ГЛАВА VIII

Anno Domini 1348, девятый день от начала хроники.

Клара пришла не одна.

Я ждал у ворот с рассвета. Сидел на каменной скамье, укутавшись в рясу, смотрел, как туман ползёт по склону, как призрак, который потерял дорогу. Город внизу был серым, тише, чем обычно. Может, потому что половина жителей умерла за последнюю неделю, а те, кто остался, слишком слабы, чтобы кричать.

Она появилась из тумана, как видение. Но не одна. За ней, как тень, шла вторая фигура, высокая, в тёмном плаще с капюшоном.

— Брат Лука, — сказала Клара. Лицо бледное, глаза зелёные, но в них огонёк, которого не было вчера. Решимость. Или отчаяние. Иногда это одно и то же. — Это Виолетта. Служанка. Единственная, кто остался.

Виолетта откинула капюшон. Лицо смуглое, южное, с крупными губами и глазами цвета тёмного мёда. Волосы чёрные, густые, заплетённые в толстую косу, которая лежала на плече, как змея. Она была выше Клары, с плечами, которые говорили о работе тяжёлой, ежедневной: корчаги с водой, кадки с бельём, мешки с мукой. Тело не хрупкое, не изнеженное, а крепкое, как молодое дерево. Годы службы у Медичи вылепили из неё не посуду, а сосуд. Прочный, полногрудый, с бёдрами, которые могли выносить ребёнка и мешок муки одновременно.

— Она заражена? — спросил я.

— Нет, — ответила Клара. — И я нет. Мы заперлись в подвале палаццо, когда слуги начали умирать. Ели солонину и вино. Три недели. — Она протянула мне мешок, тяжёлый, со звоном. — Золото. Двести дукатов. Этого хватит, чтобы купить еду на месяц. Если найдём, кому платить.

Я взял мешок. Тяжесть легла на ладонь, тёплая, металлическая, реальная. Золото. В чумном городе оно было бесполезнее хлеба, но всё ещё власть. Власть купить, власть убедить, власть заставить.

Я повёл их в монастырь. Михаэль встретил у двери, молчаливый, сухой, с тем лицом из яблока, на котором ничего не читалось, кроме усталости. Он кивнул Кларе, Виолетте, без удивления, без вопросов. Он перестал удивляться. Удивление роскошь, которую чума отменила.

В трапезной я накормил их: лепёшки, конина, вино. Виолетта ела жадно, по звериному, с тем же голодом, что и Гвидо три дня назад. Клара медленно, аккуратно, отщипывая кусочки, поднося ко рту кончиками пальцев. Привычка. Аристократизм, который пережил чуму, но не пережил голода. Руки дрожали.

Гвидо сидел напротив. Смотрел на Виолетту. Не на Клару, на Виолетту. Я заметил. Изабелла, которая вошла с кувшином вина, тоже заметила. Их взгляды встретились на секунду, не больше, и Изабелла отвела глаза. Не ревность. Что то другое. Узнавание. Она видела, как мужчина смотрит на женщину, потому что сама была той, на которую смотрели.

Я спустился в подвал проверить Лючию. Она была между. Между бредом и ясностью, между жизнью и смертью, между «ещё здесь» и «уже нет». Лежала на спине, глаза открыты: левый чистый, правый кровавый. Дышала хрипло, с присвистом, но дышала. Бубоны все три лопнувшие, покрытые коркой, воняющие. Но не гниющие. Не расползающиеся. Как будто тело решило: нет, не сегодня.

— Клара пришла, — сказал я.

— Знаю. — Голос тихий, как шорох бумаги. — Слышу. Наверху. Голоса.

— Она принесла золото.

— Золото. — Лючия улыбнулась одной стороной рта. — Смешно. Золото. В чумном городе. Как гривна на свинье.

— Она красивая?

— Клара? — Пауза. — Не слышу, чтобы ты дышал иначе. Значит, красивая.

Я не ответил. Она знала. Она всегда знала.

