— На, прими свои витаминки. Мы почти на месте. — СиДжей протянула мне ещё две таблетки, и я запила их водой. Впереди уже показался стадион — то, чего я страшилась с того самого момента, как мы выехали из отеля. Я знала, что они что-то задумали с футбольным матчем, — просто заставили меня прождать весь день, прежде чем подтвердить это. Был уже второй час, игра давно началась. Как бы мне хотелось сейчас остановить время. Вскоре мы подъехали к стадиону «Отзен», и я поняла, что огромная парковка вокруг него забита машинами до отказа. Вокруг ещё бродило полно народу, когда мы подкатили к парковщику.

— Извините, мэм. Тут всё забито, — сказал пожилой чернокожий мужчина Эмили, когда та опустила стекло.

— О, мы «Кул Гёрлз». Нас ждут, — ответила ему Эмили с приветливой улыбкой.

— А-а, — протянул мужчина, видимо, поняв, что это значит. Потом перевёл взгляд на меня и сказал: — Да, мне про вас говорили. Проезжайте.

Он отошёл от машины, поднял шлагбаум, и мы проехали. И снова люди заранее знали, что я появлюсь. Сначала в отеле, теперь на стадионе. Это было нереально. Пока мы ехали по парковке к стадиону, СиДжей протянула мне пару синих парусиновых кед с белой окантовкой.

— Тебе придётся их надеть, — пояснила СиДжей. — Смотреть под ноги будет некогда.

Хотя мне и не нравилось, как это прозвучало, я всё равно обрадовалась возможности надеть обувь. Пусть кеды прикрывали только ступни — зато давали хоть какое-то чувство защищённости. Теперь можно не бояться наступить на стекло.

— И знаешь что ещё, — продолжила СиДжей. — Тебе достанется ещё и вот эта куртка.

Она протянула мне зелёную ветровку «Орегон Дакс». Хотя, на мой взгляд, она выглядела уродливо, я была счастлива её получить. Я натянула её за пару секунд и с огромной радостью увидела, что она спускается ниже талии, до середины бёдер. Я была прикрыта. Это было настолько чудесное чувство, что я едва снова не возбудилась.

— Не застёгивай, — приказала СиДжей. — Можешь придерживать её руками, но не застёгивай.

Я почувствовала, как нервы начинают понемногу успокаиваться. Ощущение того, что я одета — пусть всего лишь в ветровку, — невероятно утешало. Как будто я вернулась домой после долгого дня.

— Вот она, — сказала Эмили, когда мы подъехали к стадиону. У служебного входа сбоку здания ждала женщина в рубашке с надписью «Охрана стадиона». У неё были обесцвеченные перекисью волосы, и на вид ей было под сорок.

— Выходим, знакомимся с Карен, Аманда, — скомандовала Эмили, и мы все вышли из машины. Впервые с тех пор, как я вчера вернулась из института, я вышла из машины хоть в чём-то одетой. Пусть я и выглядела в таком виде нелепо — по крайней мере, я не была голой.

— Привет, девочки, — поздоровалась женщина. — Я смотрю, вы решили явиться ко второму тайму.

— У нас были другие дела, — ответила Эмили. — Это наша девочка Аманда. Мы ею очень гордимся и надеемся, она хорошо себя покажет. Позаботься о ней как следует.

— Позабочусь. Цела останется. По крайней мере, физически, — бодро ответила Карен.

— Аманда, — Эмили повернулась ко мне, — иди с Карен и делай, что она скажет. Возможно, это тебе даже больше понравится — потому что на этот раз ты сможешь бежать. Если справишься как следует, на сегодня всё закончится, и мы вернёмся в отель — закажем обслуживание в номер.

— Ага, и ты сможешь заказать всё, что захочешь, — добавила СиДжей.

— Да, верно. И ещё раз позвонишь маме — на этот раз без нас в комнате. А теперь — сделай так, чтобы мы тобой гордились. Мы будем за тобой наблюдать.

Обе обняли меня и вернулись в машину.

— Пошли, Аманда. За мной.

Карен вытащила связку ключей, отперла служебную дверь стадиона и открыла её. Я вошла за ней, и она повела меня по коридору к лифту. Нажала кнопку и повернулась ко мне.

— Значит, ты — любимый проект СиДжей и Эмили. Ты не совсем такая, как я себе представляла. Но так даже лучше.

«Так даже лучше»? Никак не пойму, что все имеют в виду, когда говорят, будто я удачный выбор для этого. Что именно я делаю так хорошо? Хотела бы я знать — чтобы перестать это делать.

— И, если позволишь заметить, — продолжила Карен, — у тебя очень красивые длинные ноги. И кожа такая сияющая — прямо светится.

Везёт мне. Надеюсь, эта дама ко мне не клеится. Я и так достаточно нервничаю. Дверь лифта внезапно открылась, и Карен жестом велела мне зайти внутрь. Мы обе вошли, и она нажала кнопку верхнего этажа.

— Ну, поехали, — произнесла она, когда лифт тронулся. — Будет весело.

Двери лифта открылись на верхнем этаже, мы вышли и двинулись по ещё одному коридору. Она отперла ещё одну дверь, и мы вошли в буфетную зону. Оттуда слышался гул толпы, доносившийся из прохода, который вёл к трибунам. Буфетная зона была почти пуста — игра уже шла, остались только работники киосков. Карен завела меня в проход, и мы остановились на полпути.

