ГЛАВА XII

Anno Domini 1348, тринадцатый день от начала хроники.

Флоренция ночью была хуже, чем днём.

Днём город умирал на глазах, и это было страшно, но понятно, как страшен враг, которого видишь. Ночью город был мёртв уже, и мы шли среди мёртвых, как черви в трупе. Улицы, которые я знал с детства, были неузнаваемы. Тени лежали там, где не должно быть теней. Ставни хлопали на ветру, как крылья мёртвых птиц. Запах, который днём был силён, ночью стал плотным, осязаемым, как стена, сквозь которую приходилось пробиваться.

Я шёл первым. Ряса, капюшон, посох. За мной Гвидо с топором за поясом и мешком на спине. Потом Изабелла и Клара, рука в руке, как сёстры, как любовницы, как две женщины, которые держатся друг за друга, потому что больше не за что. Замыкала Виолетта, с корзиной и ножом Лючии, который она взяла из подвала, не спросив.

Мы шли вдоль Арно. Река была чёрной, как дёготь, и на поверхности её покачивались предметы, которые я не хотел рассматривать. Один раз Изабелла вскрикнула. Я обернулся. Она закрыла рот ладонью и сказала, тихо:

— Ребёнок. В воде. Младенец.

Никто не ответил. Мы шли дальше.

У Понте-Веккьо я остановился. Мост был цел, но лавки на нём были разграблены, двери выбиты, внутри чернота, и из одной лавки доносился звук, который я сначала принял за плач. Прислушался. Нет. Не плач. Храп. Кто-то спал в лавке мясника, среди обглоданных костей и мух. Живой. Нам повезло.

— Тише, — прошептал я. — По одному. Быстро.

Мы перешли мост гуськом, прижимаясь к стене, как тени. Виолетта шла последней, и я видел, как она переступает через тело, лежащее на мосту, не глядя вниз, с тем спокойствием, которое бывает у людей, видевших слишком много, чтобы смотреть ещё.

На другом берегу — Виа деи Бордони, узкая, тёмная, воняющая мочой и гнилью. Стены домов были скользкими, влажными, и под ногами хрустело то, что не хотелось определять. Клара шла уверенно, как будто знала каждый камень. Может, знала. Она выросла в этих улицах, в этом районе, в тени палаццо, которое было её домом и тюрьмой.

— Сюда, — сказала она. Свернула в переулок, настолько узкий, что мы шли по одному, плечами задевая стены. — Впереди двор. Через двор, к задней стене. Там дверь.

Двор был тёмным, квадратным, как колодец. Посередине колодец настоящий, каменный, с деревянным ведром на верёвке. Клара подошла к задней стене. Дверь, дубовая, окованная железом, с замком, который был старше всех нас.

— Свет, — сказала она.

Виолетта достала свечу, зажгла. Клара взяла её, поднесла к замку. Достала из волос шпильку, длинную, тонкую, железную. Вставила. Повернула. Нажала. Щелчок. Замок открылся, как пасть, из которой выпали зубы.

— Отец учил, — сказала Клара. Без улыбки. Без горечи. Просто факт. — На случай пожара. На случай бунта. На случай, если придётся бежать ночью с золотом и детьми. Он не успел. Но я успела.

Дверь открылась. За ней — лестница, каменная, крутая, уходящая вниз, в темноту. Запах: плесень, вино, старое дерево, сухой воздух. Запах подвала, который не открывали неделями.

— Я первый, — сказал Гвидо. Спустился, с топором в руке, осторожно, ступенька за ступенькой. Мы слышали его шаги, потом голос: — Чисто. Пусто. Сухо.

Мы спустились.

Подвал был большим, больше, чем я ожидал. Три комнаты, соединённые арками. Каменные стены, земляной пол, потолок такой низкий, что Гвидо пригибался. В первой комнате бочки с вином, десять или двенадцать, вдоль стены. Во второй мешки с зерном, связки сушёного мяса, корзины с солью, кувшины масла. В третьей пусто, только солома на полу и старый стол.

— Отец готовился к осаде, — сказала Клара. — Не к чуме. К войне. Семья Медичи всегда готовится к войне. Но чума оказалась быстрее армии.

