонку. «Ах-ах-ах!» да «шлеп-шлеп-шлеп». После чего принес из ведьминской мастерской свечи. Расставил их в гостиной и зажег. «Ах-ах-ах!» да «шлеп-шлеп-шлеп». Одну он отнес туда-куда-нельзя-заходить и прикрыл за собой дверь.

— Когда музыка остановится, вы очнетесь. Вы оба забудете Любу, меня и то, что здесь сегодня произошло. Весь этот разврат вам будет казаться просто кошмарным сном. Вы забудете про заговоры, порчу и прочие ведьминские штучки. Ромашка, завтра ты заберешь документы из ВУЗа и пойдешь в армию. А ты, Василек, снимешь с Мишиного пальца заговоренное кольцо и отпустишь его. До конца мелодии осталась минута. Через минуту вы очнетесь!

С этими словами Николаич двинулся в сторону выхода, когда вдруг услышал хруст дверного замка. Муж вернулся. Николаич скрылся в туалете как раз вовремя, чтобы остаться незамеченным. Михаил Василич открыл дверь и в своей привычной манере известил семью, что он вернулся с работы. Хотел включить верхний свет, но тут услышал странные стоны из гостиной. Разумеется, он бы мог решить, что его сын стал взрослым и пригласил домой девочку, если бы не узнал в этих стонах голос собственной жены. На входе стояло две пары обуви. Одна из них принадлежала его супруге, а вторая, мужская, была ему незнакома. Не разуваясь, он молнией метнулся в гостиную, готовый выбить любовнику все зубы. Однако, обнаружив во власти содомии свою жену и своего сына, он встал в проходе, как вкопанный. Пользуясь его замешательством, Николаич беззвучно выскользнул из туалета и покинул их обитель.

На улице его ждала гроза с порывами ветра и раскатами грома. Он встал под дождь и стоял, пока не промок до нитки. Небесная вода смывала с него остатки чар Василисы, а также сексуальное напряжение. Он прошел через двор и отправился в сторону набережной, до которой, как сообщила Люба, всего десять минут. Бредя вдоль реки, он хотел купить чего-нибудь покрепче и поехать домой, однако ноги, точно загипнотизированные, вели его по другому адресу. Спустя минут десять он услышал сирену пожарной машины, а затем и увидел ее саму. Он знал, по какому адресу она направлялась. Ленина, 66Б - 13. Хотел остановиться и понаблюдать, но ноги продолжали идти.

Они завели его в Винлаб, где он купил бутылку дорогого красного полусухого и коробку шоколадных конфет, а затем продолжили путь на запад. Под очередной раскат грома они доставили его до подъезда, где он набрал номер квартиры, а заждавшийся голос из динамиков домофона уже второй раз за день его поприветствовал. Ноги подняли его на пятый этаж и довели до двери, которая была предусмотрительно открыта. На пороге его встречала его бывшая жена, Таисия.

— Явился - не запылился!

Продолжение следует..?