— Итак, Аманда, вот как это будет, — начала Карен. — Ты отдашь мне куртку и выйдешь на стадион. Пойдёшь направо по проходу до первой лестницы и спустишься по ней. На следующем уровне снова иди направо, пока не дойдёшь до следующей лестницы, и спускайся по ней. Повторяй, пока не окажешься в самом низу. Я встречу тебя внизу и отведу к служебному выходу. Все охранники знают, что надо высматривать тебя, так что никто не попытается остановить, — и они же защитят тебя, если кто-то попытается напасть. Можешь идти так быстро, как захочешь, но нельзя прикрываться или отвечать на вопросы. Удачи.

Кажется, Эмили говорила, что я смогу бежать. Если это и есть моё задание — я определённо хочу бежать. Здесь ведь не меньше семидесяти тысяч человек. И уровней в этом месте, наверное, тоже куча. Господи, как я это сделаю? Надо просто думать о семье. Как же я сейчас ненавижу отца.

— Куртку, пожалуйста, — сказала Карен, протягивая за ней руку.

Я огляделась по сторонам. Людей было слышно, но никто в мою сторону не смотрел. С огромной неохотой я позволила куртке соскользнуть с плеч в руки Карен.

— О, какая же ты милашка, — с довольным видом добавила Карен. — И там, внизу, тоже всё голо. Я бы могла просто в тебя влюбиться.

Ох, меня сейчас стошнит. Надо убираться отсюда, пока она не пригласила меня на свидание. Я очень осторожно двинулась к выходу на трибуны. Ещё мгновение — и я выйду на залитый солнцем проход перед лицом бог знает скольких тысяч людей. Надеюсь, больше никто из знакомых мне сегодня не встретится. Чувствую, как снова начинаю возбуждаться. Придётся опять это игнорировать и сосредоточиться на чём-то другом — например, на том, чтобы двигаться быстро. Я вылетела наружу, на верхний уровень, и пошла так быстро, как только могла. Реакция толпы была мгновенной.

— Какого... — выкрикнул кто-то, когда я прошла мимо. — Эй, вернись!

Размечтался. Я видела первую лестницу впереди, но она была не так близко, как хотелось бы. Я старалась ни на кого не смотреть, но всё равно заметила, что верхние ряды забиты под завязку. Ни одного свободного места. Чёрт. Хоть не с самой верхотуры пришлось начинать.

— Блин. Похоже, дешёвым местам сегодня перепала любовь, — выпалил другой.

Сверху доносился громкий одобрительный гул — кажется, адресованный мне. Если я краснела так же сильно, как мне казалось, то наверняка выглядела как кровавый волдырь. Я добралась до лестницы и тут же рванула вниз. Я прекрасно понимала: те, кто сидит на местах, мимо которых я прохожу, отлично видят мою задницу, пока я спускаюсь. Раздался новый взрыв одобрительных криков и аплодисментов.

— Ха-ха. Гляньте, как эта упругая попка скачет.

— Давай, детка. Качай ягодичные мышцы.

Двое проходили мимо меня вверх по лестнице. Они остановились и смотрели, как я спускаюсь к ним. Их взгляды были полностью прикованы к моей вагине, которая, я уверена, вовсю раскачивалась. Я смотрела под ноги, проходя мимо, но всё равно услышала, как один сказал мне: «Большое спасибо». Я дошла до низа лестницы и повернула направо. На этом уровне по проходу шло больше людей, чем на предыдущем. Пытаясь избежать их взглядов, я вынуждена была смотреть прямо на трибуны. Оттуда было видно, что весь стадион забит людьми до отказа, по всему периметру. А в моём секторе сотни лиц были обращены в мою сторону. Чёрт возьми, соски, прекратите твердеть, мне и так унижения хватает. Когда я проходила мимо молодой пары, идущей навстречу, мне пришлось задеть девушку, и я почувствовала, как её рука скользнула по моему бедру.

— Ух ты, какая гладкая, — сказала она, когда я удалялась.

— О-о, детка, — прокричал кто-то сверху. — Перебирайся из моих снов в мою машину.

Я попыталась идти быстрее и почувствовала, как от движения начинаю потеть. Господи, все до сих пор на меня смотрят. О чёрт, у тех людей камера. О господи, у них телефон с камерой. Ненавижу эти штуки. Щёлк.

Я добралась до следующей лестницы и начала спускаться. Этот пролёт был длиннее предыдущего, и, к моему огромному неудовольствию, навстречу поднималось куда больше людей. Боже, легче не становится.

— Мама, смотри. Та девочка без одежды, — указал маленький мальчик с изумлением. — А чего это она без всего?

— Господи боже, Гарольд, закрой детям глаза! — закричала женщина на мужа. — Постыдилась бы, маленькая потаскушка.

Пока я продолжала спускаться, мне вслед неслись всё новые выкрики и комментарии о моей заднице. Я прошла мимо первых двух человек, поднимавшихся навстречу, — у обоих отвисли челюсти при виде меня, и они не проронили ни слова.

— Надо бы ей пройти мимо скамейки «Хаскис», — услышала я чей-то голос. — Раз уж мы проигрываем по очкам — может, она отвлечёт игроков.

Я прошла мимо ещё нескольких человек на лестнице, и встречная группа становилась всё больше. Господи, они все увидят меня вблизи. Каждый взгляд, мимо которого я проходила, тут же сменялся новым — большинство скользило по моему телу снизу вверх. Я вспотела ещё сильнее, а между ног стало очень влажно. Хоть бы это приносило больше удовольствия. Просто продолжай идти. Как же я рада, что на мне кеды, — даже думать не хочется, насколько медленнее я была бы без них. Я нагнала группу людей впереди, которые тоже спускались, и из-за этого практически остановилась. Чёрт, люди, шевелитесь.

