Когда мы вернулись в город, уже стемнело. Я с ужасом думала о том, что мне предстоит жить у миссис Дэвис, и надеялась, что, может быть, мне удастся их переубедить.

— Пожалуйста, не заставляйте меня жить с Гейл, — сказала я как можно почтительнее. — Я понимаю, у вас есть план и всё такое, и я не пытаюсь наглеть, но можно как-то вас уговорить изменить решение?

— Нет, — ответила Эмили, не моргнув глазом. — Как бы я ни понимала твои сомнения насчёт совместной жизни с этой амазонкой, боюсь, это совершенно необходимо. У неё нет никакой личной жизни, так что она сможет посвящать тебе уйму времени, плюс она в силах тебя защитить, и я знаю: ей ты перечить не станешь.

— Ну и не держать же тебя голышом дома, при родителях, — добавила СиДжей. — Серьёзно, это же просто жуть какая-то. А так — будешь голая, и никаких неприятностей.

— Но она не такая уж и добрая, — не сдавалась я. — А вдруг она увлечётся или ещё что? Я же не смогу от неё защититься.

— Ой, Эми, — фыркнула СиДжей. — Мы бы не отправили тебя туда, где тебе что-то угрожает. К тому же у нас по всему её дому расставлены камеры: если она сделает что-то, что нам не понравится, — ты моментально оттуда съедешь. Ей и без того слишком весело, чтобы портить себе удовольствие. Она говорила, что муж ушёл от неё, потому что она была чересчур властной — заставляла его делать всю работу во дворе, убираться, стирать бельё, и он решил, что она отбирает у него мужественность. А она говорит, что ужасно скучает по тому, чтобы кто-то ей прислуживал, так что сама всё не испортит.

— Готовит, кстати, она сама, — добавила Эмили. — Тебе этим заниматься не придётся. Да и нам не хочется, чтобы ты обожглась о горячую плиту.

— А с родителями я смогу разговаривать? — спросила я, оставив надежду отвертеться от этого расклада.

— Можешь говорить с ними каждый вечер. Но имей в виду: они больше не имеют права голоса в том, что с тобой происходит, — объяснила мне Эмили. — По сути, теперь мы твои родители. И мы позаботимся, чтобы с тобой всё было в порядке. Гейл тебя не обидит — просто делай, что она скажет.

СиДжей ехала через район неподалёку от института и свернула на длинную подъездную дорожку, которая упиралась в ворота с забором перед симпатичным одноэтажным домом. Вся территория была обнесена трёхметровым сетчатым забором, который, судя по виду, был под напряжением.

— Этот электрический забор поставили на прошлой неделе специально для тебя, малышка, — пояснила СиДжей. — Так никто не проберётся внутрь, не подняв тревогу.

СиДжей достала маленький пульт и нажала кнопку. Ворота автоматически открылись. Мне начало казаться, что меня везут в тюрьму. В каком-то смысле — да, так оно и было. Когда ворота полностью открылись, мы проехали внутрь и припарковались перед домом. Из парадной двери вышла Гейл, всё в том же спортивном костюме, что был на ней в институте, — и направилась к нашему внедорожнику. Эмили вышла, снова открыла мне дверь и попросила выйти.

— Отлично, — сказала Гейл, подойдя к нам с её стороны машины. — Вижу, ты уже в своей униформе. Первое правило на твоей новой работе: ты должна быть полностью обнажена всё время, пока находишься внутри забора. Единственное, что можно надевать, — сандалии, которые я тебе выдам для работы на улице. — Она крепко обняла меня. — Добро пожаловать, Аманда. Я этого ждала почти месяц.

Месяц? Она знала за месяц, что я буду здесь жить? А я узнала только сегодня. Такое чувство, будто я в поезде и понятия не имею, куда он меня везёт, — и только что осознала, что вообще в нём нахожусь.

— Давайте зайдём внутрь, на улице холодно, — сказала СиДжей, запахивая пальто поплотнее. — Терпеть не могу мёрзнуть.

За это мне хотелось её стукнуть. Она ещё жалуется на холод, а меня тут голышом держать заставляет. Да она вообще не знает, что такое холод.

— Пойдём, Аманда, — сказала Гейл, беря меня за руку. — Хочу показать тебе твой новый дом.

Мы вошли внутрь, и я страшно обрадовалась, увидев, что в камине у неё горит огонь. Комната сразу стала очень тёплой и уютной, и моей замёрзшей коже сделалось замечательно. Гостиная была просторной и ухоженной, и я заметила одно из тех кресел с подогревом, что стояли у нас в гостиничном номере.

— Это твоё кресло, Аманда, — сказала Гейл, положив руку на кресло с подогревом. — Такое же есть и у тебя в спальне. Эту комнату ты будешь убирать минимум раз в неделю, а то и дважды, но камин разжигать не придётся — этим займусь я.

Затем мы перешли на кухню — очень просторную, с большой плитой из нержавейки и множеством кастрюль и сковородок на крючках. В углу приютилась небольшая обеденная зона со встроенным столиком. Выглядело весьма внушительно.

