ГЛАВА IV

Anno Domini 1348, пятый день от начала хроники.

Лючия горела.

Я проснулся от её жара — как будто лежал рядом с углями. Кожа её была сухой, раскалённой и каждое дыхание сопровождалось свистом, словно внутри её грудной клетки кто-то точил нож. Бубон на скуле вырос за ночь — теперь он был размером с голубиное яйцо, тёмно-багровый, с жёлтой вершиной, которая вздрагивала при каждом вдохе. Второй бубон появился под мышкой — я увидел, когда она подняла руку, чтобы поправить волосы. Третий — в паху, в той самой ложбинке между бедром и лобком, которую я целовал вчера.

Бьянка не спала. Сидела в углу, обхватив колени, и смотрела на Лючию огромными глазами, в которых уже не было страха. Страх — это роскошь. Страх требует надежды. В глазах Бьянки не было ничего, кроме знания. Она уже видела, как умирают. Знала последовательность: жар, бред, кровь, тишина. Знала, что ничего нельзя сделать.

— Воды, — прохрипела Лючия.

Я поднялся, нашёл кувшин. Вода была тёплой, затхлой, но она жадно выпила, проливая себе на подбородок, на грудь. Рубаха намокла, прилипла к телу, и я увидел её соски — тёмные, втянутые, и вокруг них — первые пятна. Мелкие, как блошиные укусы, разбросанные по коже, как звёзды по небу, только чёрные. Чёрные звёзды на белом небе мёртвого тела.

— Бьянка, — позвала Лючия. Голос её был хриплым, но твёрдым. — Иди сюда.

Девочка подошла. Села рядом. Лючия взяла её за руку.

— Послушай. Сегодня ты уйдёшь. Брат Лука отведёт тебя к сёстрам в Санта-Мария-Новелла. Ты будешь жить. Понимаешь?

— Нет. — Бьянка отрицательно покачала головой. Упрямо, яростно, как взрослые качают, когда уже нечего терять. — Не уйду.

— Бьянка...

— Нет! — Голос девочки сорвался на крик. — Ты сказала — останемся вместе! Ты сказала!

Лючия закрыла глаза. Слёзы — нет, не слёзы. Глаза её были сухими, лихорадка выпила всю влагу, но лицо исказилось так, как искажается от слёз.

— Я соврала, — сказала она тихо. — Я много лгала. Это моя работа — лгать. Но сейчас я не вру: ты уйдёшь. Ты будешь жить. А я... — Она усмехнулась, криво, через распухшую щеку. — А я наконец-то отдохну.

Бьянка бросилась к ней, обняла, вцепилась, как кошка. Лючия гладила её по голове, и пальцы её дрожали, но голос — нет.

— Хватит, — сказала она наконец. — Хватит, маленькая. Иди. Собери вещи. У тебя ничего нет? Ну и хорошо. Легче идти налегке.

Бьянка поднялась. Лицо мокрое, губы дрожат, но — послушалась. Поднялась по лестнице. Я слышал её шаги наверху — тихие, быстрые, как шаги мышки.

Лючия повернулась ко мне.

— Теперь — ты.

— Что?

— Ты. Подойди.

Я подошёл. Она сидела на соломе, мокрая от пота, с бубонами на скуле, под мышкой, в паху. Чумная королева на троне из гниющего тростника. И всё равно — или именно поэтому — я хотел её. Не так, как хотел вчера, нежно, отчаянно. По-другому. С тоской, от которой ломило кости.

— Я хочу, чтобы ты взял меня, — сказала она. — Ещё раз. Пока я ещё... пока могу.

— Ты больна.

— Я умираю. Это разные вещи, монах. Больная — это та, у которой есть будущее. Умирающая — это та, у которой есть только сейчас.

Она потянула меня за рукав рясы. Я опустился рядом. Она положила мою руку на свою грудь — туда, где под рубахой билось сердце. Быстрое, неровное, как стук копыт лошади на булыжнике.

— Чувствуешь? — спросила она.

— Чувствую.

— Это жизнь, Лука. Не Бог. Не молитва. Не причастие. Вот это — жизнь. И я хочу, чтобы ты взял её. Пока она ещё здесь.

Она поцеловала меня. Губы её были сухими, потрескавшимися, горячими — но язык, язык был живым, влажным, настойчивым. Он ворвался мне в рот, как вор в дом и я ответил — сначала осторожно, потом жадно, потому что понял: это последний поцелуй. Может быть — последний в моей жизни.

Я стянул с неё рубаху. Тело её изменилось за сутки — ещё больше исхудало, рёбра проступали резче, но грудь, маленькая, острая, с потемневшими сосками, была всё той же, и живот, плоский, с дорожкой волосков ниже пупка, всё ещё был её животом, Лючиин живот, по которому я размазывал семя вчера. Бубон в паху — тёмный, вздутый — красовался между бедром и лобком, как грязная печать. Я наклонился и поцеловал его.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Целую твою смерть. Чтобы она знала — я не боюсь.

Она засмеялась — кашлем, хриплым, мокрым, но смехом. И потянула меня вниз.

Я лёг на неё — осторожно, стараясь не давить, чувствуя, как её кости упираются в мои, как острые камни. Она обхватила меня ногами — слабо, лихорадка уже забирала силы, но обхватила, вцепилась лодыжками в мои бёдра. Руки её скользнули мне под рясу, по спине, по шрамам, которые она оставила в первый раз, и пальцы её впились в кожу — слабо, но впились.

