ГЛАВА V

Anno Domini 1348, шестой день от начала хроники.

Лючия бредила.

Это началось под утро. Сначала — слова, тихие, бессвязные, как обрывки псалма, который забыли наизусть. Потом — имена. Пьетро — отец. Марко — подмастерье, первый. Никколо — кожевник с Виа Маджо, женатый, сорок лет, дукат за раз. Имена её мужчин, как чётки, как бусины на нити греха, и она перебирала их в бреду, перебирала губами, потрескавшимися, кровоточащими.

А потом — моё имя.

— Лука. Лука, не уходи. Лука, мне холодно. Нет — жарко. Нет — холодно. Лука...

Я сидел рядом. Менял тряпки на лбу — мокрые, прохладные, которые нагревались за минуты, словно клали их на плиту. Поил водой — по капле, по две, чтобы не подавилась. Бубон на скуле лопнул ночью. Я услышал — влажный хлопок, как когда давишь нарыв, и потом — запах. Сладковатый, густой, тошнотворный, как гниющее мясо в летний зной. Гной — жёлтый, с прожилками крови — потёк по щеке на солому. Я вытирал. Терпеливо. Как мать вытирает ребёнку нос.

Бубон под мышкой тоже лопнул к рассвету. Я не видел — почувствовал. Запах стал сильнее, и Лючия закричала во сне — коротко, резко, как животное в капкане. Я разрезал рубаху ножом, который она украла из кельи Джованни. Ткань присохла к коже, и когда я отдирал её, Лючия застонала, но не проснулась. Под мышкой — кратер. Чёрный, с гноем, с кровью, с чем-то жёлто-зелёным, что не было ни кровью, ни гноем, а было самой чумой, её плотью, её присутствием в теле.

Я промыл рану уксусом. Лючия дёрнулась, как от удара. Но не проснулась.

Третий бубон — в паху — ещё не лопнул. Он был огромным, размером с кулак, багровым, с чёрными прожилками, расходящимися от центра, как щупальца. Я смотрел на него и думал: вот она, география смерти. Карта, на которой отмечены пункты, которые чума берёт один за другим. Скула — пала. Подмышка — пала. Пах — осаждён. Что дальше? Лёгкие? Сердце? Мозг?

Днём пришёл Михаэль. Спустился в подвал, остановился у двери. Посмотрел на Лючию — на бредущую, мокрую от пота и гноя, с разрезанной рубахой и открытым телом, на котором смерть уже расставила свои знаки. Он не поморщился. Не перекрестился. Просто стоял.

— Сколько? — спросил он.

— Не знаю. День. Может, два.

— Я прочту «Commendatio animae»[1], когда придёт время.

— Не надо.

Михаэль посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

— Как хочешь. — Он поставил у двери миску с похлёбкой и кувшин вина. — Ешь. Ты не ел со вчера.

— Не хочу.

— Это не просьба, Лука. Это приказ. От человека, который старше тебя на двадцать лет и закопал больше тел, чем ты видел в жизни. Ешь.

Он ушёл. Я ел. Похлёбка была безвкусной — вода, ячмень, соль, — но тело взяло своё, и я съел всё, обжигаясь, давясь. Запил вином. Кислое, молодое, из монастырского погреба. Последний урожай — виноградников больше некому было собирать.

После полудня Лючия очнулась. Не проснулась — именно очнулась, вынырнула из бреда, как ныряльщик из воды. Глаза её были ясными. Впервые за сутки — ясными.

— Который час? — спросила.

— После полудня. Шестой день.

— Шестой. — Она помолчала. — Значит, я ещё держусь.

— Держишься.

— Бьянка?

— У сестёр. Жива.

— Хорошо. — Она попыталась улыбнуться. Губа треснула, выступила кровь. Она облизнула её — машинально, как собака. — Лука, принеси мне зеркало.

— Зеркало?

— Да. Стальное. У приора в покоях. Он заперся, но дверь слабая — ты выломаешь.

— Зачем тебе зеркало?

Она посмотрела на меня. В глазах её — спокойствие, которое страшнее крика.

— Я хочу увидеть своё лицо. Последний раз. Хочу знать, на что я буду похожа, когда умру.

Я пошёл. Поднялся на второй этаж, к покоям приора. Дверь была заперта — дубовой балкой, изнутри. Я постучал. Тишина. Постучал снова.

— Брат Антонио! — позвал я. — Это Лука. Откройте.

Тишина. Потом — звук. Тихий, мокрый. Как будто кто-то возится в воде. Я приник к двери ухом. Возня. И запах — тот самый, сладковатый, жирный, который я уже знал слишком хорошо.

Приор был мёртв. Наверняка — уже несколько дней. Запёрся в своих покоях, как сказал Джованни, и умер там, один, в окружении своих книг и амбаров с провизией. Я выломал дверь плечом — балка поддалась, петли скрипнули.