— Вот кухня, — продолжила Гейл. — Готовить я люблю, но терпеть не могу убирать за собой бардак, так что этим ты будешь заниматься практически каждый день. Ещё каждый день — мыть полы и посуду. Посудомоечная машина есть, но я не люблю ею пользоваться, предпочитаю, чтобы посуду мыли руками. Пойдём покажу прачечную.

Она провела нас в маленькую комнатку со стиральной и сушильной машинами и местом для складывания белья. Надо признаться, сама я свою одежду почти никогда не стирала — маму это, похоже, не напрягало. Да и стирать-то мне особо нечего.

— Стиральная и сушильная машины новенькие, простые в использовании, так что стирка моих вещей покажется тебе пустяком, — сказала Гейл. — А теперь покажу твою ванную.

Ванная была хорошего размера, с ванной и душем. Я заметила, что душевую шторку сняли.

— Пользоваться ты будешь этой ванной. У меня своя, при спальне. Кстати, ни в спальню, ни в мою ванную тебе заходить нельзя — там есть одежда и нет камер, поэтому они всегда будут заперты. Тебе и этой ванной более чем достаточно. Душ отличный.

— А здесь камера есть? — спросила я, отметив про себя, что у неё в комнатах камер нет.

— Да, — ответила Эмили. — Вообще-то две. Одна направлена на душ, вторая — на раковину.

— Но унитаз же рядом с раковиной, — заметила я.

— Всё верно. Но не волнуйся. У нас есть место, где ты сможешь уединиться, если очень захочешь. Покажем через пару минут. Гейл, давай покажем ей её комнату.

Гейл провела нас через коридор в то, что должно было стать моей спальней. Первое, что я заметила, — три увеличенные фотографии меня на стенах. На первой я лежала, растянувшись, на стойке бара в отеле: улыбалась и выглядела так, будто сошла со страниц «Плейбоя». Не могла не заметить, что на этом снимке у меня ещё были волосы на лобке. На втором фото я бежала по футбольному полю во время матча «Дакс» — застывшая в середине шага, грудь вздымается, вагина на всеобщем обозрении, а футболисты смотрят с боковой линии. Последнее — вчерашний вечер: я сижу на кровати и делаю домашнее задание по социологии. Я сидела на кровати по-турецки, разложив перед собой бумаги. Вид у меня был сосредоточенный — я действительно выглядела так, будто в чём-то разбираюсь, и нагота моя была совершенно естественной. От этих снимков хотелось забиться в шкаф. Комната к тому же была заставлена распятиями и образами Иисуса, отчего мне тоже стало не по себе. В углу стоял письменный стол, а рядом — второе кресло с подогревом. В другом углу — лежак с подогревом, точь-в-точь как в отеле, и так же без всяких покрывал.

— Ну, что думаешь, Эми? — спросила СиДжей, с довольным видом оглядывая комнату.

— Почему тут всё так? — спросила я в ответ, желая понять, какой смысл в этих фотографиях.

— Мы хотим, чтобы ты никогда не забывала, кто ты теперь. Кресты — чтобы помнила: ты дала клятву перед Христом и Всевышним. Снимки — чтобы помнила, ради чего эта клятва. А стол — просто для уроков. — СиДжей указала на небольшой стереопроигрыватель в углу у двери. — Ещё здесь можно слушать музыку — помогает расслабиться после долгого дня. Мы тебе даже купили все альбомы Dave Matthews Band. Мило с нашей стороны, а?

— Одеяла мне хоть выдадут? — спросила я, уже зная ответ.

— Зачем одеяла, если кровать с подогревом? Глупышка.

Я уже ненавижу эту комнату. Здесь собрано всё, что я ненавижу во всей этой ситуации. Мои голые фотографии, отсутствие комода с одеждой, напоминание о том, что они заставили меня делать в церкви — все эти кресты, — и кровать без покрывал. Уверена, где-то здесь есть и камера, снимающая всё это. Хуже всего было то, что в этой комнате не было ничего моего.

— Можно мне привезти фотографию моей семьи из дома? — спросила я, надеясь, что мне разрешат взять хоть что-нибудь.

— Думаю, это можно, — по-доброму ответила Эмили. — Заберём её сегодня вечером, когда встретимся с твоими родителями.

— Вы говорили, что есть место, где я могу уединиться, — напомнила я, желая знать, что это.

— Ах да. Пойдём на задний двор.

Гейл вывела нас через чёрный ход на деревянное крыльцо и включила прожектор. Весь задний двор мгновенно осветился, и я увидела, что он приличных размеров. Электрический забор очерчивал границы участка, а в дальнем конце виднелись сарай и небольшой цветник. Гейл велела мне следовать за ней с крыльца в сторону, к узкой полоске травы между домом и стеной гаража. Я слышала гудение забора — между домом и забором было метра два с небольшим.

— Вот здесь камер нет, — сказала Эмили, подходя к нам. — Если захочешь помочиться без посторонних, можешь прийти сюда. Наверное, и покакать при желании тоже можно — но тогда придётся закопать или убрать за собой.