— Смотрите-ка, что к нам заглянуло, — сказал мужчина, сидевший позади. — Я вроде не заказывал задницу, но не откажусь.

Внезапно я почувствовала, как чья-то ладонь шлёпнула меня по ягодице, и я подпрыгнула.

— Пожалуйста, не надо, — проговорила я умоляюще.

— Извини. Я всего лишь человек, — ответил он.

Наконец люди впереди двинулись, и я снова смогла спускаться. Вскоре я добралась до прохода следующего уровня. Я окинула взглядом нижние ярусы стадиона и с облегчением увидела, что остался всего один уровень. Чем быстрее это кончится, тем лучше. Но этот проход был куда оживлённее — повсюду сновали люди. На этот раз аплодисменты в мой адрес были оглушительными — кричали буквально в ухо. У этих людей тоже было больше камер. Я слышала, как мимо меня проносится целая серия щелчков и вспышек. Господи, как же я устала от того, что меня фотографируют в таком виде, — закончится ли это когда-нибудь? Я снова глянула вперёд, высматривая следующую лестницу, и меня опять захлестнуло от того, сколько здесь народу. Господи, даже если бы я захотела всё бросить — как? Отсюда некуда деться. Я практически в ловушке, у всех на виду. От этой мысли я задышала тяжелее, и между ног стало ещё влажнее.

— Эй, мисс, — окликнула меня какая-то женщина. — Вы, кажется, фары забыли выключить.

Мои соски, видимо, давали о себе знать.

— Помнишь, как мы бегали голышом, Барб?

— Да. Только у меня тогда был хоть какой-то загар.

Боже, как мне хотелось послать Барб куда подальше. Ну да, я белая. Ничего не могу с этим поделать. Наконец я дошла до следующей лестницы. Она была такой же длинной, как предыдущая, и навстречу поднималось не меньше народу. Чувствуя, что гордости во мне не осталось, я начала спускаться.

— У-у, славная киска, — сказал первый же поднимавшийся мне навстречу парень. Я что, по-твоему, кошка, придурок? Следующий, кто прошёл мимо, сказал то же самое, что и первый. Можно было бы придумать что-то пооригинальнее. Мне нужно только добраться до низа лестницы, а там — надеюсь — удастся сбежать от всех этих людей.

— Господи, как я рада, что я не ты, — сказала женщина, проходя мимо. — Ты, наверное, на прошлой неделе на «Орегон Стэйт» ставила.

— И правда похожа на болельщицу «Бобров».

Ох, ха-ха. Очень смешно. «Орегон Стэйт Биверс» — «Бобры», я поняла. Придурки.

— Смотрите, у неё там мокро, — указала ещё одна женщина.

Чёрт, мне надо выбираться отсюда. Я принялась буквально проталкиваться мимо людей. Большинство удивлялись, когда я проходила прямо перед ними, а кто-то даже пожаловался, что я слишком сильно толкнула, — но, признаться, о манерах я сейчас думала в последнюю очередь. Наконец я добралась до низа лестницы и снова повернула направо. Я высмотрела Карен — она стояла далеко в конце прохода. Нельзя было подойти поближе? Я прошла мимо очередной толпы, торопясь добраться до Карен. Я уже почти дошла, когда трибуны внезапно взорвались воплями. Похоже, «Дакс» занесли тачдаун, и вдруг меня схватили и принялись тискать какие-то радостные болельщики. Один умудрился сжать мою задницу обеими руками.

— Чёрт, какая у тебя кожа приятная, — крикнул он мне в ухо, перекрывая шум толпы. Инстинктивно я ударила его коленом в пах и рванулась к Карен, как только он меня отпустил. Когда я добралась до неё, она схватила меня за руку и потащила вниз по ещё одной лестнице. Я чувствовала, как радостные болельщики несколько раз шлёпали меня по ягодицам, пока я спускалась, и с каждым шлепком мне становилось всё стыднее. Внизу мы свернули за угол и вышли через проход. Карен отперла ещё одну дверь, втащила меня внутрь и закрыла её за нами.

— Ничего себе. Я думала, начнётся бунт, — выдохнула Карен, переводя дух. — Надо же было «Дакс» именно сейчас занести.

Она подошла и взяла мою ветровку, лежавшую поверх какого-то оборудования, и протянула мне. Я тут же надела её и закуталась.

— Как я рада, что это кончилось, — проговорила я вслух.

— О, мы ещё не закончили, дорогуша, — поправила меня Карен. — Осталось ещё кое-что.

Сердце упало от разочарования. Я ещё не закончила. После всего этого — и ещё не всё? Она снова взяла меня за руку и повела по коридору, пока мы не подошли к очередной двери. Она отперла её, но открывать пока не стала.

— За этой дверью — выход на поле. Ты выбежишь на поле и пересечёшь его во всю длину до дальних ворот. Потом развернёшься и побежишь обратно. Не волнуйся, никто не попытается тебя остановить. Боюсь, куртку снова придётся забрать.

Чёрт, а я только её надела. Я сняла ветровку и отдала ей. Чёрт, теперь все, кто меня ещё не видел, получат свой шанс. Ненавижу это. Карен открыла дверь и выглянула наружу.

— Отлично. «Вашингтон» только что взял тайм-аут. Идеально. Пора.