Покой приора был разгромлен. Не грабителями — самим Антонио. В бреду, должно быть, он метался по комнате, опрокидывая мебель, разрывая книги. Пергаменты на полу — разорванные, растоптанные. Кадильница опрокинута, пепел рассыпан по полу, как серый снег. А в углу, на кровати, — приор Антонио. Голый. Раздутый. Бубоны по всему телу — не три, не четыре, а десятки, чёрные, слившиеся в одно пятно, как континент на карте. Лицо — не лицо, а маска смерти: чёрная, блестящая, без черт. Он умер, задыхаясь в собственном гное.

Я нашёл зеркало на столе. Стальное, в серебряной оправе, — роскошь, которую приор позволял себе, несмотря на обет бедности[2]. Взял его. Поднёс к лицу — увидел себя. Борода седая, глаза ввалившиеся, кожа серая. Я выглядел как мертвец, который не знает, что он мёртв.

Вернулся в подвал. Дал Лючии зеркало.

Она подняла его. Долго смотрела. Пальцы её дрожали, но лицо — нет. Лицо было спокойным. Она изучала себя, как изучают незнакомца, — внимательно, без отвращения, без жалости. Бубон на скуле — лопнувший, кратер с гноем. Пятна — чёрные, рассыпанные по шее, по груди. Губы — потрескавшиеся, с запёкшейся кровью. И глаза — живые. Лихорадочно блестящие, но живые.

— Ну вот, — сказала она наконец. — Вот я. Не очень красивая, а?

— Ты прекрасна.

Она фыркнула — и тут же закашлялась. Кашель был долгим, мокрым, и когда она убрала руку ото рта, на ладони была кровь. Тёмная. Почти чёрная.

— Лёгкие, — сказала она, глядя на кровь. Спокойно. Как врач, ставящий диагноз. — Значит, недолго.

— Лючия...

— Не надо. Не надо моего имени с этим тоном. Как будто ты хоронишь меня заранее. Я ещё здесь. — Она подняла зеркало, снова посмотрела. — Знаешь, что я вижу? Вижу женщину, которая прожила двадцать лет. Которая работала в дубильных чанах с восьми. Которая спала с мужчинами за деньги и без денег. Которая заразилась чумой и умирает в монастыре на соломе. Которая трахалась с монахом — дважды — и не жалеет. Ни о чём. Ни о ком. — Она опустила зеркало. — Кроме одного. Кроме того, что не успела.

— Чего?

— Не знаю. — Она закрыла глаза. — Может быть — любить. По-настоящему. Не за дукат. Не от отчаяния. Просто — любить. Я думала, что не умею. А потом ты обнял меня — вчера, или позавчера, я уже путаю дни — и я подумала: может быть, умею. Может быть, просто не было того, с кем.

Я не ответил. Не потому что не хотел — потому что горло сжалось, и слова застряли, как кость.

Она протянула руку. Я взял. Горячая, сухая, с пальцами, которые уже слабели, как ветви старой оливы.

— Лука.

— Да.

— Когда я умру — а я умру, не спорь, — запиши всё. Как я пахла. Как двигалась. Как стонала. Как ела сыр и пила воду. Как смеялась — кашлем, но смеялась. Всё. Чтобы я осталась. Не здесь. — Она показала на тело. — Здесь. — Она показала на пергамент на столе.

— Останешься, — сказал я. — Клянусь.

— Не клянись. Клятвы — для тех, кто верит в будущее. Просто — сделай.

Вечером бред вернулся. Она звала мать — женщину, которой никогда не знала, которая умерла, рожая её. Звала по имени — Катерина, Катерина — и голос её был детским, тонким, не её. Потом — снова имена мужчин. Потом — моё. Потом — тишина.

Я сидел и писал. При свече, которая чадила, бросая тени на стены. Писал о ней. О теле, которое гниёт заживо. О бубонах, которые лопаются, как нарывы на сердце мира. О руке, которую я держал, — горячей, сухой, живой, ещё живой.

Господи, если Ты взял всех — братьев, приора, город — возьми и меня. Но оставь её. Хотя бы на день. Хотя бы на час. Я хочу, чтобы она увидела утро. Хочу, чтобы она выпила воды и сказала: «Холодная». Хочу, чтобы она улыбнулась — не через боль, не через бред, а просто — улыбнулась.

Но Ты не слушаешь. Ты никогда не слушал. Ты — глухой Бог глухого неба.

[1] «Commendatio animae» — «Recommendatio animae», молитва препоручения души умирающего Богу. Один из последних обрядов католической литургии смертного часа. Брат Лука отказывается от неё — молчаливый разрыв с Церковью.

[2] Обет бедности — один из трёх монашеских обетов (наряду с послушанием и целомудрием). Стальное зеркало в серебряной оправе — очевидное нарушение, характерное для высшего духовенства XIV века, нередко жившего в роскоши, недоступной мирянам.

Продолжение следует.