Я не могла поверить своим ушам. Если мне понадобится в туалет без камер, я должна выйти во двор и справлять нужду, как собака? Это бесчеловечно. Я, чёрт возьми, человек — не должна я закапывать собственные испражнения. Господи, и холодно же тут... Боже, вот это дикость.

— Ладно, холодно, давайте обратно, если только тебе не надо, Аманда, — сказала Эмили покровительственным тоном. Я лишь одарила её серьёзным взглядом, давая понять, что мне совсем не смешно. — Гейл, когда войдём, нам с СиДжей нужно на пару слов с ней наедине перед отъездом. Мы должны ей кое-что ещё вручить.

Гейл ушла на кухню готовить ужин, а Эмили и СиДжей отвели меня в то, что теперь было моей спальней, и закрыли за собой дверь.

— Присядь, Аманда, это ненадолго.

Я села в кресло перед столом; Эмили тем временем достала из сумочки коробочку, похожую на футляр для ожерелья. Они с СиДжей сели на кровать и встретились со мной глазами.

— Аманда, — начала Эмили. — Считаем честным предупредить тебя: есть и другие причины, по которым тебя надо охранять, — не только чтобы уберечь от насилия со стороны озабоченных парней. К сожалению, за последние несколько лет и я, и СиДжей успели нажить себе небольшое количество врагов. Знаю, поверить трудно, но это правда. Поэтому мы опасаемся, что кто-то может попытаться отомстить нам, возможно, захватив тебя в заложники.

В заложники? Господи Иисусе, надеюсь, она преувеличивает.

— Мы ни в коем случае не подпустим этих подонков к тебе и близко, — продолжала Эмили, — но, поскольку работаем с живыми людьми, всегда остаётся вероятность ошибки. Поэтому мы примем меры предосторожности: ты будешь носить вот это.

Она открыла коробочку и достала что-то вроде ошейника с крестиком, свисающим спереди. Ошейник был чёрный с золотой окантовкой, а крестик — золотой, с рядом разноцветных кристаллов по контуру. Застёгивался он, судя по всему, на какую-то защёлку сзади. На мой взгляд, выглядело безвкусно.

— В ошейник встроен маячок. Он сообщает нам, где ты находишься в любое время, а на спине у него замок, который без ключа не открыть. Так что, если кто-то до тебя доберётся, мы сможем найти тебя из любой точки мира; вдобавок он передаёт нам твой пульс, чтобы мы знали, что ты в порядке. Это то же самое, что используют для людей под домашним арестом, только там надевают браслет на ногу, а не ошейник на шею.

По мне, так уж лучше быть просто под домашним арестом, чем их личной узницей. Я подумала: ни за что не позволю надеть на себя эту штуку — кто знает, что она ещё делает.

— Мне как-то не по себе от мысли носить эту штуку без возможности её снять, — сказала я. — Вдруг будет сильно давить?

— Размер регулируется, — ответила Эмили. — Душить не будет. К тому же он лёгкий как пёрышко — практически не почувствуешь. Водонепроницаемый — можно мыться в душе. Сделан так, что кожу не раздражает. В нём встроен микрофон, чтобы мы могли слушать, если ты будешь вне нашего поля зрения, и знать, не угрожает ли тебе опасность. Крестик мы добавили, чтобы верующие были довольны. Носить его — ради твоей же безопасности.

— Он ещё что-нибудь делает? — спросила я, чувствуя, что этим дело не ограничивается.

— Может быть, — ответила Эмили с многозначительной ухмылкой. — Это не шоковый ошейник, если ты этого боишься. Мотивировать тебя мы способны и без электрошока. Хочешь узнать, делает ли он что-то ещё, — придётся подождать и увидеть.

— А что будет, если я откажусь? — Я знала, что рискую, но носить эту штуку было бы хуже, чем то, что они сделают со мной за отказ.

— Ого, — сказала СиДжей, выпрямляясь в удивлении. — Девочка осмелела. Видать, задели одну из её болевых точек. Похоже, тебе пора освежить память, милочка. Если скажешь «нет» — твоему отцу конец, сын твоего брата будет расти на пособии, а все снимки с тобой станут общественным достоянием.

— Погоди, СиДжей, — перебила Эмили. — Не хочу тебе противоречить при ней, но давайте посмотрим на это трезво. До сих пор Аманда делала всё, что мы ей говорили. Иногда её приходилось чуток подтолкнуть, но это нормально для обычного живого человека. Думаю, сейчас ей просто нужно ещё немного подтолкнуть, и много для этого не понадобится. — Она встала с кровати и наклонилась ко мне возле кресла. — Ты должна понимать: твой отец крадёт деньги уже давно, и федералы совсем скоро сами обнаружат, что с цифрами что-то не сходится. Мы изо всех сил помогаем ему заметать следы, но правительство — это гигантская машина, и сбивать их со следа вечно мы не сможем. Если его арестуют — на что он наймёт хорошего адвоката? Как внесёт залог? Чем твои родители будут платить по счетам? Ты об этом думала?

Я видела, к чему она клонит. Я начинала чувствовать себя одной из тех корейских девочек, которых семьи продают, чтобы расплатиться с долгами.

