ГЛАВА IX

Anno Domini 1348, десятый день от начала хроники.

Ночью Лючия умерла.

Нет. Неправда. Она не умерла. Она ушла. Тихо, как свеча, которую задувают не щелчком, а дыханием, самым лёгким, самым последним. Я лежал рядом с ней, держал за руку, и почувствовал, как пальцы разжались. Как пульс замедлился, как стал реже, тише, как пауза между ударами растянулась, как поле, и на этом поле ничего не росло. И потом — тишина. Не та, что между словами, а та, что после последнего слова.

Левый глаз её был открыт. Чистый. Тёмный. Смотрящий. Я закрыл его ладонью и держал, пока не остыл.

Не плакал. Не молился. Не кричал. Лежал рядом с телом, которое ещё час назад было Лючией, а теперь стало вещью. Вещью, которая пахла лихорадкой, уксусом и чем то сладковатым, что был запах смерти, её настоящий запах, не тот, что в книгах, не тот, что в проповедях. Настоящий. Густой. Тяжёлый.

Утром я отнёс её к Михаэлю. Он выкопал яму. Маленькую, неглубокую, потому что земля была мёрзлой и каменистой. Мы положили её рядом с другими. Брат Томазо. Брат Джованни. Брат Бенедикт. Послушники. Девочка из камышей. И теперь Лючия. Дочь кожевенника. Девка. Шлюха. Женщина. Человек.

Михаэль прочитал «De profundis»[1]. Я не просил. Он не спрашивал. Просто прочитал. Голос его был ровным, как борозда на поле, и слова лились, как вода в сухую землю, и земля принимала их, как принимала тела.

Когда мы засыпали яму, я повернулся и ушёл. В скрипторий. Сел. Взял перо. И не мог писать. Перо висело над пергаментом, как палач над плахой, и капля чернил висела на кончике, и не падала, и не падала, и не падала.

Потом упала. Клякса. Черная, круглая, как бубон. И я начал.

Лючия умерла. Записывай, Лука. Записывай, как она пахла. Как двигалась. Как стонала. Как ела сыр. Как смеялась кашлем. Как сказала: «Сегодня я была жива». Записывай всё. Потому что ты обещал.

Днём все молчали. Гвидо чинил башмак. Изабелла мыла пол. Клара сидела у окна, смотрела на город. Виолетта месила тесто. Михаэль копал. Я писал. Шесть человек в монастыре, который был склепом, и каждый делал то, что мог, чтобы не сойти с ума.

К вечеру Виолетта поставила на стол лепёшки. Горячие, с запахом дыма и отрубей. Мы ели. Молча. Вино лилось, как кровь, красное, густое. Гвидо пил много. Изабелла смотрела на него. Клара смотрела на меня. Виолетта смотрела на всех.

— Сколько мы продержимся? — спросил Гвидо. Голос хриплый от вина.

— Припасы? — спросил Михаэль.

— Всё. Еда. Вода. Время. Жизнь.

— Не знаю, — ответил Михаэль. — Никто не знает. Может, день. Может, месяц. Чума идёт, когда хочет, и уходит, когда хочет. Мы не контролируем.

— Тогда зачем? — Гвидо ударил кулаком по столу. Лепёшки подпрыгнули. — Зачем сидеть здесь, ждать, гнить? Может, уйти? На юг? В Рим? В Неаполь? Там, говорят, чумы нет.

— Слухи, — сказал Михаэль.

— Всё слухи! Всё, что мы слышим - слухи! Лекарство в Венеции - слухи. Чумы нет на юге - слухи. Бог нас наказал - слухи! — Он встал. Шатался. Глаза красные, мокрые. — Я не хочу ждать. Я не хочу гнить. Я хочу...

Он не договорил. Изабелла встала. Подошла к нему. Обняла. Прижала его голову к своей груди. Он замолчал. Стоял, обняв её за талию, лицом в её грудь, и молчал, и плечи его дрожали.

— Я знаю, — сказала Изабелла тихо. — Я знаю.

Клара смотрела на них. Потом повернулась ко мне. В зелёных глазах её была не грусть. Не жалость. Что то другое. Жажда. Тихая, голодная, неутолимая.

— Лука, — сказала она тихо. — Сегодня мы живы. Завтра, может, нет. Давай сегодня будем живы. По настоящему.