— И вторая. Служанка. Виолетта. Ты слышал, как вошла?

— Слышал. Тяжёлые шаги. Сильная. — Пауза. — Гвидо смотрит?

— Да.

— А Изабелла?

— Да.

— Хорошо. — Лючия закрыла глаза. — Пусть смотрят. Пусть хотят. Пусть живут. Все. — Тишина. Потом едва слышно: — А я буду слушать. Сверху. Из подвала. Как слушала тогда. В первую ночь. Каждый стон. Каждый вздох. Это моя жизнь, Лука. Не та, что прошла. Та, что здесь. Сейчас. В звуках.

Я наклонился. Поцеловал её в лоб, горячий, сухой, с запахом лихорадки и уксуса. Она не открыла глаз. Только улыбнулась одной стороной.

Поднялся наверх.

Ближе к вечеру Михаэль ушёл копать. «За стеной шестеро ждут», сказал он и ушёл с лопатой, как солдат на войну, с которой не вернётся. Гвидо ушёл с ним помогать. Два мужчины, две лопаты, две ямы. Земля принимала мёртвых, а живые копали, потому что копать было единственным, что оставалось.

В монастыре остались четверо: я, Клара, Изабелла, Виолетта. И Лючия внизу, между.

Клара сидела в скриптории. Рассматривала пергаменты, мои пергаменты, мою хронику. Я увидел, как она водит пальцем по строкам, по моему почерку неровному, торопливому, с кляксами.

— Ты пишешь как бежишь, — сказала она, не поднимая головы.

— Так и есть.

— О чём?

— Обо всём. О чуме. О мертвецах. О... — Я замолчал.

— О женщинах, — закончила она. Не вопрос. Утверждение. Она подняла глаза, зелёные, холодные, но с трещиной, в которую просвечивало что то тёплое. — Я читала. Начало. «Я повалил её на солому». — Она произнесла это ровно, без осуждения, без усмешки. Как читают псалом. — Ты не жалеешь слов на плоть.

— Плоть единственное, что осталось.

— Нет. — Она встала. Подошла ко мне. Близко. Так близко, что я почувствовал её дыхание, тёплое, с запахом вина. — Осталось ещё это. — Она коснулась моего лба. Пальцы прохладные, тонкие, с мозолями на подушечках. От прялки? От узды? Нет, от стены. От стены подвала, которую она царапала три недели, запертая, пока мир умирал снаружи. — Разум. Память. Слова. Это не плоть. Это больше.

— Ты читала Августина? — спросил я.

— Я читала всё. Отец не верил в невежество женщин. У меня был учитель, доминиканец, брат Сильвестро. Он учил меня латыни, греческому, философии. — Она усмехнулась. — И ещё он учил меня другому. По ночам. В библиотеке. Не латыни.

Я посмотрел на неё. Она на меня. В её глазах не стыд. Не горечь. Спокойствие. Тот же покой, что и у Лючии, но другой природы. Лючия покорилась смерти. Клара покорилась жизни.

— Он был первым? — спросил я.

— Нет. Первым был отец. С тринадцати лет. — Она сказала это так. Просто. Как называют дату рождения. — Медичи. Вы понимаете? Медичи не верят в грех. Они верят в золото и в удовольствие. Отец считал, что тело дочери это актив. Как корабль, как склад. Он давал меня своим партнёрам. По ночам дверь открывалась и входил очередной купец из Брюгге или банкир из Сиены. — Она помолчала. — Я научилась получать от этого удовольствие. Не с каждым, но с некоторыми. Это защита. Единственная, которая была.

Я молчал. Горло сжатое, как кулак.

— Ты жалеешь меня? — спросила она. В голосе сталь.

— Нет.

— Хорошо. Потому что я не жалею себя. Я здесь. Живая. С золотом, с разумом, с телом, которое да, использовали, но которое всё ещё моё. И я решаю, кому его дать. — Пауза. — Впервые решаю сама.