— Вы позаботитесь о нас, если папу арестуют? — спросила я, стараясь говорить почтительно.

— Видимо, это зависит от тебя, правда? — ответила она с серьёзным лицом. — Мы обо всём позаботимся, пока ты будешь делать то, что мы говорим.

— Включая непредвиденные обстоятельства? — решила я уточнить на всякий случай.

— Мы о тебе позаботимся, — ответила она, глядя мне прямо в глаза строгим взглядом. — Не испытывай моего терпения — больше не спрашивай.

Ощущая, что, кажется, чего-то добилась, я почтительно уступила. Маленькая победа — но теперь я по крайней мере знала, что моя семья прикрыта со всех сторон.

— Мудрый выбор, Аманда, — похвалила Эмили, вставая и доставая ошейник. — А теперь встань, я надену его на тебя.

Мне по-прежнему было отвратительно позволять нацепить на меня этот собачий ошейник, но выбора особо не оставалось. Надеюсь, Господь зачтёт мне это сторицей — я ведь делаю это ради семьи. Я встала с кресла и повернулась спиной к Эмили. Почувствовала, как она приложила ошейник к моей шее, а затем услышала щелчок застёжки. Потом она, кажется, вставила что-то сзади — видимо, ключ, — и я услышала звук замка́, зафиксировавшегося на месте.

— Вот. Сильно давит? — спросила она.

— Нет, — честно ответила я. — Вообще-то довольно удобно. Ты права насчёт лёгкости.

— Круто. Имей в виду: ключ есть только у нас с СиДжей. И смотрится на тебе неплохо. — Что думаешь, Си?

— Сойдёт. Но мы ведь ещё не закончили?

— Нет. Сядь обратно, Аманда, и заведи руки за спину.

Так, продолжим. А говорили — всего одна вещь. Я сделала, как велели, и СиДжей вытащила из сумочки наручники и протянула Эмили. Увидев их, я инстинктивно выдернула руки вперёд.

— Руки за спину, — строго приказала Эмили. — Не заставляй меня звать Гейл.

Звучало так себе, и я снова завела руки за спину. Эмили тут же защёлкнула наручники на моих запястьях, приковывая меня к креслу.

— СиДжей, будь добра, принеси мне ноутбук.

— Разумеется, Эм. Сейчас вернусь.

СиДжей встала и вышла из комнаты; Эмили вернулась на кровать и села.

— Ненавижу так поступать, милая, но ты должна усвоить: нельзя нам перечить. Ты вообще представляешь, сколько стоит этот ошейник с отслеживанием? Я так понимаю, больше, чем зарплата Гейл в институте. За те деньги, что мы заплатили на его изготовление для тебя, ты его будешь носить. И чтобы гарантировать, что в будущем ты не будешь подвергать сомнению наши решения, мы сделаем то, чем грозили с самого начала: разошлём кое-какие из этих твоих снимков по институтским почтовым рассылкам.

Вот дерьмо. Лучше бы я держала язык за зубами. Сердце мгновенно заколотилось так, что закружилась голова.

— Прости меня, Эмили, я не хотела подвергать сомнению! — взмолилась я. — Просто всё это так страшно, и этот ошейник... я дала слабину. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не делай этого, я тебя умоляю!

— Боюсь, выбора у меня нет, лапочка. Ты попыталась с нами торговаться — а мы не можем позволить тебе делать это постоянно. Скажу тебе так: институты, в которые мы разошлём снимки, далеко отсюда. Скорее всего, снимки сюда не дойдут.

В комнату вернулась СиДжей с ноутбуком и передала его Эмили. Пока Эмили включала компьютер, я попыталась воззвать к СиДжей умоляющим взглядом — та лишь улыбнулась мне и покачала головой.

— Так, — сказала Эмили, набирая что-то на ноутбуке. — Я подумала: отправим снимки в институты Медфорда и Ашленда — оба приличных размеров и расположены у самой калифорнийской границы. Вроде удачные варианты.

— В Медфорде два института, — добавила СиДжей. — В оба пошлёшь?

— Давай уж.

Эмили продолжала печатать, а мой желудок скручивало всё сильнее с каждой секундой. Медфорд и Ашленд в сотнях километров отсюда, но меня всё равно мутило при мысли о том, как сотни, а может, и тысячи студентов будут пялиться на моё голое тело.

— Какие фотки возьмёшь? — спросила СиДжей.

— Я подумала — оригинальные снимки из душа и пару тех, где она бежит к бейсбольному полю. Что-то ещё добавить хочешь?

— Может, ту, где она сосёт палец? Обожаю такие.

— Ладно. Возьмём одну.

Я откинулась в кресле и стала нервно ёрзать, слыша, какие снимки они выбирают. Я начала молиться о чудесном отключении интернета, чтобы она не смогла отправить письма.

— Пожалуйста, не делай этого, — предприняла я последнюю попытку. — Я буду спать на улице, если это вас переубедит.

— Ты и так будешь спать на улице, если мы захотим, — напомнила СиДжей. — Сиди тихо.