Она схватила меня, вытолкнула за дверь и захлопнула её за мной. Я стояла на беговой дорожке и смотрела на поле. Дальние ворота казались страшно далёкими. Надо просто не думать об этом — и сделать. Вот, наверное, та часть, где мне разрешено бежать. Не давая себе времени передумать, я сорвалась с места и побежала на поле. Толпа взревела, когда я миновала первые ворота и оказалась в зачётной зоне. Одно дело быть в гуще трибун — и совсем другое на самом поле: я не могла разобрать ни слова из того, что мне кричали. Наверняка большинство выкриков были грубыми, и не скажу, что жалею, что не расслышала их, но сам оглушительный рёв толпы пробирал до костей. Я бежала так быстро, как только могла, к дальним воротам, ощущая, как ветер обдувает тело. Капли пота стекали по лицу и спине, а влага сочилась из вагины и текла по бёдрам. Я слышала, как оркестр снова заиграл, когда я пересекала пятидесятиярдовую линию. Мелодия была похожа на «Красотку» — наверное, мне должно быть лестно. Грудь при беге очень мешала — я чувствовала, как она колышется в такт движению, и это причиняло неудобство. Просто не обращай внимания. Мышцы ныли, когда я пересекла голевую линию и добежала до ворот. Хотелось остановиться и отдышаться, но, когда на тебя направлены все взгляды, это вряд ли разумно. Я обогнула ворота и побежала обратно через поле. Толпа к тому времени была в неистовстве и становилась всё громче. Я была одна на всём поле и, оглянувшись, заметила, что обе боковые линии смотрели только на меня — никаких тренерских совещаний, ничего. Я могу понять, почему человек, жаждущий внимания, мог бы на такое пойти, — тебя и правда замечают все. Но лично мне такое внимание не нужно.

— Не соблаговолит ли голая девушка покинуть поле, — раздался мужской голос из громкоговорителей. — У нас вообще-то игра, юная леди.

Толпа от этого зашумела ещё громче. Господи, я просто не вынесу больше публичного унижения. В левой ноге началась судорога. О нет, только не сейчас. Я не остановилась, но судорога заставила сбавить темп. Давай же, чёрт побери, я почти дошла. Я рванула из последних сил, сумела миновать ворота и покинула поле. Но, выбежав через полевой вход, я никого там не обнаружила. Чёрт, что мне теперь делать?

— Сюда, Эми.

Я обернулась и увидела СиДжей — она подбежала ко мне и взяла за руку. На её лице сияла огромная улыбка.

— Ты просто лучше всех, малышка. Не верится, что ты это сделала, — похвалила она.

— Можно мне ветровку? — спросила я, тяжело дыша после бега.

— Прости, солнышко, она всё ещё у Карен. Но давай доберёмся до машины и увезём тебя отсюда. По-моему, ты произвела неизгладимое впечатление.

Поверить не могу, что они снова заставляют меня спать снаружи. Сегодня ночью холоднее, чем вчера. Хорошо хоть, что раскладушка так здорово греет. Не знаю, сколько сейчас времени, но заснуть мне так и не удалось. СиДжей дала мне одно из своих успокоительных, но оно, похоже, оказалось слабеньким — пока что никакого толку. Наверное, помогло бы, будь у меня хоть какое-то чёртово одеяло. Но нет — мне приходится провести ещё одну ночь вот так. Можно подумать, после сегодняшнего меня бы поощрили — в конце концов, я пробежалась голышом на глазах у десятков тысяч людей ради них. Меня поразило, что ни один новостной канал не упомянул ни меня, ни даже того, что на сегодняшней игре был стрикер. Эмили предположила, что дело в инциденте с грудью Джанет Джексон — телесети теперь слишком боятся освещать что-то подобное. Я испытала облегчение и, честно говоря, удивилась, что их обеих это ничуть не задело. Мне казалось, что весь смысл затеи как раз в том и состоял, чтобы меня показали по телевизору. Но они не расстроились — так что, может, это и не входило в их план. На ужин мы и правда заказали обслуживание в номер, как и обещали. Я взяла рибай с пастой и креветками — было невероятно вкусно. Когда еду принесли, я была настолько голодна, что управилась первой, — и они, разумеется, не упустили случая подколоть меня.

— Знаешь, если растолстеешь, это тебя не спасёт, — пошутила Эмили.

Мне ещё дали позвонить маме. На этот раз они оставили меня одну, но разговор всё равно вышел неловким. Она без конца спрашивала, чем мы тут занимаемся, и мне приходилось постоянно ей врать. На заднем плане я слышала, как говорит отец, и едва не сорвалась. Хотелось крикнуть маме, чтобы уходила от него, пока он не утянул её за собой на дно. Я до сих пор не могу поверить в то, что он сделал. Я лежу тут, голая, на тёплой раскладушке без единого одеяла — и всё из-за него. И самое паршивое — я всё ещё люблю его настолько, чтобы не дать ему сесть в тюрьму.

Когда я закончила разговор с мамой, Эмили и СиДжей усадили меня между собой на диван. Они обе стали гладить мне ноги, повторяя, какая у меня мягкая кожа. А потом заставили меня смотреть записи моих сегодняшних приключений. У них было видео, как мы едем в машине, — оказывается, в салоне установили камеру, которая снимала меня на сиденье. Ещё у них были кадры моей прогулки по парку, включая встречу с миссис Дэвис.

— Выражение твоего лица, когда ты её впервые увидела, — бесценно, — прокомментировала Эмили. — Можно годами учиться актёрскому мастерству — и никогда не выдать такой бесценной мины.

Боже, а потом они показали мне запись с игры. У них даже были съёмки с разных ракурсов — как я прогуливаюсь сквозь толпу.