Я посмотрел на неё. Потом на Изабеллу и Гвидо, которые стояли, обнявшись, как два дерева, согнутые ветром. Потом на Виолетту, которая сидела в углу, молчаливая, с глазами цвета тёмного мёда, и смотрела на всех нас с тем спокойным, голодным выражением, которое бывает у людей, привыкших наблюдать, как другие живут, пока сами они стоят за дверью.

— Виолетта, — сказала Клара, не оборачиваясь. — Ты тоже.

Виолетта подняла голову. Медленно. Улыбка тронула её губы, полные, тёмные, как спелая слива. Она встала. Молча. Вышла из угла, как кошка выходит из тени.

Гвидо поднял голову от Изабеллиной груди. Посмотрел на Клару, на Виолетту, на меня. Лицо его было мокрым, красным, опухшим. Но в глазах, под слезами и вином, загорелось что то. Не страсть. Не похоть. Инстинкт. Тот самый, который заставляет крыс плодиться на тонущем корабле.

— Что вы... — начал он.

— Тсс, — сказала Изабелла. Взяла его лицо в ладони. Повернула к себе. Поцеловала. Долго, глубоко, с языком, с вкусом слёз и вина. — Не думай. Чувствуй. Сегодня не думай.

Она расстегнула ему камзол. Медленно, пуговицу за пуговицей, как открывают дверь, за которой боятся войти. Под камзолом рубаха, мокрая от пота. Она стянула её через голову. Тело Гвидо было худым, жилистым, с рёбрами, которые проступали, как клавиши, и руками, в которых мускулы были на месте, как канаты на мачте. Шрам на боку, старый, белый. Порез на руке, воспалённый, с коркой.

Клара подошла ко мне. Сняла с меня рясу. Быстро, ловко, как уже делала вчера. Её руки были уверены, и пальцы знали, куда лечь, куда скользнуть, где сжать. Она поцеловала меня, и её губы были другие, не как вчера: не голодные, не отчаянные. Горячие, медленные, как мёд, стекающий по ложке.

— Гвидо, — сказала Изабелла, отстранившись. — Посмотри на неё. На Клару. Она красивая?

Гвидо посмотрел. Клара стояла передо мной, в рубахе, прозрачной от пота, и тело её проступало сквозь ткань, как луна сквозь облака. Гвидо смотрел, и я видел, как изменилось его лицо. Слёзы высохли. Глаза потемнели. Челюсть сжалась.

— Красивая, — сказал он. Голос хриплый, низкий, из живота.

— Хочешь её?

— Изабелла...

— Не ревную. — Она сказала это твёрдо, как факт. — Я уже сказала. В чумном городе нет ревности. Есть жизнь. Возьми её. И пусть Лука возьмёт.

Гвидо замер. Посмотрел на меня. Я на него. Два мужчины, голые по пояс, в трапезной монастыря, между женщинами, которые предлагали то, чего мы не могли назвать. Между нами воздух, тяжёлый, густой, как тесто, и в нём напряжение, которое не было ни мужским, ни женским, а просто человеческим. Животным. Древним.

Виолетта подошла к Гвидо. Молча. Встала перед ним, положила руки ему на плечи. Он вздрогнул. Она была выше него, и её тело, крепкое, полногрудое, прижалось к его спине, и её коса скользнула по его шее, как змея.

— Не бойся, — сказала она. Голос низкий, с южным акцентом, как песня под мандолину. — Не бойся. Мы все умрём. Может, завтра. Может, сегодня ночью. Но сейчас мы живые. Всё.

Её руки скользнули по его груди, по животу, ниже. Гвидо закрыл глаза. Дыхание его стало тяжёлым. Изабелла подошла ко мне. Взяла за руку. Повела к столу, к скамье, к середине комнаты, где свечи горели, и тени плясали на стенах, как демоны на шабаше.

Клара сняла рубаху. Стояла голая, бледная, тонкая, как тростинка на ветру. Гвидо смотрел на неё, и Виолетта за его спиной расстёгивала его штаны, медленно, с тем мастерством служанки, которая одевала и раздевала господ тысячи раз, но сейчас делала это не по обязанности, а по желанию.