— Так, готово, — Эмили встала и повернула ноутбук экраном ко мне. — Смотри, Аманда.

Эмили нажала клавишу, и я смотрела, как уходит письмо. На экране появилось окошко с процессом отправки, и я с ужасом наблюдала, как синяя полоска медленно ползёт от 0% к 100%. Я даже попыталась проверить наручники в надежде, что смогу их сломать и схватить ноутбук, — совершенно бесполезно. Когда полоска дошла до 100% и появилась надпись «письмо успешно отправлено», моё сердце упало. То, чего я надеялась избежать, теперь было по-настоящему запущено: теперь меня развесят по всем институтам. Я подалась вперёд в полном поражении и заплакала.

— Прости, что пришлось так поступить, Аманда, — мягко сказала Эмили, закрывая ноутбук. — Но мы всё равно тебя любим. Это для твоего же блага.

Эмили сняла наручники, и я закрыла лицо руками, продолжая рыдать. Как мне вообще это пережить?

Часы на микроволновке показывали 19:45. Я закончила мыть пол на кухне и была вне себя от радости, что с уборкой покончено. Прежде чем взяться за швабру, Гейл заставила меня убрать остатки феттучини, перемыть всю посуду, включая сковороду, в которой она готовила, отдраить все столешницы вместе с плитой и кухонным столом, расставить посуду по местам и выходить в гостиную подливать ей вино, казалось, каждые пятнадцать минут. Ещё она заявила, что я буду делать это каждый вечер, пока живу с ней. А когда я мыла пол, даже щёлкнула меня пару раз на свою цифровую камеру — говорит, для личной коллекции. Просто прелесть. Убрав швабру с ведром, я прошла в гостиную, где Гейл сидела, потягивала вино и смотрела Fox News.

— С кухней всё, — сказала я, остановившись прямо за её креслом. — На сегодня ещё что-нибудь?

— Надо запустить стирку, но это может и подождать.

Она поднялась, подошла к шкафу в прихожей и достала куртку. Затем нагнулась, подобрала с пола пару сандалий и протянула мне.

— На, наденешь вот это, — велела она, накидывая куртку. — Нам надо дойти до почтового ящика в конце улицы, отправить письма.

Очень надеюсь: раз уж она ждёт, что я пойду с ней по улице, мне перепадёт что-то помимо этих сандалий. Господи, неужели нельзя дать мне хоть крошечную передышку?

— Мне ведь не обязательно идти вот так? — спросила я, имея в виду свою наготу.

— Разумеется, обязательно, — жизнерадостно ответила она. — Ты должна делать нечто подобное каждый вечер, это часть твоей новой жизни. Тебе придётся привыкнуть к самым обыденным вещам, пока ты голая — или почти голая.

О Боже, слышать этого не хочу. Не желаю быть нудисткой и делать всё голышом — что за чудовищный способ существования.

— Но на улице холодно, — захныкала я. — Я же замёрзну насмерть.

— Там всего-то градусов пять, — отозвалась она, перекидывая сумочку через плечо. — Чтобы замёрзнуть насмерть, нужна минусовая температура. К тому же ты, я слышала, принимаешь какие-то специальные витамины — не заболеешь. И до ящика всего пара кварталов, ничего с тобой не случится.

— Кто-нибудь может меня увидеть и вызвать полицию, — в отчаянии заметила я.

— Случится — будем разбираться, — беззаботно ответила она. — Район тут тихий, проблем быть не должно. Ну, как ты себя чувствуешь?

— Так, будто мне совершенно этого не хочется, — ответила я, глядя в пол.

— Это я могу понять. В жизни приходится делать много такого, чего не хочется, но так мы заботимся о себе и благодаря этому становимся лучше. Ты с этим справишься, и я позабочусь, чтобы ты справлялась и дальше, — я вложила в тебя очень многое и верю, что ты сможешь мной гордиться. А теперь надевай сандалии и пошли.

Говорит как безумная — какой она, собственно, и является. Подчинившись приказу, я натянула сандалии и обнаружила, что они весьма удобные. Гейл подошла к входной двери, открыла её и придержала, чтобы я вышла.

— Может, подождём, пока стемнеет и все лягут спать? — спросила я, дрожа от ворвавшегося холодного воздуха.

— Не бойся, я тебя защищу, — снисходительно произнесла она. — У меня в сумочке пистолет, и ещё у меня чёрный пояс по кэмпо-каратэ, так что любого, кто попытается на тебя напасть, я намерена прикончить без труда.

Господи Иисусе, я не это имела в виду. От этих слов я почувствовала себя не столько в безопасности, сколько ещё более уязвимой: до зубов вооружена здесь она, а я всецело в её власти. Боже, хоть бы проснуться и узнать, что всё это дурной сон.

— Давай, Аманда, пошли.

— Меня уже тошнит от того, что я голая на улице, пожалуйста, не заставляй меня, — взмолилась я, прикрываясь руками. — Неужели я вам совсем не нравлюсь? Я всегда старалась относиться к вам с уважением в институте.