— Хочу, чтобы ты знала: тот парень, который шлёпнул тебя по заднице вот здесь, потом сам получил по полной, — пояснила СиДжей, когда на экране показывали, как мне отвешивают шлепок.

Я ненавидела всё это смотреть. Это я там, на экране, — униженная, вынужденная делать унизительные вещи. Хочу обратно — к прежней, защищённой от всего мира жизни. Когда они наконец закончили показывать мне мои позорные задания, я спросила, можно ли мне хоть что-нибудь надеть.

— Нет, нельзя, — строго ответила Эмили. — И больше никогда не спрашивай, можно ли тебе одеться, если ты голая. Это нас только злит. Ответ всё равно всегда будет «нет».

Похоже, с этим они тоже будут жёсткими. Как и с душем — сегодня вечером они обе стояли и снимали меня, пока я мылась, просто чтобы убедиться, что я потратила весь остаток того геля для душа, который дала мне СиДжей. На этот раз гель заставил кожу покалывать ещё сильнее, чем вчера. И я постаралась, чтобы ни капли не попало на волосы, — не хотелось остаться лысой вообще везде. Я попыталась умолять их пустить меня спать внутрь — но бесполезно.

— Ещё всего одна ночь. Завтра будешь спать в собственной постели, — заверила меня СиДжей.

И вот я здесь — сплю снаружи, как собака, вторую ночь подряд. Будь я настоящей заключённой, это сочли бы жестоким наказанием, и я бы, наверное, могла подать в суд. С дороги по-прежнему доносятся шум машин и даже гудки — хотя уже не так часто, как прошлой ночью. Я с нетерпением жду завтрашнего возвращения домой — с меня хватило Юджина на всю оставшуюся жизнь. Эмили сказала, что мы выселимся пораньше. Не могу дождаться. Когда я закрываю глаза, я вижу все лица, которые пялились на меня последние пару дней, — и меня передёргивает. И, к моему стыду, это же меня и возбуждает. Но я не смею прикасаться к себе — мне всё время кажется, что где-то на меня направлена камера, и я не хочу давать им ничего такого. Достаточно уже того, что у них есть кадры, как я писаю и сосу большой палец. Одно это отправило бы большинство людей к психотерапевту. Господи, если я когда-нибудь выберусь из этого — какой-нибудь психолог будет в восторге от такого случая. Но прямо сейчас я не представляю, как вообще смогу отсюда выбраться. После того как я узнала про отца и про то, что моя учительница физкультуры тоже в этом замешана, я уже не знаю, чего ждать. Знаю только, что мне нужно попытаться как-то привыкнуть ко всему этому, чтобы суметь пройти через это до конца. Но лёжа здесь сейчас, я не понимаю, как смогу к такому привыкнуть. Ветер начал усиливаться, и, когда он пронёсся по моему телу, я почувствовала озноб. Это будет ещё одна долгая ночь. Надеюсь только, что завтра наступит поскорее.

— Доброе утро, лютик, — поприветствовала меня СиДжей, выходя на террасу. — Ну-ка, посмотрим, как ты сегодня выглядишь.

Солнце взошло уже довольно давно, а я всё ждала, когда кто-нибудь из них наконец выйдет. Мне всё-таки удалось немного поспать, и я была рада, что странные сны меня больше не мучили — по крайней мере, мне ничего не запомнилось.

— Ух ты, — взвизгнула она. — Эта штука и правда сильнодействующая.

Я уже и сама заметила. Когда наконец рассвело, я не могла не обратить внимания, что моя кожа теперь сияет. Ничего слишком радикального — я не выглядела так, будто меня окунули в воск, как Бейонсе Ноулз, — но это определённо бросалось в глаза. Кожа стала ещё более гладкой и чувствительной к прикосновениям. Поверить не могу, что они со мной сделали.

— Ребята из лаборатории сказали, что если использовать весь флакон, как ты это сделала, и оставаться на холодном воздухе, эффект может стать постоянным — будем надеяться. Ты в таком виде просто прелесть.

Постоянным? Надеюсь, она это не всерьёз. То есть, конечно, приятно, что кожа такая мягкая, но то, что это навсегда, как-то не укладывается в голове. Это как татуировка. Господи, что это вообще было за вещество, и безопасно ли им пользоваться? Тут СиДжей принялась водить руками вверх-вниз по ногам.

— О-о, какое чудесное ощущение. Я тебе почти завидую. Ты теперь всё время будешь такой на ощупь.

— Можно мне зайти в туалет, пожалуйста? — спросила я. Мне и правда было очень нужно, к тому же хотелось, чтобы она перестала меня трогать.

— Тебе пописать?

— Да.

— Ну, я думаю, вон тому растению не помешал бы полив. — Она указала на маленький кактус в горшке.

— О, пожалуйста, нет, — взмолилась я. Я посмотрела на неё умоляющим взглядом.

— Я считаю, тебе стоит. Уверена, этому кактусу не помешает немного подкормки.

— Но у тебя же здесь камера.

— Знаю. И я буду стоять здесь и смотреть. Смотри, раздвинь ноги пошире, чтобы нам было видно.

— Пожалуйста, СиДжей. Не заставляй меня это делать.

— Аманда, не вынуждай меня тебя наказывать. Ты знаешь, что у нас уже есть снимки, как ты писаешь, — не заставляй нас показывать эти фотографии окружающим.

Снова эти снимки. Они по-прежнему висят надо мной как дамоклов меч. Я встала с раскладушки и задрожала в прохладном воздухе. Я заставила себя подойти к растению и присела над ним на корточки, стараясь не коснуться иголок кактуса половыми губами. Я видела, как СиДжей в упор смотрит на меня, и начала густо краснеть. Мне пришлось как следует сосредоточиться, прежде чем я наконец начала мочиться, — но, когда началось, потекло сильной струёй.

