ГЛАВА X

Anno Domini 1348, одиннадцатый день от начала хроники.

На рассвете пошёл дождь.

Первый за месяц. Небо раскрылось, как рана, и вода полилась на Флоренцию, на мёртвые крыши, на мёртвые улицы, на мёртвых собак в канавах. Она смывала грязь, кровь, гной, запах. Она пахла железом и небом, и я стоял во дворе монастыря, голый по пояс, и подставлял лицо каплям, и они были холодными, чистыми, живыми.

Михаэль вышел из своей кельи. Посмотрел на меня. Посмотрел на небо. Сказал:

— Колодец наполнится.

И ушёл. Копать. Всегда копать.

Я умылся. Оделся. Спустился в трапезную. Вчерашняя ночь была как сон: солома на полу, пятна вина, соломенные маты, разбросанные одежды. Запах стоял густой, тяжёлый, смешанный: пот, семя, женщины, мужчины, вино. Запах жизни, которая прорвалась сквозь смерть, как трава сквозь трещину в камне.

Гвидо сидел у окна. Одетый. Чистый. Лицо его было спокойным, не опухшим, не красным. Вчерашние слёзы высохли. Вчерашнее вино выветрилось. Он чинил башмак. Тот же, вчерашний. Сучковатая игла, дратва, воск. Руки двигались уверенно, точно. Сапожник. Мир рушился, а он чинил башмак.

Я сел напротив. Мы смотрели друг на друга. Между нами стояло то, что было ночью: тела, руки, рты, общее дыхание. И — тишина. Не неловкая. Не тяжёлая. Тишина двух мужчин, которые знают друг о друге то, чего не знают жёны, исповедники, матери. Тишина близости, которая не нуждается в словах.

— Лука, — сказал он, не отрываясь от работы.

— Да.

— Я никогда... с мужчиной... не...

— Я знаю.

— И не хочу. Не так. Не... — Он запнулся. Игла замерла. — Но вчера... когда ты был... рядом... внутри... я чувствовал тебя. Не как мужчину. Не как женщину. Как... человека. Как тепло. Как второе сердце.

— Я тоже.

— Это грех?

— Не знаю. Возможно. Но если грех чувствовать человека рядом, в темноте, в чуме, когда всё рушится, то я не знаю, что такое добродетель.

Он кивнул. Медленно. Игла вошла в кожу, дратва протянулась, скрипнула. Он чинил. Я молчал.

— Изабелла, — сказал он через минуту. — Она... ей это нужно. Не секс. Нет. Ей нужно знать, что она живая. Что её тело её. Что она решает. Агосто забрал у неё это. Забрал на годы. Теперь она забирает обратно.

— Я вижу.

— Не обижайся, если она придёт к тебе. Или к Кларе. Или к Виолетте. Или ко всем сразу. Это не про тебя. Это про неё. Про её свободу.

— Я не обижаюсь.

— Хорошо. — Он откусил дратву. Посмотрел на башмак. Кивнул. Готов. Один башмак в чумном городе. Маленькая победа.

Женщины вышли к полудню. По одной. Сначала Виолетта. Молчаливая, спокойная, с косой, переброшой через плечо. Она несла кувшин воды и лепёшки. Поставила на стол. Кивнула мне. Кивнула Гвидо. Села. Ела.

Потом Клара. Бледная, тонкая, с тёмными кругами под зелёными глазами. Но в этих глазах огонь, который не погас. Она села рядом со мной, положила голову мне на плечо. Не сказала ни слова. Просто сидела. Дышала.

Изабелла вышла последней. Остановилась в дверях. Смотрела на нас: на меня с Кларой на плече, на Гвидо с башмаком, на Виолетту с лепёшкой. Пятеро людей в трапезной монастыря, которые вчера любили друг друга так, как будто завтра не существует. Потому что его и не существует.

— Есть хочу, — сказала она.

Села. Ела. Мы все ели. Молча. Дождь стучал по крыше, как пальцы по барабану, и этот звук был музыкой, лучше любой лютни, лучше любого органа. Вода. Жизнь. Небо ещё не отвернулось от нас.

После еды Клара разложила на столе золотые дукаты. Двадцать штук, блестящих, тяжёлых. Остальные сто восемьдесят спрятаны в мешке, в подвале, за бочкой.