— Аманда, — сказала она, отпустив дверь и подойдя ко мне, — ты мне нравишься, именно поэтому я это и делаю. Я не могу объяснить тебе план Эмили и СиДжей, но он кажется мне невероятно захватывающим, и я хочу быть его частью. Чтобы план сработал, я должна проследить, чтобы ты выполняла то, что от тебя требуется, а сейчас от тебя требуется дойти до почтового ящика и бросить туда письма. Если кто-то тебя увидит — что ж, кому-то крупно повезло. — Она отступила на шаг и снова оглядела меня. — Ты только посмотри, какая ты прелесть. С твоими задорными маленькими грудками и сияющей кожей, которая розовеет ещё ярче, когда ты краснеешь, и длинными ногами с мягкими округлыми бёдрами. У тебя необычная попка — формой напоминает букву W, прямо приковывает взгляд, а ты этого никогда не замечала в тех мешковатых шмотках, которые вечно таскала.

Господи, каждое её слово заставляет меня краснеть всё сильнее, сейчас бы мне те мешковатые шмотки очень пригодились. Я всё отчаяннее прижимала руки к себе и, к своему стыду, обнаружила, что кланяюсь ей в пояс — настолько плотно были сведены колени. Помимо воли я почувствовала, как меня заводит её поддразнивание моего тела, — я ощутила, как соски твердеют под моими пальцами и ладонью. Боже, заставь её замолчать.

— И животик у тебя, по-моему, такой прелестный, — продолжала она, — со всей этой детской пухлостью вокруг пупка. Так и хочется ткнуть в него пальцем, как в пышку. СиДжей говорила мне, что ты боишься щекотки, — может, разогреть тебя перед выходом?

— Нет, прошу, — выпалила я, отпрянув. — Я пойду, только, пожалуйста, без щекотки.

— Опусти руки, и я тебя щекотать не стану.

Я опустила руки вдоль тела и отвела взгляд. Хотя последние несколько часов она видела меня голой, я всё равно нервничаю, стоя перед ней — да перед кем угодно — вот так, вся на обозрении.

— Киска у тебя, сразу видно, нетронутая, — заметила она, и я съёжилась ещё сильнее. — И такая аккуратная — чистенькая, хорошенькая, тебе стоило бы гордиться, что у тебя такая прелесть. Я, как преподавательница физвоспитания, навидалась всякого уродства. — Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. — И лицо у тебя правда милое. Такие большие карие глаза, такие пухлые губки и ямочки на щеках, от которых твоя улыбка делается такой славной. Даже когда ты хмуришься, как сейчас, — всё равно очаровашка.

Она обращается со мной как с маленьким ребёнком, до того унизительно. От всего этого я чувствую себя всё более и более голой и покорно подчиняюсь нарастающему возбуждению внизу живота — я уже ощущала влагу.

— Пойдём, драгоценная моя, — тихо сказала она, отпустила мой подбородок и взяла за руку. — Повеселимся немножко и отправим почту. Я вижу, тебя эта мысль уже завела, — добавила она, глядя на мою грудь. — Вообще, если подумать, это чертовски сексуально.

Меня настолько захлестнули и стыд, и возбуждение, что я могла лишь безропотно идти, пока она вела меня через парадную дверь и по дорожке к закрытым воротам. От холода возбуждение становилось только острее, а дрожь — сильнее. Гейл достала из кармана маленький пульт и открыла ворота. За забором участок окружали деревья, так что никаких других домов отсюда не просматривалось. Она повела меня за ворота и дальше по подъездной дорожке, и через несколько минут впереди уже замаячили фонари улицы. Я пыталась убедить себя, что это пустяк по сравнению с тем, что мне уже довелось пережить, — но не помогло. Мне так же муторно, как тогда, в лесу за торговым центром, в прошлый четверг. Боже, я не хочу, чтобы хоть кто-то в этом городе узнал, чем я занимаюсь, — я стану притчей во языцех на десятки лет вперёд. Я вспомнила, как Эмили сегодня разослала мои фотографии, и меня опять замутило.

— Почти у тротуара, — жизнерадостно сообщила Гейл, когда мы приблизились к концу подъездной аллеи. — Нам налево и дальше три квартала до ящика. По обе стороны улицы жилые дома, так что лучше поглядывать — нет ли кого возле окон.

У самого края дорожки мы остановились, и Гейл отпустила мою руку. Там, где я стояла, меня укрывала тень деревьев, но в тридцати сантиметрах впереди начинался тротуар, ярко освещённый фонарями. Мимо проехала машина, я отпрянула и прикрылась руками.

— Тебя не заметили, просто успокойся, — сказала Гейл, вытаскивая из сумочки небольшую стопку писем. — Я хочу, чтобы письма несла ты — ведь опускать в ящик будешь их ты. Мне нравится, как ты смотришься, когда прикрываешься, так что я разрешу тебе и дальше так стоять. Только держи письма в руке, которой прикрываешь грудь, а не киску. — Она вручила мне письма, затем шагнула на тротуар и поглядела в обе стороны. — Так, чисто. Давай иди, а я буду прямо за тобой. Если кто появится — прячься, но смотри не потеряй письма: меня предупредили, что за это тебя накажут.

