ГЛАВА I

Anno Domini 1348. Найдено в развалинах монастыря Святого Августина близ Флоренции, в кожаном переплёте, пропитанном воском и кровью. Чернила выцвели, но слова жгут. Брат Лука, бывший писарь, ныне — последний свидетель.

Господь оставил нас.

Не в громе труб, не в огне с небес — а в тишине, которая хуже. Чума пришла с кораблями из Генуи, как чёрная невеста, закутанная в паруса. Сначала — бубоны под мышками, твёрдые, как яйца дьявола. Потом — чёрные пятна по телу, словно сам Сатана ставил печати. Люди падали на улицах, харкая кровью, и вонь стояла такая, что даже крысы бежали из города, оставляя нам свою империю гнили.

Я, брат Лука, монах ордена Августинцев, должен был молиться. Вместо этого я пишу. Потому что молитвы стали пеплом на языке.

Монастырь наш стоит на холме, но чума не знает границ. Братья умирают один за другим. Брат Томазо, толстый повар, вчера ещё хохотал над миской похлёбки, а сегодня его тело лежит в крипте, раздутое, как бурдюк. Мы зашиваем их в саваны и сбрасываем в общую яму за стеной. Священник уже не читает отпевания — голоса не хватает.

А город внизу... О, город!

Флоренция гниёт заживо. Богатые заперлись в своих палаццо с запасами вина и шлюхами, думая, что золото откупит смерть. Бедные гниют в переулках. А между ними — мы, монахи, и те, кто ещё цепляется за плоть.

Сегодня вечером ко мне пришла она.

Её звали Лючия. Или звали когда-то. Теперь имена — роскошь. Она была дочерью кожевенника, сбежавшей из карантина. Лицо её было бледным, как пергамент, глаза — тёмные, лихорадочные, с той самой чёрной искрой, что предвещает бубоны. Губы потрескались, но когда она улыбнулась мне в полумраке скриптория, я почувствовал, как кровь в жилах закипает, словно вино в чане.

— Брат, — прошептала она, запахнувшись в рваный плащ. — Дай мне убежище. Хотя бы на ночь. Я заплачу... телом, если надо.

Я должен был прогнать её. Крестом, молитвой, палкой. Но чума уже сидела во мне — не в теле, а в душе. Год за годом я морил плоть постом и бичеванием, а она, плоть, всё равно кричала. Теперь, когда смерть стучит в каждую дверь, крик стал громче.

Я впустил её.

Мы спустились в подвал, где хранили старые свитки и вино. Там было тепло от гниющей соломы и дыхания умирающих. Она сбросила плащ. Под ним — ничего, кроме тонкой рубахи, прилипшей к потному телу. Грудь её тяжело вздымалась, соски тёмные, набухшие, как ягоды ежевики после дождя. На шее — первые признаки? Нет, просто тень.

— Ты боишься меня, монах? — спросила она, подходя ближе. Пальцы её коснулись моего ряса, скользнули ниже. — Или боишься себя?

Я схватил её за запястья. Кожа была горячей. Живой. В этом городе мертвецов это было самым сладким грехом.

Я повалил её на солому. Грубый монах, сорок лет, борода седая от пепла, и эта девка, едва ли двадцати. Мои губы впились в её шею, чувствуя пульс — быстрый, отчаянный. Руки мяли её груди, щипали, тянули соски, пока она не застонала — не от боли, а от той же ярости жизни, что кипела во мне.

— Грех... — пробормотал я, но уже стаскивал с себя рясу.

Она рассмеялась хрипло, как умирающая.

— Грех — это когда мы оставляем Бога одного в этом аду. А мы... мы хотя бы чувствуем.

Её ноги обвили мои бёдра. Я вошёл в неё резко, без пощады, как будто хотел пробить брешь в стене между жизнью и смертью. Она была мокрой, горячей, сжималась вокруг меня, словно пыталась удержать. Каждый толчок — это удар по чуме, по смерти, по молчанию Господа. Её ногти впивались в мою спину, оставляя кровавые полосы. Я кусал её плечо, пил солёный пот, смешанный с запахом кожи и дыма от костров за стеной.

Мы трахались, как звери. Как последние люди на земле.

Она кончила первой — выгнулась дугой, закричала так, что я зажал ей рот ладонью. Тело её содрогнулось, мышцы внутри сжались, выдавливая из меня семя. Я излился в неё глубоко, с рычанием, которое было скорее молитвой, чем стоном. Горячее, густое, живое.

Потом мы лежали, тяжело дыша. Чума снаружи стучала в ставни. Внутри — только запах секса и гниющего пергамента.

— Завтра я умру, — тихо сказала она, проводя пальцем по моему шраму на груди. — Но сегодня я была жива.

Я не ответил. Я взял перо и начал писать эту хронику.

За окном — крики. Кто-то тащит тело по мостовой. Колокола молчат уже неделю; звонари все мертвы. А я думаю о её теле. О том, как она двигалась подо мной, как принимала меня целиком, без стыда. В этом монастыре, где мы когда-то бичевали себя за одну мысль о женской груди, я наконец понял: плоть — это единственное, что осталось от Бога.

Брат Джованни сегодня кашлянул кровью. Завтра, наверное, и его в яму.

А я буду писать. И, если Лючия вернётся, снова грешить. Потому что в чумном городе молитва — это ложь, а ебля — правда.

Продолжение следует.