— Вот так, хорошо. Устрой этому уроду хороший душ, — подбадривала СиДжей.

О господи, как стыдно. В прошлый раз я хотя бы не знала, что за мной наблюдают, — сейчас всё гораздо хуже. Надеюсь, они никому это не покажут. Через минуту мочевой пузырь наконец опустел, и я поднялась, чувствуя себя ужасно грязной из-за того, что меня заставили сделать.

— Хорошая девочка, Аманда. Можешь идти внутрь и доделать свои дела. Завтрак скоро будет.

Я пронеслась мимо неё в тёплый номер. К тому же я была очень голодна.

Когда мы выселялись из отеля, СиДжей вывела меня через чёрный вход, а Эмили пошла оплачивать счёт. Вестибюль был полон, и, когда мы спускались в лифте, а затем вышли из него, меня встретили громкими аплодисментами. Когда мы с СиДжей вышли из здания, Кейси подъехала на внедорожнике и выбралась наружу.

— Вот и вы, дамы, — сказала она, придерживая дверь машины для СиДжей. — Спасибо, что остановились у нас. Принимать вас у нас было одно удовольствие. Особенно вас, мисс Джонсон. Желаю вам удачи в ваших будущих начинаниях.

Мне хотелось послать её куда подальше, но вместо этого я просто обошла машину и села на пассажирское сиденье. Проезжавшая мимо машина посигналила мне.

— Береги себя, СиДжей, — продолжила Кейси, пока СиДжей садилась в машину. — Вы с Эмили дайте знать, если я могу ещё что-нибудь для вас сделать.

— Можешь, — ответила ей СиДжей. — Раздевайся.

— Простите? — произнесла Кейси в изумлении.

— Ты меня слышала. Снимай одежду, трепло.

— Ты же не серьёзно. — Голос Кейси звучал очень испуганно.

— Я совершенно серьёзна. Мы знаем, что ты на днях сказала ей. Что мы дочери дьявола, и прочее в том же духе. Думала, мы не узнаем?

Кейси стала совершенно бледной. Затем бросила на меня обвиняющий взгляд.

— Она нам ничего не рассказывала, — отчитала её СиДжей, перехватив взгляд Кейси. — У нас свои способы, ты это знаешь. И ты также знаешь, что мы с тобой сделаем, если ты не отдашь свою форму прямо здесь и сейчас.

Всё ещё в шоке от услышанного, Кейси начала расстёгивать блейзер. Я не веря глазам смотрела, как молодая азиатка неохотно раздевается и передаёт одежду СиДжей. Вскоре Кейси стояла на парковке, дрожа, и прикрывала себя руками, пытаясь скрыть наготу.

— Ладно, теперь иди обратно работать. В этот раз я легко тебя отпустила — в следующий раз будешь делать минет всему персоналу.

Затем СиДжей отъехала от дрожащей женщины, и я в зеркале заднего вида видела, как та бежит между машинами и прячется между ними. Хотя жёсткость власти СиДжей меня и пугала, должна признать — беда Кейси заставила меня тихонько хихикнуть. И всё же я испытывала к ней некоторое сочувствие — я знаю, каково ей сейчас. СиДжей объехала здание к парадному входу, где ждала Эмили.

— Поговорила с Кейси? — спросила Эмили, забираясь на заднее сиденье.

— О да. Думаю, она ещё долго будет прятаться на парковке.

— Отлично. Тупая языкастая сучка. Все же знают, что мы не дочери дьявола — мы были бы его деловыми партнёрами.

— Вы собираетесь сделать из меня нудистку? — спросила я, понимая, что они знают: Кейси упоминала это при мне.

— Значит, и про это тебе рассказала эта сука? — раздражённо произнесла Эмили. — Нудистка — не совсем подходящее слово. Слишком скучно. В своё время увидишь, что мы для тебя запланировали. Но, как ты уже могла заметить, пока что это действительно связано с твоей наготой.

Господи, ну почему они просто не могут сказать, что задумали. Подозреваю, что мне придётся это делать, знаю я о том или нет. Как же я ненавижу этих двоих. Но я рада, что мы уезжаем из этого проклятого места. Никогда больше в жизни не хочу видеть ни одной игры «Дакс».

Вскоре мы оказались на окраине города. Я думала, они свернут на автомагистраль, но вместо этого они повернули в противоположную сторону. Куда мы теперь едем? Мы проехали несколько кварталов, и СиДжей свернула на парковку перед зданием с вывеской «Церковь Священного Агнца».

— Что мы здесь делаем? — спросила я, не понимая, в чём дело.

— Мы идём в церковь, — небрежно бросила Эмили.

— Что? — удивлённо произнесла я. — Вы же не серьёзно.

— Конечно, серьёзно, — объявила СиДжей. — Ты что думаешь, мы язычницы какие-то? Сегодня же воскресенье.

— Я не могу идти в церковь в таком виде.

— А что не так с этой церковью?

— Не с церковью — я имею в виду, я не могу идти туда одетой вот так.

— Но ты же не одета.

— Вот именно. Меня же молнией поразит. — Я слышала, как мой голос повышается. Они же не могут всерьёз ожидать, что я пойду голой в церковь.

— Ты уж слишком драматизируешь. Мы просто зайдём на службу. Это очень либеральная церковь, так что всё будет в порядке. Если проповедник обратится к тебе — просто соглашайся и говори «да» на всё, что он скажет.