Она стояла передо мной в рваном шёлке, с мозолями на пальцах, с телом, которое знало больше, чем большинство женщин узнают за всю жизнь. И в этом не порча, не грязь. В этом знание. Глубокое, тёмное, как колодезная вода, в которой отражается небо.

— Клара...

— Тсс. — Она положила палец мне на губы. Тот же жест, что делала Лючия. Но другие пальцы. Другой запах. Другой смысл. — Не говори. Ты писарь. Пиши. Но сначала почувствуй.

Она взяла мою руку. Положила себе на талию. Шёлк платья был тонкий, и под ним тепло, изгибы, живая плоть. Моя рука лежала на её талии, и я чувствовал, как она дышит ровно, глубоко, как человек, который привык контролировать тело.

— Изабелла, — позвала Клара. Не громко. Просто назвала имя.

Я обернулся. Изабелла стояла в дверях. Давно стояла, может, с самого начала. Лицо непроницаемое, но глаза живые, тёмные, с тем огнём, который я видел у Лючии. Не ревность. Не любопытство. Жажда. Тихая, голодная, женская.

— Подойди, — сказала Клара.

Изабелла подошла. Медленно. Как кошка, которая идёт на запах. Клара протянула ей руку, левую, пока моя лежала на правой талии. Изабелла взяла. Пальцы переплелись, тонкие Кларины с шершавыми Изабеллиными. Две женщины. Две руки. Два мира, которые в чумном городе слились в один.

— Ты знаешь, что он хочет? — спросила Клара Изабеллу.

— Знаю.

— И ты?

— И я.

Клара улыбнулась. Улыбка была как трещина на льду. Красивая и опасная.

— Тогда не будем терять время. Время роскошь. Даже для живых.

Она потянула за шнурок на платье. Шёлк скользнул, зашуршал, упал. Под ним рубаха, белая, тонкая, почти прозрачная. Тело проступало сквозь ткань, как рельеф сквозь туман: изгиб груди, тёмный кружок соска, ложбинка живота, линия бёдер. Она стояла не двигаясь, не прикрываясь, и в её неподвижности было больше эротики, чем в любом обнажении.

Изабелла подошла ближе. Встала за Кларой вплотную. Её руки легли на Кларины плечи, скользнули вниз, по рукавам рубахи, к кистям. Обняла со спины, прижавшись всем телом. Её грудь, полная, тяжёлая, вдавилась в Кларину спину, и Клара откинула голову, и её затылок лёг Изабелле на плечо, и волосы их смешались, каштановые и чёрные, как две реки, сливающиеся в устье.

Я смотрел. Не двигался. Не дышал. Две женщины, обнявшиеся, стоящие в полумраке скриптория, среди пергаментов и свечей, были образом, которого я не видел ни на одной фреске, ни в одном манускрипте. Это было за гранью искусства. За гранью греха. Где то в области, которую Церковь не картографировала, потому что боялась.

Клара повернула голову. Её губы нашли Изабеллины, мягко, невесомо, как мотылёк садится на лепесток. Поцелуй долгий, медленный, с языками, которые виднелись, розовыми, влажными, как бутоны, раскрывающиеся навстречу солнцу. Изабелла отвечала уверенно, с тем знанием женского тела, которое бывает только у женщин, которые познали мужчин и поняли, что мужчины не всё.

Кларины руки поднялись, легли Изабелле на затылок, погрузились в чёрные волосы, притянули глубже. Изабелла застонала. Тихо, коротко, как от боли. И я увидел, как её пальцы скользнули вниз, по Клариной рубахе, по животу, ниже, к краю ткани, и дальше, под неё.

Клара вздрогнула. Всё тело дрогнуло, как струна, и голова откинулась назад, и шея выгнулась, и на ней пульс, бьющий, видимый, быстрый. Губы раскрылись. Изабеллина рука двигалась медленно, под рубахой, между бёдрами, и Клара подавалась навстречу чуть чуть, ритмично, как прилив.