— Нам нужно решить, — сказала она. Голос ровный, деловой, как у купца на бирже. — Золото бесполезно, если мы не выйдем в город. Еды хватит на три дня. Воды, благодаря дождю, на неделю. Но нужна соль, масло, зерно. И дерево. И одежда. И, может быть, лекарство.

— Лекарства нет, — сказал Михаэль. Он стоял в дверях, с лопатой, мокрый. Дождь стекал с его седых волос на плечи. — Я был в городе. У аптекаря на Виа деи Спекиали[1]. Мёртв. Все мертвы. Лавки закрыты или разграблены. Есть один, на углу Мерканто-Веккьо[2], который ещё торгует, но цены безумные. Дукат за горсть соли. Два за кувшин масла.

— У нас есть дукаты, — сказала Клара.

— У нас есть двести дукатов. На месяц. Может, на два. Если тратить умно. — Михаэль повесил лопату на гвоздь. — Но золото привлекает. В городе полно мародёров. Банды. Вооружённые. Грабят мёртвых, убивают живых. Если узнают, что у нас деньги...

— Не узнают, — сказал Гвидо. — Мы будем ходить по одному. Не вдвоём, не втроём. По одному. Меняться. Сегодня я, завтра Лука, послезавтра Клара.

— Женщина не может ходить одна, — сказал Михаэль.

— Может, — ответила Клара. — Я ходила вчера через весь город. Никто не тронул. Люди слишком заняты смертью, чтобы думать о живых.

— Не все, — сказал Михаэль.

— Я пойду, — сказала Виолетта. Первый раз за день заговорила. Голос низкий, спокойный. — Я служанка. Я привыкла ходить на рынок, торговаться, носить. Я знаю, где что лежит, кто что продаёт. И меня не заметят. Служанка с корзиной. Обычное дело.

Гвидо посмотрел на неё. Она на него. Между ними вспыхнуло что то, быстрое, как молния. Не похоть. Признание. Он видел в ней не тело, с которым спал, а человека, который умеет делать то, чего он не умеет. Она видела в нём то же.

— Хорошо, — сказал я. — Виолетта идёт завтра. С корзиной и пятью дукатами. Покупает соль, масло, зерно. Если найдёт сухофрукты или сыр, берёт. Мы составим список. Каждый ходит в город по очереди. Никому не говорим, где живём. Никому не показываем золото.

— А если нападут? — спросил Гвидо.

— Нападут, отдай корзину. Не отдавай жизнь, — сказал Михаэль.

Тишина. Дождь стучал. Мы смотрели друг на друга, пятеро живых и один старый монах, который стоял у двери мокрый и усталый, как пророк, которого никто не слушает, но все слышат.

— Есть ещё одно, — сказал Михаэль. — Вчера, когда копал, нашёл брата Сильвестро. Доминиканца. Он лежал за стеной, в канаве. Мёртвый. Уже три дня, может, четыре. Его послали из Санта-Мария-Новелла к нам, с посланием. Он не дошёл. — Михаэль достал из складок рясы свиток, мокрый, грязный. — Послание.

Я взял свиток. Развернул. Чернила расплылись, но слова читались. Латынь. Неровный почерк, торопливый.

«Братьям монастыря Святого Августина. Епископ Флорентийский[3] повелевает: все монастыри, пострадавшие от мора, подлежат очистке. Братья, способные к труду, должны явиться в Санта-Мария-Новелла для нового послушания. Больные и заражённые да будут изолированы. Имущество монастыря подлежит описи и передаче епархии. Дано в день Святого Лаврентия, anno Domini 1348».

Я прочитал вслух. Тишина.

— Очистка, — сказал Гвидо. — Что это значит?

— Значит, придут, — сказал Михаэль. — Опишут. Заберут. Выгонят. Или оставят умирать.

— Они могут это сделать? — спросила Изабелла.

— Они Церковь. Они могут всё. — Михаэль сел на скамью. Старые кости хрустнули. — Епископ сидит в своём дворце, окружённый стражей, и издаёт указы. Он не знает, что здесь происходит. Не знает, что приор мёртв, что братья мертвы. Для него мы точка на карте. Единица. Число.

— А мы? — спросила Клара. — Женщины? Нас тоже?

— Нас выгонят, — сказала Изабелла. — Или хуже.

— Или оставят, — сказала Виолетта. — Если заплатим.

Все посмотрели на неё. Она сидела, спокойная, с куском лепёшки в руке, и жевала медленно.