Я сжала письма в руке и глубоко вздохнула. Превозмогая себя, я заставила ноги ступить на тротуар и с величайшей опаской медленно двинулась по улице. Я беспрестанно озиралась — нет ли кого, не маячит ли кто у окон домов, что теперь обступали меня со всех сторон. Я оглянулась, проверяя, на месте ли Гейл, и с облегчением увидела, что она идёт следом — хотя, увидев, что она прихватила с собой камеру и только что сделала очередной снимок, я уже не так обрадовалась.

— Молодец, Аманда, — похвалила она. — Давай дальше, никого вроде нет.

Я чувствовала, как соски твердеют и упираются мне в предплечье, которым я их прикрывала, и как ладонь, прижатая к промежности, становится влажной; казалось, само это прикрывание заводило тело только сильнее — в сочетании с холодным воздухом. Невероятно, что меня это снова и снова возбуждает. Я задышала ртом и ускорила шаг, отчего сердце забилось быстрее и меня затрясло ещё сильнее — может, хоть так удастся быстрее покончить с этим. Когда в конце квартала, к которому я приближалась, внезапно вывернула машина и остановилась, мне показалось, что сердце выпрыгнет у меня из горла. Я инстинктивно метнулась в кусты перед домом, мимо которого как раз проходила, и замерла, надеясь, что меня не заметили. Я съёжилась за кустарником, почти в позе эмбриона, уткнувшись лицом в колени. Несмотря на оглушительный звон нервов в ушах, я услышала, как взревел мотор и машина умчалась.

— Уехал, Аманда, — услышала я голос Гейл. — Он тебя не видел. Надеюсь, письма целы.

Я с облегчением глянула на руку — письма всё ещё у меня. Я позволила себе выдохнуть, но дышала лишь короткими вдохами — сердце колотилось как бешеное.

— Давай, Аманда. Из-за кустов письма сами не отправятся.

— Кто-нибудь идёт? — спросила я, продолжая обхватывать себя.

— Чисто, вылезай.

Я встала, всё так же прикрываясь руками, и нервно вышла обратно на тротуар. Я взглянула на дом, в чьих кустах только что пряталась, и заметила, что у них переднее окно без жалюзи, и стой там кто-нибудь, он бы прекрасно меня разглядел. Ох, я сама себя до инфаркта доведу.

— А реакция у тебя отменная, — заметила Гейл. — Я думала, кто-то крикнул «в укрытие», так ты ловко скрылась.

Хотела бы и я находить во всём этом такое же веселье, как она. Собрав всю волю, я снова зашагала по улице, к концу первого квартала. Подходить к поребрику у дороги не хотелось, но Гейл велела поторопиться и переходить.

— Просто быстро глянь, не едут ли машины, и давай, — подбадривала она сзади.

На переходе мне пришлось встать прямо под огромным фонарём, который делал меня видной со всех сторон. Если кто и видел — виду не подал. Убедившись, что машин нет, я пулей перелетела дорогу. Должна признаться, было что-то сюрреалистическое в том, чтобы пересекать открытую улицу жилого квартала вот так, голой, — казалось почти противоестественным. Оказавшись на другой стороне, я спряталась за припаркованной машиной и подождала Гейл.

— Незачем меня ждать, Аманда, — сказала Гейл, перейдя дорогу и подойдя туда, где я пряталась.

— Я не против, — ответила я, снова выходя вперёд. — Я хочу знать, где вы.

Мы двинулись дальше, и чем дальше от дома Гейл, тем неуютнее мне становилось. Я заметила, что во всех домах этого квартала горит свет, но, к счастью, почти всюду задёрнуты шторы. От этого немного полегчало, и я смогла задышать глубже, немного придя в себя. Просто постарайся не думать о том, что ты идёшь голая и у всех на виду по улицам приличного пригорода, — плёвое дело, ага. Как же. Зачем я это делаю?

К концу второго квартала мы добрались без происшествий — никто не появился и меня не заметил, к моей огромной радости, — но тут Гейл вдруг велела мне остановиться.

— Почтовый ящик в конце следующего квартала, на углу у дороги, — показала она. Ящик был виден отсюда. — Я подожду здесь, а ты иди дальше одна. Я буду смотреть, и если кто появится и попытается к тебе полезть — я тут как тут. Давай, бросай почту, и пойдём назад — я даже позволю тебе бокал вина, успокоить нервы. Только один — Эм и СиДжей не хотят, чтобы ты стала алкоголичкой.

Вот бы это вино прямо сейчас. Не хочу идти дальше одна — хоть какое-то подобие безопасности я чувствовала, когда она шла вплотную позади. Чёрт!