— Лука, — прошептала Клара. Моё имя в её устах, между стонами, звучало как заклинание. — Иди сюда.

Я подошёл. Встал перед ней. Её руки, дрожащие, горячие, легли мне на грудь, скользнули вниз, нашли край рясы. Потянули. Я поднял руки, рясь слетела через голову, и я стоял голый по пояс, с шрамами от Лючиных ногтей на спине, с крестом на груди, который висел на верёвке и болтался между ключицами.

Клара поцеловала меня. Губы полные, вкус вино и голод. Её язык проник в мой рот, и одновременно Изабеллина рука была между её ног, и Клара двигалась между нами: вперёд ко мне губами, назад к Изабелле бёдрами. Зажатая между двумя телами, между мужчиной и женщиной, между желанием и желанием, она двигалась, как маятник, как огонь, как дыхание.

Мои руки нашли её грудь под рубахой. Маленькую, упругую, с сосками, которые стояли, как камешки. Я мял жёстко, грубо, потому что нежность была не для этого, не для этого времени, не для этого места. Она застонала мне в рот, и Изабелла за ней, и их стоны слились, высокий и низкий, как две ноты в аккорде.

Рубаха Клары упала. Она стояла голая, между нами. Тело тонкое, стройное, с бледной кожей, которая не видела солнца неделями. Грудь маленькая, острая, с сосками цвета розовых лепестков. Живот плоский, с линией волосков, которые спускались от пупка, как ручей, к треугольнику, тёмному, аккуратному, как мазок мастера. Бёдра узкие, с выступающими костями, с родинкой на левом, как у Изабеллы. Совпадение? Или все женщины одинаковые, когда с них снимают шёлк и холст?

Изабелла тоже разделась. Два тела рядом. Разные и одинаковые: Клара бледная, тонкая, как тростинка; Изабелла смуглая, полная, как спелый плод. Две женщины. Две красоты. Два способа быть живой.

Клара опустилась на колени. Передо мной. Её руки скользнули по моим бёдрам, по рёбрам, вниз. Она взяла меня в рот не так, как Изабелла вчера: не технично, не уверенно, а голодно. Жадно. Как человек, который три недели был заперт в подвале и сейчас ест не хлеб, не мясо, а жизнь. Её рот был горячим, влажным, и язык двигался хаотично, страстно, то быстро, то медленно, то по головке, то по стволу, и её пальцы, тонкие, с мозолями, обхватывали основание, и она брала глубоко, до горла, и давилась, и отступала, и снова глубоко.

Изабелла встала за мной. Её тело прижалось к моей спине: грудь, живот, бёдра. Горячая, мягкая, как подушка из плоти. Её губы на моём плече, на шее, на ухе. Руки на груди, на животе, ниже. Одна рука обхватила меня поверх Клариных пальцев, и они двигали вместе, синхронно, женщина спереди и женщина сзади, рот и рука, тёплое и горячее, и я стоял, как столб, как свеча, как жертва на алтаре плоти, и не мог двигаться, только чувствовать.

— На пол, — прошептала Изабелла мне в ухо. — Ложись.

Я лёг. На спину, на холодные камни скриптория, среди разбросанных пергаментов. Клара надо мной. Она села верхом медленно, опускаясь, и я вошёл в неё, и она ахнула коротко, звонко, как струна лютни. Тесная. Мокрая. Горячая. Она была как Изабелла и не как Изабелла. Другой ритм, другая глубина, другая музыка. Она двигалась неторопливо, размеренно, как танцовщица, как наездница, и её бёдра качались вперёд и назад, вперёд и назад, и грудь её, маленькая, острая, поднималась и опускалась, и соски стояли, как бутоны.

Изабелла не осталась в стороне. Она села рядом на колени, лицом к Кларе. Их губы встретились надо мной, над моим телом, которое было внутри одной и под другой. Поцелуй долгий, глубокий, с языками, с прикусыванием губ, с тихими стонами, которые тонули друг в друге. Изабеллина рука легла Кларе на грудь, мяла, щипала сосок, тянула, и Клара ускоряла, бёдра двигались быстрее, ритм сбивался, и я чувствовал, как сжимаются мышцы внутри неё, как пульсирует, как набухает.