Изабелла разделась. Потом раздела меня. Руки её были знакомыми, и тело её было знакомым, и я хотел её, хотел Клару, хотел всё, что двигалось, дышало, было тёплым и живым. Хотел так, как хочет утопающий воздуха: не выбирая, не думая, просто ртом, лёгкими, всем телом.

Клара подошла к Гвидо. Он стоял, голый, худой, со стояком, который торчал, как столб, прямой, тёмный, с набухшей головкой. Клара опустилась перед ним на колени. Посмотрела вверх, в его лицо. Потом взяла его в рот. Медленно, обхватив губами головку, как сливу, и втягивая, и щёки её втянулись, и язык её работал, кругами, медленно, и Гвидо застонал, и его рука легла ей на затылок, и пальцы сжались в каштановых волосах.

Виолетта смотрела. Стояла рядом, прижавшись бедром к Гвидо, и смотрела, как Клара сосёт и её глаза, тёмно медовые, блестели, и губы, полные, тёмные, приоткрылись, и язык прошёлся по нижней губе, медленно, как по спелому инжиру.

Изабелла толкнула меня к ним. Я встал рядом с Гвидо. Два мужчины, плечо к плечу. Изабелла опустилась передо мной на колени. Две женщины на коленях, перед двумя мужчинами, в трапезной монастыря, среди лепёшек и вина. Изабелла взяла меня в рот, и я почувствовал её жар, её влажность, её язык, который знал меня, знал каждый миллиметр, и работал с той уверенностью, которая бывает только у женщины, которая делала это вчера и помнит.

Виолетта встала на колени рядом с Кларой. Не перед Гвидо. Рядом с Кларой. Её рука легла Кларе на спину, погладила, скользнула вниз, к ягодицам, и Клара застонала, не выпуская Гвидо изо рта, и звук был глухим, вибрирующим, как струна под пальцем. Виолетта наклонилась и поцеловала Клару в шею, в плечо, и её рука скользнула между Клариных бёдер, сзади, и Клара раздвинула ноги шире, и я видел, как Виолеттины пальцы входят в неё, медленно, глубоко, и Клара двигалась, вперёд и назад: вперёд, ртом по Гвидо; назад, навстречу Виолеттиным пальцам.

Гвидо смотрел на меня. Я на него. Два мужчины, которых сосали две женщины, и между нами не было ни стыда, ни соревнования. Было узнавание. Братство, которое рождается не в церкви, а в плоти, в общем дыхании, в общем стоне. Его рука легла мне на плечо. Не хватка, не удар. Просто ладонь на плече, тяжёлая, горячая, как благословение, только не от Бога, а от человека.

— Лука, — прохрипел он. — Я хочу... хочу, чтобы ты...

Он не договорил. Не мог. Но я понял. Не словами. Тем, как его рука скользнула с моего плеча на грудь, на живот, ниже. Его пальцы обхватили меня, поверх Изабеллиных губ, и Изабелла не отстранилась, она приняла, её язык работал по мне, а Гвидины пальцы обхватывали основание, и они двигали вместе, её рот и его рука, и я запрокинул голову и зарычал, потому что это было за гранью всего, что я знал, что чувствовал, что представлял.

Потом мы переместились. На пол, на соломенные маты, которые Виолетта принесла из подвала. Гвидо лёг на спину. Изабелла села на него верхом, и я видел, как она опускается, как принимает его, и её бёдра двигались, медленно, тяжело, как жернова. Клара встала над Гвидо, лицом к Изабелле, опустилась на колени, и Гвидин рот нашёл её, язык в неё, и она ахнула, и её руки легли Изабелле на плечи, и они целовались, две женщины над одним мужчиной, их груди касались, их соски тёрлись друг о друга.

Виолетта подошла ко мне. Молча. Взяла за руку. Повела к ним. Я лёг за Изабеллой, за её спиной, и Виолетта направила меня, её рука обхватила меня, подвела к Изабелле, к тому месту, где она была не мокрой, но открытой, где Гвидо двигался в ней, и я вошёл сзади, рядом с Гвидо, в соседнее пространство, тесное, горячее, и Изабелла закричала, коротко, звонко, и её тело содрогнулось, и мышцы сжались вокруг нас обоих, вокруг двух мужчин внутри неё, и я чувствовал Гвидо через тонкую стенку, его пульсацию, его толчки, и он чувствовал мою, и мы двигались в ней, в Изабелле, в женщине, которая принимала нас обоих, и Виолетта за мной, её руки на моих бёдрах, её грудь на моей спине, её губы на моём плече, и её пальцы между моих ягодиц, скользкие, мокрые, настойчивые.