— Заплатим епископу, — продолжила она. — Или тому, кто придёт вместо него. Десять дукатов, двадцать. Церковь любит золото больше, чем Бога. Я служила у Медичи. Я знаю, как это работает. Золото открывает двери, которые молитва не откроет.

— Это симония[4], — сказал Михаэль. Голос ровный, без осуждения. Просто факт.

— Это жизнь, — ответила Виолетта. — А симония — слово. Слова мертвы. Золото живо.

Михаэль посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул. Один раз. Как человек, который сдался, но не проиграл.

— Решайте, — сказал он. — Я стар. Я буду копать. Молиться, если смогу. Решения ваши. Я не буду мешать. Но если придут, я встречу их у ворот. Один. С лопатой. — Он встал. Взял лопату. Ушёл.

Дождь усилился. Вода текла по двору, как река, смывая грязь, кровь, остатки соломы. Я стоял у окна и смотрел, как Михаэль копает. Старый человек, под дождём, в мокрой рясе, с лопатой, которая входила в землю с хрустом. Он копал не яму. Он копал траншею. Вокруг монастыря. Ров. Защиту.

— Он сумасшедший, — сказал Гвидо.

— Он живой, — сказала Клара.

Вечером я спустился в подвал. Один. К тому месту, где лежала Лючия. Солому сменили, пол вымыли, но я всё ещё чувствовал её. Не запах. Присутствие. Тонкое, как нить, как дыхание, как тень, которая остаётся на стене после того, как свеча погасла.

Я сел на пол. Закрыл глаза. Вспоминал. Её тело. Её бубоны. Её смех, который был кашлем. Её руку, горячую, костлявую, которая лежала на моей груди. Её слова: «Сегодня я была жива».

Лючия. Я записываю. Как обещал. О тебе. О том, как ты пахла. О том, как двигалась. О том, как стонала. О том, как ела сыр и пила воду. О том, как смеялась. О бубоне, который я поцеловал. О руке, которую я держал. О пальцах, которые разжались. Об глазе, который я закрыл ладонью.

Ты умерла. Но ты здесь. В словах. В чернилах. В пергаменте. В моей руке, которая держит перо. Ты здесь.

А мир снаружи рушится. Епископ шлёт указы. Мародёры бродят по улицам. Дождь смывает мёртвых в Арно. Михаэль копает ров. Гвидо чинит башмаки. Женщины готовятся к завтрашнему дню. А я сижу в подвале, где ты умерла, и пишу. Потому что ты попросила. Потому что это единственное, что я могу. Писать. Быть свидетелем. Быть голосом тех, кого чума лишила голоса.

Чума подступала. Епископ подступал. Мир подступал. Но мы были. И я записывал.

Я поднялся. Взял чистый пергамент. Новое перо. Свечу, которая не чадила. И начал писать главу, которую вы сейчас читаете.

Дождь стучал по крыше. Михаэль копал. Гвидо чинил. Женщины спали. А я писал.

Anno Domini 1348. Монастырь Святого Августина. Брат Лука, бывший монах, бывший писарь, бывший человек. Ныне — свидетель. Пишет хронику чумы. О мёртвых. О живых. О плоти, которая гниёт. О плоти, которая любит. О Боге, который молчит. О людях, которые не сдаются.

[1] Виа деи Спекиали — улица аптекарей во Флоренции (от итал. speziale — аптекарь). Находилась вблизи mercato Vecchio, старого рынка. Аптекари в средневековой Флоренции были не только продавцами лекарств, но и первыми фармацевтами и химиками.

[2] Меркато-Веккьо — Старый рынок, центр торговой жизни Флоренции. Находился на месте современной площади Пьяцца делла Репубблика. Был снесён в XIX веке при реконструкции города. В XIV века здесь шла оживлённая торговля продовольствием, тканями, утварью.

[3] Епископ Флорентийский — в 1348 году епископскую кафедру Флоренции занимал Филиппо дельи Антелминелли (ум. 1357), представитель знатного луккского рода. Реальная историческая фигура, о деятельности которого в период чумы известно немногое.

[4] Симония — продажа и покупка церковных должностей, таинств и благодати. Названа по имени Симона Волхва, пытавшегося купить у апостолов дар Святого Духа. одно из наиболее распространённых преступлений католической церкви XIV века, несмотря на формальное осуждение.

Продолжение следует.