Потом Изабелла переместилась. Села мне на лицо, лицом к Кларе. Её бёдра по обе стороны моей головы, и между ними мокрое, горячее, открытое. Мой рот нашёл её губами, языком. Она была на вкус сладковато солёная, с запахом женщины, хлеба и пота. Я лизал медленно, вдоль складок, кругами, находя её, маленький, твёрдый, пульсирующий, и нажимал, и она подавалась вперёд к Кларе, и их губы встречались, и они целовались, и я был снизу, между ними, внутри одной и под языком у другой, и мир сузился до этого: до запаха, вкуса, тепла, влажности, до двух тел, которые двигались надо мной, как две планеты вокруг солнца.

Клара кончила первой. Молча, только дыхание остановилось, тело выгнулось, и мышцы внутри сжались так, что я не мог двигаться. Она падала медленно, как лист с дерева, и её руки легли Изабелле на плечи, и они замерли, обнявшись, сцепленные, две женщины на грани.

Изабелла следом. Мой язык на ней, глубокий, настойчивый, и она двигалась бёдрами, по моему лицу, и я чувствовал, как набухает, как твердеет, как содрогается, и потом волна, судорога, тихий крик, который Клара закрыла поцелуем.

Я последним. Клара почувствовала, поднялась, легла рядом, и Изабелла тоже легла, и две пары рук, четыре руки, восемь пальцев, взяли меня, и я излился на их пальцы, на животы, на бёдра, и они не остановились, продолжали двигать, медленно, выдавливая последнее, и я стонал, и они смеялись, тихо, хрипло, и их смех был как музыка, как колокол, как молитва.

Мы лежали. Втроём. На каменном полу скриптория, среди пергаментов, свечей и чернил. Три тела мокрые, тёплые, переплетённые. Руки, ноги, волосы, всё смешалось, и я не знал, где чьё дыхание, где чьё сердце.

— Вот, — сказала Клара тихо. — Вот это не грех. Это литургия. Только настоящая. Не та, которую служат в церкви.

— А какая? — спросил я.

— Плоти. Крови. Жизни. — Она повернула голову. Посмотрела на меня зелёными глазами, в которых больше не было холода. Только тепло. Тёмное, глубокое, как колодец, на дне которого не вода, а огонь. — Запиши это, Лука. Как литургию. С названиями частей. Kyrie. Gloria. Credo. Sanctus. Agnus Dei[1]. Пять частей. Пять движений. Пять раз жизнь.

Я не ответил. Не мог. Горло сжатое. Глаза мокрые. Не от слёз. От чего то, чему нет названия. От того, что бывает, когда тело и душа сливаются, и нет границы, и нет греха, и нет Бога, только жизнь, яростная, голодная, отчаянная.

Изабелла повернулась ко мне. Поцеловала мягко, в уголок рта.

— Ты не монах, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не писарь.

— Нет.

— Ты мужчина. Просто мужчина. И этого достаточно.

Внизу, в подвале, Лючия слушала. Я знал. Она лежала в темноте, между жизнью и смертью, и слушала каждый стон, каждый шёпот, каждый вздох. И улыбалась. Одной стороной рта. Той, которая ещё могла улыбаться.

Записывай, Лука. Kyrie eleison. Господи, помилуй. Но не Бога моли, а жизнь. Жизнь, которая течёт сквозь пальцы, как вода, как вино, как семя. Записывай, как две женщины целовались над тобой, как их тела двигались, как их стоны звучали высоким и низким, как два колокола. Записывай, потому что это хроника. Не грех. Не порнография. Хроника того, как люди молятся плотью, когда Бог молчит.

Чума подступала. Но мы молились.

[1] Господи. Слава. Верую. Свят. Агнец Божий.

Продолжение следует.