Гвидо подошёл к бочкам. Постучал по одной костяшками. Звонкий, полный звук.

— Вино. Хорошее. Месяц, два, не испортится.

— Зерно? — спросила Изабелла.

Виолетта уже развязывала мешок. Сунула руку, достала горсть, понюхала.

— Ячмень. Чистый. Без плесени. Хватит на... — Она считала, шевеля губами. — На месяц. Если экономно. Полтора.

— Мясо? — спросил я.

— Копчёное, — ответила Виолетта. — Говядина. Твёрдая, как подошва. Но еда.

Мы стояли в подвале Медичи, в тайнике, который построил параноидальный купец для войны, а использовала его дочь для чумы. Ирония, которую оценил бы даже блаженный Августин.

— Здесь будем жить, — сказала Клара. — Подвал. Наверх не выходить, только за водой и за едой. Дверь запирать. Свечи жечь экономно. — Она посмотрела на меня. — Ты пишешь здесь. В третьей комнате. Стол есть. Свечи есть. Пергамент есть. Всё, что тебе нужно.

— Мне нужна тишина, — сказал я.

— Будет. После того, как все уснут.

Первая ночь в подвале Медичи. Мы ели. Копчёное мясо, жёсткое, солёное, с привкусом дыма и крови. Ячменная каша, которую Виолетта варила на маленьком жаровне, в железном котелке, который нашла в углу. Вино из бочки, красное, густое, терпкое, с запахом кожи и танина. Мы ели, как животные, молча, жадно, и еда была лучше любого причастия, которое я получал за сорок лет в Церкви.

После еды Клара показала мне тайник за камином. Не в подвале, наверху, в главном зале. Она поднялась одна, с фонарём, и вернулась с мешком, тяжёлым, со звоном. Остальное золото. Сто восемьдесят дукатов. Плюс то, что осталось от пяти, которые дала Виолетте. Итого сто восемьдесят два.

— Тела? — спросил Гвидо. — Наверху? Виолетта сказала, что в зале трое.

— Да, — ответила Клара. Лицо её было ровным, спокойным, но я видел, как дрогнула рука, когда она ставила мешок на стол. — Слуги. Джакомо, конюх. Паола, кухарка. И... Лоренцо. Управляющий. — Пауза. — Он учил меня читать. Первые буквы. «А», «Б», «В». — Она помолчала. — Нужно вынести их. Завтра. Днём. Нельзя жить в доме с мёртвыми.

— Я вынесу, — сказал Гвидо.

— Мы вынесем, — сказал я. — Вместе.

Лежали мы в первой комнате, на соломе, которую Виолетта натаскала из третьей. Вплотную, как сардины в бочке, как трупы в общей яме, только живые, тёплые, дышащие. Гвидо с одной стороны, я с другой, женщины между нами. Изабелла прижалась к Гвидо, Клара ко мне, Виолетта между ними, как прослойка, как клей, как сердце между лёгкими.

Я не спал. Слушал. Дыхание четверых, каждый со своим ритмом: Гвидо храпел, тихо, мерно; Изабелла дышала ровно, глубоко; Виолетта сопела, по детски; Клара дышала часто, поверхностно, как будто во сне бежала.

— Не спишь? — прошептала она.

— Нет.

— О чём думаешь?

— О Михаэле. Один, в монастыре. С лопатой.

— Он выбрал.

— Я знаю. Но чувствую себя предателем.

— Ты не предатель. Ты свидетель. Он сказал: слова остаются. Он прав. — Её рука нашла мою, в темноте, сжала. — Пиши, Лука. Сейчас. Пока не уснул. Пока помнишь.

Я встал. Тихо, стараясь не разбудить других. Перешёл в третью комнату. Зажёг свечу. Сел за стол. Перо, чернила, пергамент.

И написал то, что вы читаете.

Мы в подвале Медичи. Живые. Пятеро. В доме, где мертвы трое. В городе, где мертвы тысячи. Под небом, которое молчит. Но мы живы. И я пишу.

Михаэль остался. Лючия умерла. Бьянка спасена. Епископ идёт. Чума идёт. Время идёт. А я пишу.

Продолжение следует.