— Внутрь, — сказала она. — Пожалуйста. Внутрь.

Я вошёл в неё. Она была мокрой — не так, как вчера, не от похоти, а от жара, тело её сочилось лихорадкой, — но мышцы внутри всё ещё сжимались, всё ещё жили. Я двигался медленно, почти неподвижно, чувствуя каждый миллиметр её, каждое сокращение, каждую дрожь.

Это не было сексом. Я не знаю, как это назвать. Прощанием? Молитвой? Клятвой? Мы двигались вместе — медленно, тяжело, как две тени, сливающиеся в сумерках. Её глаза были открыты. Она смотрела на меня, не отрываясь, и в тёмных зрачках её я видел отражение свечи — два маленьких огонька, которые дрожали, но не гасли.

— Лука, — прошептала она. — Лука, Лука, Лука.

Моё имя в её устах — не «брат», не «монах», а просто имя, — звучало как музыка, которой я никогда не слышал. Как псалом, написанный не для Бога, а для людей. Для двух людей на соломе в чумном городе.

Я ускорился. Не мог иначе — тело взяло верх, как всегда, как в первый раз, и я толкался в неё глубже, сильнее, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как дрожит, как её дыхание сбивается. Лихорадка и возбуждение сплелись в ней — она горела снаружи и изнутри, и я горел вместе с ней, и мы были двумя кострами, которые сливаются в один, чтобы потом погаснуть вместе.

Она кончила — тихо, без крика, только слёзы хлынули из сухих глаз, и тело её выгнулось подо мной, как мост, и мышцы внутри сжались так, что я не мог двигаться. Я излился в неё — глубоко, с рычанием, с проклятием, с благодарностью. В ней. В саму её болезнь, в её смерть, в её жизнь.

Если Бог существует — пусть Он увидит это. Пусть увидит, как Его монах изливает семя в умирающую женщину в подвале монастыря, и пусть скажет, что это грех. Я плюну Ему в лицо.

Мы лежали. Я не вышел — остался в ней, чувствуя, как уменьшается моя плоть, размягчается, но всё ещё держится, как якорь. Её дыхание выравнивалось — или мне казалось. Лихорадка пульсировала в ней, как второе сердце, и я чувствовал её жар всем телом.

— Спасибо, — сказала она. Слово было странным. Маленьким. Недостаточным.

— Не за что.

— Нет. За всё. За то, что не побежал. За то, что остался. За то, что был внутри меня, когда смерть была внутри меня тоже. — Она помолчала. — Знаешь, что я чувствовала? Когда ты был внутри? Что я не одна. Что кто-то занимает место рядом со смертью. И смерть отступает. На четверть часа. На полчаса. Неважно. Отступает.

Я поднялся. Оделся. Она тоже натянула рубаху — медленно, с трудом, каждое движение стоило ей усилия. Бубон под мышкой задел ткань, и она зашипела от боли.

— Отведи Бьянку, — сказала она. — Сейчас. Пока я ещё могу лежать одна.

— Я вернусь.

— Знаю.

Я поднялся наверх. Бьянка сидела у двери скриптория, обхватив колени. Лицо каменное. Глаза сухие. Она уже вылакала всё, что могла, и теперь была пустой, как кувшин, из которого вылили воду.

— Идём, — сказал я.

Мы вышли из монастыря. Я держал её за руку — маленькую, грязную, холодную. Спускались с холма. Улицы были те же — тела, вонь, мухи. Но я шёл и видел другое. Видел Лючино тело подо мной, её глаза, её слёзы. Видел бубон, который я поцеловал. Чувствовал на губах вкус её лихорадки — горький, металлический, как кровь.

У ворот Санта-Мария-Новелла меня встретила сестра Клара — пожилая, сухая, с лицом, вырезанным из дерева. Она посмотрела на Бьянку, потом на меня.

— Заражена? — спросила она.

— Нет.

— Ты?

— Не знаю. Наверное.

Она кивнула. Взяла Бьянку за руку. Девочка обернулась, посмотрела на меня. Не простилась. Не заплакала. Просто смотрела — долго, не отрываясь, — а потом повернулась и ушла.

Я стоял у ворот. Солнце было высоко — белое, мертвенное, как глаз мертвеца. Над городом — дым. Всегда дым.

Вернулся в монастырь. Спустился в подвал.

Лючия лежала на соломе. Глаза открыты. Она улыбалась — или пыталась, распухшая щека не давала.

— Вернулся, — сказала она.

— Обещал.

— Бьянка?

— У сестёр. Жива.

— Хорошо.

Она закрыла глаза. Я сел рядом. Взял её за руку. Горячая, как уголь. Пульс — быстрый, неровный, как бег крысы по перекрытию.

Я не молился. Я сидел и слушал, как она дышит. Каждый вдох — победа. Каждый выдох — отсрочка.

Пишу это потом, ночью, при свете новой свечи. Рука дрожит. Чернила плачут на пергаменте. Лючия спит — или бредит, я не могу отличить. Она шепчет имя. Не моё. Не отцово. Чужое. Может быть, своё собственное — потому что кто лучше неё знает, что она теряет?

Чума подступала. Но ещё не взяла.

Продолжение следует.