— Пожалуйста, не заставляйте меня туда идти, — попыталась я взмолиться. — Разве вы не видите, что вы со мной делаете?

— Думаю, немного духовности пошло бы тебе на пользу, — ответила СиДжей. — Что ты вообще имеешь против церкви?

— Я ничего не имею против церкви. Моя проблема в том, чтобы быть совершенно голой, пока я внутри неё. Это неправильно.

— Следи за языком, юная леди, — поддела Эмили. — Ты вот-вот войдёшь в дом Божий. И хватит спорить — мы идём внутрь, и ты с нами. Тебе нужно очиститься от грехов.

Понимая, что это бессмысленно, я перестала пытаться их образумить. Я видела, как люди входят в церковь, — и для церкви, которая якобы либеральна, прихожане одевались совсем не либерально. Все мужчины были в костюмах, а женщины — в нарядных платьях. Ох, какой отстой. Эмили вышла и открыла мне дверь.

— Давай, милая. Пора спасаться, — сказала она с широкой улыбкой на лице.

Чувствуя себя совершенно разбитой, я вылезла из внедорожника — его тут же заперли за мной — и стояла, пока мимо проходили люди. Эмили взяла меня за одну руку, СиДжей обошла и схватила за другую, и мы двинулись к входу.

— Смотри, улыбайся всем, — шепнула мне СиДжей. — Это хорошие люди.

Хотела бы я, чтобы СиДжей и Эмили были хорошими. Я не могла представить, чтобы эти двое имели хоть какое-то отношение к церкви — или чтобы церковь имела хоть какое-то отношение к ним. К моему огромному удивлению, других прихожан моя нагота, похоже, совершенно не смущала. Я получала в основном улыбки и дружеские «доброе утро» — а не потрясённые взгляды и грубые комментарии, к которым привыкла. Эмили и СиДжей сжали мои руки покрепче перед самым входом в церковь. Пожилая женщина в синем платье поприветствовала нас прямо у двери.

— Что ж, рада видеть вас здесь, дамы, — весело обратилась к нам женщина. — Хотелось бы, чтобы вы приходили каждую неделю.

— Мы бы с удовольствием, миссис Шейн, — ответила Эмили, — но мы редко бываем в городе. Вечно в разъездах и всё такое.

— Это, должно быть, ваша подруга, — продолжила женщина, имея в виду меня.

— Она больше чем просто подруга. Она та, кто нас вдохновляет.

— Что ж, ей здесь очень рады. Сегодня великий день, и служба должна быть замечательной.

Пожилая дама пропустила нас, и они вдвоём повели меня по проходу между рядами. Когда мы проходили мимо скамей, все сидящие оборачивались посмотреть на нас. Их дружеские улыбки не утешали меня, как должны были бы, — наоборот, от них становилось только тревожнее. Они должны были бы возмутиться, что кто-то настолько кощунственно входит в церковь нагишом, — это же оскорбление Бога. Что здесь происходит? Эмили и СиДжей провели меня до самого первого ряда и остановились перед передней скамьёй. Прежде чем сесть, СиДжей достала из сумки маленькое полотенце и расстелила его, чтобы я села. Я чувствовала себя ещё более неловко, чем обычно. По всей церкви висели распятия и изображения Иисуса и Девы Марии, и я не могла отделаться от чувства, что пара этих картин смотрит прямо на меня. О господи, как стыдно — надеюсь, Бог простит меня за то, что я здесь в таком виде. Надеюсь, он понимает, что это не мой выбор.

Когда, казалось, все уже собрались и расселись, женщина за органом начала играть, и люди запели гимн. Даже если бы я и знала слова, я чувствовала себя слишком неловко, чтобы петь. Нереальность происходящего захлёстывала меня с головой. Я боялась, что на этот раз и правда могу сойти с ума. Когда гимн закончился, к кафедре подошёл мужчина с лысеющими рыжими волосами и бородой и начал службу. Я всё ждала, что он посмотрит прямо на меня, но он ни разу не взглянул в мою сторону. Он начал с традиционного приветствия и чтения отрывка из Нового Завета. За этим последовала краткая проповедь о том, что Иисус — путь к нашему спасению. Я почти не следила за тем, что он говорил, — слишком переживала, что попаду в ад за то, что нахожусь здесь в таком виде. Затем собрание разразилось ещё одним гимном, и на этот раз Эмили и СиДжей громко пели вместе со всеми. Эмили даже посмотрела на меня, подмигнула и широко улыбнулась, пока они пели припев. Меня тревожит, когда она мне так улыбается. Когда песня закончилась, проповедник вышел вперёд перед алтарём и оглядел собрание.

— Братья и сёстры, — начал он. — У нас есть для вас чудесная история сегодня утром. — Он говорил с тем самым стереотипным евангелистским тоном, но в его речи было что-то очень обнадёживающее. — На прошлой неделе меня навестила одна молодая женщина. Эта девушка была в глубоком смятении из-за чего-то. Хотя она была весьма добропорядочной гражданкой и верила во Христа как своего спасителя, кое-что её тревожило. Она выросла с хорошими, любящими родителями, которые её обеспечивали. Она никогда не попадала в неприятности и не доставляла родителям огорчений. Во многих отношениях казалось, что у неё всё очень хорошо. Но даже при том, что всё было так хорошо, она всё равно жаловалась. Жаловалась, что она не так богата, как некоторые другие девушки, и что многим живётся лучше, чем ей. Она считала, что — хотя никогда не страдала и не голодала, — она заслуживает большего.