Изабелла была между нами, как сердце между рёбрами. Два мужчины внутри неё, и она двигалась, и стонала, и кричала, и её ногти впивались Кларе в плечи, и Клара двигалась на Гвидином рту, и Виолетта двигала пальцами по мне, и всё слилось в один ритм, один пульс, один крик. Пять тел. Пять дыханий. Одна плоть.

Клара кончила первой. Откинулась назад, выгнулась, и Гвидин язык довёл её до крика, и она упала, и Виолетта поймала её, обняла, прижала к себе, и две женщины целовались, пока Клара дрожала.

Потом Изабелла. Между нами, зажатая, заполненная, она кончила так, что её мышцы сжались, и я не мог двигаться, и Гвидо не мог, и мы замерли, оба внутри неё, и чувствовали, как она пульсирует, как содрогается, как волна проходит через её тело от бёдер до губ.

Гвидо кончил следом. Я почувствовал, как он напрягся, как толкнулся глубже, и Изабелла ахнула, и я чувствовал его пульсацию через стенку, и это было так, как будто он кончал в меня тоже, через Изабеллу, через её тело, и я кончил, изливаясь в неё, и наше семя смешалось вытекая из нее, и она принимала, и не отпускала, и мы лежали, втроём, мокрые, тяжёлые, дышащие.

Виолетта лежала рядом. Одна. Смотрела на нас. Её рука была между своих бёдер, и пальцы двигались, медленно, и её глаза были полузакрыты, и губы приоткрыты, и дыхание рваное.

— Нет, — сказала Изабелла. — Не одна. Не сегодня.

Она протянула руку. Виолетта взяла. Легла между мной и Кларой, и четыре руки легли на неё, и четыре губы нашли её тело: мои на шее, Изабеллины на груди, Кларины на животе, Гвидины на бёдрах. И Виолетта лежала, и принимала, и стонала, и её тело двигалось, как волна, и мы были руками и губами на ней, четыре реки, впадающие в одно море, и она кончила, долго, с криком, который был скорее песней, чем стоном, и её тело выгнулось, и замерло, и упало, и мы лежали, пятеро, на соломенных матах, в трапезной монастыря Святого Августина, среди лепёшек и вина, среди пота и семени, среди жизни и смерти.

Свечи догорали. Тени плясали. Город молчал.

Гвидо лежал рядом со мной. Его рука всё ещё была на моём плече. Я не двигал её. Он не двигал. Мы лежали, как братья, как солдаты после битвы, и между нами не было ни слова, ни жеста, только тишина, которая была больше любого слова.

— Это было... — начал он.

— Да, — сказал я. — Было.

Клара спала, свернувшись, прижав колени к груди. Изабелла спала, положив голову Виолетте на живот. Виолетта спала, одна рука на Изабеллиной голове, другая на Клариной. Три женщины, переплетённые, как корни дерева.

Я поднялся. Взял перо. Сел писать.

Пятеро. Одна плоть. Один крик. Записывай, Лука. Записывай, как два мужчины были внутри одной женщины и не ненавидели друг друга, а чувствовали друг друга через неё, как сердце чувствует лёгкие. Записывай, как четыре руки легли на одну женщину, и она кончила от этого, от четырёх прикосновений, как от четырёх Евангелий, которые говорят об одном. Записывай, потому что это литургия. Не та, что в церкви. Настоящая. Плоти. Крови. Жизни.

Лючия умерла. Но мы живы. Сегодня живы. И сегодня мы молились. Так, как умеем. Плотью. Плотью.

[1] На самом деле De profundis — это не отдельная молитва, а первые слова (инципит) 129-го псалма из книги Псалтирь. В латинской традиции (например, в Вульгате) он начинается так: De profundis clamavi ad te, Domine — «Из глубины взываю к Тебе, Господи». В русской православной традиции его часто читают перед стихирами на «Господи, воззвах»

Продолжение следует.