Звучит как большинство людей, которых я знаю. Помню, как один реально богатый парень в школе получил новый «порше», который родители купили ему на день рождения. Но вместо того чтобы радоваться, он дулся — потому что хотел 927-ю модель, а родители взяли 911-ю. Я бы и 914-й была в восторге.

— Затем прошлой весной эта девушка посмотрела «Страсти Христовы». При просмотре фильма её переполнило осознание того, как безжалостно Христос умер за наши грехи. В последующие месяцы её захлестнуло чувство вины. Вины за то, какой эгоистичной она была, считая свою жизнь столь ужасной. Вины за то, насколько оскорбительным было её эгоистичное мышление перед Богом. Вины за то, что другим приходилось гораздо хуже, чем ей. Хотя по сути она до сих пор вела хорошую жизнь, она чувствовала, что не следовала учениям Иисуса и не трудилась во славу Божию.

У этой девушки, о которой он говорит, должно быть, настоящий комплекс. Я смотрела «Страсти», и всё, что я о них подумала, — что это отвратительно. Рада, что не жила в те времена.

— Затем ей приснилась череда снов, — продолжил он. — Снов, которые поначалу не имели для неё особого смысла. Эти сны подсказали ей, чего не хватает в её жизни. После долгих душевных поисков её осенило. Ей не хватало добродетели стыда. Стыда за то, что она думала о своей жизни. Именно стыд сделал Христа тем, кем он был, — и всем нам должно быть стыдно за то, как умер Христос. Именно наша нехватка стыда возвела Иисуса на крест. Когда это прозрение снизошло на неё, девушка поняла, что должна изменить свою жизнь. Но не какими-то мелкими, малозаметными переменами — чем-то радикальным. Тем, что не только даст ей самой познание стыда, но и заставит других узнать о стыде. То, что она решилась совершить, весьма дерзновенно, но она верит, что делает Божье дело.

Проповедник затем подошёл и встал прямо передо мной. Посмотрел на меня сверху вниз, прямо в глаза, и протянул руку.

— Эта молодая женщина сегодня здесь с нами и хотела бы показать нам, как она планирует распространять добродетель стыда. Аманда, не поднимешься ли ты сюда?

Что! О чём он, чёрт возьми, говорит? Он что, имеет в виду, что я и есть та девушка, о которой он рассказывал? Я никогда в жизни не видела этого типа, пока не вошла сюда, — не говоря уже о том, чтобы встречаться с ним и что-то обсуждать. Что за бред. У меня никогда не было проблем со стыдом. Я посмотрела на СиДжей в надежде, что проповедник, может быть, ошибся, — но выражение её лица сказало мне, что это часть плана. О господи, что вообще происходит? Под строгим взглядом СиДжей я взяла проповедника за руку и встала, позволяя всем рассмотреть меня и мой якобы план — научиться стыду.

— Это, братья и сёстры, Аманда Джонсон. Как вы ясно можете видеть, на ней нет никакой одежды. Аманда? Ты бы сказала, что сейчас испытываешь стыд?

Я посмотрела на Эмили и СиДжей — их лица ясно давали понять, что они хотят услышать в ответ.

— Да, — стыдливо ответила я.

— И чувствуешь ли ты сейчас большую близость к нашему Господу? — продолжил проповедник.

— Да.

— И примешь ли ты сегодня обет стыда в присутствии Господа нашего и его последователей?

— Да. — О господи, на что я только что согласилась?

— Тогда подойди сюда и встань на колени перед крестом, дитя моё.

Я робко подошла к тому месту, где на полу перед большим распятием лежала подушка. С огромной неохотой я опустилась на колени.

— Прежде чем ты сможешь принять обет стыда, важно знать, добродетельна ли ты. Принимала ли ты когда-либо участие в плотских утехах, дитя моё?

— Нет. — Надеюсь, он имел в виду секс.

— И клянёшься ли ты не участвовать в плотских утехах до самого дня твоего замужества?

— Да.

— Хорошо. — Затем он подошёл и встал рядом со мной, отчего я сильно занервничала. — Аманда Джонсон. Будучи в здравом уме и добром телесном здравии. Клянёшься ли ты, пред лицом Отца, Сына и Святого Духа, принять обет стыда, дабы лучше служить нашему Господу?

О чёрт, я не хочу на это отвечать. Даже несмотря на то, что всё рассказанное проповедником было ложью, это всё равно церковь. Я не могу просто взять и принести обет. Когда я подняла взгляд на крест, я не могла не заметить скорбно склонённое лицо Иисуса. Чёрт возьми, я в ловушке.

— Да, — ответила я с сожалением.

— И будешь ли ты следовать этому обету до конца своих дней на земле?

— Да. — Я почувствовала, как слёзы навернулись мне на глаза при этих словах. Я посмотрела на Эмили и СиДжей — их лица сияли гордостью. Затем проповедник велел мне встать и повернуться лицом к собранию.

— Братья и сёстры. Аманда только что совершила то, на что большинство из вас никогда бы не решилось. Приняв этот обет, она будет нести наш стыд вместе со своим собственным. Когда вы смотрите на эту девушку, не видьте в ней наготы или чего-то грязного. Увидьте стыд, который вы сами возложили на неё. И молитесь Господу и Спасителю нашему Иисусу Христу, чтобы он защитил её и простил нас за то, что мы возложили это бремя на её плечи. Помолимся во имя Иисусово.

— Аминь! — хором ответило собрание.

Эмили и СиДжей встали и обняли меня, пока я рыдала у них на плечах. Я так сильно ненавидела их сейчас. Надеюсь, Бог простит меня за то, что я думаю о них в этот миг.