Она шлёпнула меня по попе и скомандовала: «Давай, вперёд». Я осторожно подошла к освещённому переходу и, убедившись, что никого нет, перебежала дорогу. В этом квартале пришлось идти мимо многоквартирного дома со множеством освещённых окон. Я ускорила шаг и старалась сосредоточиться на приближающемся почтовом ящике, но ничего не могла с собой поделать и постоянно озиралась. Вскоре жилой дом остался позади, и я перешла на лёгкий бег, стремясь быстрее добраться до ящика. Не успела опомниться — а я уже у последнего дома перед концом квартала; я решила присесть за мусорным баком — удостовериться, что вокруг никого, прежде чем выйти к ящику. Присев на корточки, я отдышалась и посмотрела на письма в руке — до чего же я буду рада с ними разделаться. Всё выглядело чисто, и я сломя голову рванула к ящику и бросила письма в прорезь. Да, ушли. И тут на другой стороне улицы вспыхнули фары — прямо мне в лицо. Чёрт, они меня видят! Я не заметила машины — она стояла в тёмном месте на дальней стороне перпендикулярной улицы.

О чёрт, это ещё и полицейская машина!

Не думая, я развернулась и побежала туда, откуда пришла. Мужской голос крикнул «стоять», но я продолжала бежать. Я понимала, что они попытаются догнать меня, и неслась со всех ног, чувствуя, как свободно подпрыгивает грудь и как позвякивает крестик на ошейнике. Добежав до улицы, которую только что переходила, я не увидела Гейл нигде. Чёрт её дери, где она? Я быстро свернула и побежала вдоль этой улицы, пересекла первый попавшийся двор и спряталась за деревом у крыльца дома. Я едва дышала, слыша, как полицейская машина медленно сворачивает на эту дорогу и приближается к дому, возле которого я пряталась.

Дерево казалось достаточно широким, чтобы я могла стоять за ним незамеченной. Мне было до ужаса страшно, что полиция меня найдёт; в голове одна за другой проносились картины: меня арестовывают и сажают в полицейскую машину — голую — и увозят. Как я это объясню? Сказать им, что я просто решила похулиганить: «Это не повторится, офицер» — хотя я знаю, что это, скорее всего, неправда. Чёрт, я слышу, как машина медленно подъезжает всё ближе, и уже вижу, как они шарят прожектором по домам, высматривая меня. Я тяжело задышала от бешеного стука в груди и испугалась, что они увидят пар от моего дыхания, когда проедут мимо. Я быстро зажала рот ладонями и постаралась задержать дыхание. Прожектор скользнул по крыльцу дома, рядом с которым я пряталась. Я сместилась за дерево, надеясь, что так меня будет меньше видно, — луч подбирался всё ближе. Боже, мне надо пописать, я так напугана, надеюсь, не обделаюсь. Луч лёг на дерево — чёрт! Я задержала дыхание и торопливо помолилась, чтобы меня не поймали. Свет замер. Они остановились? Чёрт, они меня заметили? Почему не уезжают? Отсюда слышны голоса из их рации. Пожалуйста, уезжайте!

Я выдохнула, когда машина тронулась с места, а прожектор сполз с дерева на гараж, примыкающий к дому. Я всё равно не шевелилась — на случай если оглянутся — и провожала взглядом, как они медленно едут по улице, пока не отдалились настолько, что заметить меня уже не могли. Чёрт, пронесло. Куда, во имя всего святого, делась Гейл? Она не должна была меня бросать. Надеюсь, Эм и СиДжей надерут ей задницу, а потом Гейл надерёт им в ответ — мне бы это очень понравилось. Придётся как-то добираться до её дома и надеяться, что она там и меня впустит.. ..Только мне до жути надо пописать. Может, сходить прямо здесь, на чьи-то цветочки. Вряд ли на мне сейчас камера — хотя я уже ни в чём не уверена.. ..Да пошло оно, я писаю — мне хоть как-то надо полегчать. Я встала у стены крыльца и присела над каким-то растением — в темноте не разобрать — и выпустила содержимое мочевого пузыря. Мне было страшно стыдно делать это вот так, снаружи, но такое облегчение — после того как я чуть не попалась, — что я себя простила. Закончив, я поднялась и обхватила себя руками: по телу прошёл озноб. Чёрт, холодрыга какая, надо убираться, пока копы не вернулись.

Я уже собралась бежать, как вдруг на крыльце зажёгся свет; я подскочила и чуть не шлёпнулась на задницу. Я метнулась за дерево, подальше от света, а входная дверь тем временем открылась, и, выглянув, я увидела, как на крыльцо выходит Стейси Ричардс, а за ней — Эшли Питерс, звезда баскетбольной команды. Чёрт, одна из них здесь живёт? Они меня видели?

— Спасибо, что зашла, Стейси, — услышала я слова Эшли. — Надеюсь, мы правильно решили ту домашку по математике.

— Ага, я тоже надеюсь, — отозвалась Стейси, спускаясь с крыльца. — Экзамен та ещё будет. Ладно, увидимся завтра, Эш, ещё раз спасибо за ужин.

— Не за что. Давай, пока, — ответила Эшли и скрылась в доме.

Я смотрела, как Стейси проходит мимо меня и направляется к тротуару, где, должно быть, припаркована её машина. Лишь бы она меня не заметила и просто ушла. И тут ошейник вдруг издал громкий «бип» — совершенно неожиданно; я вздрогнула, схватилась за него, попыталась стянуть — тщетно. Пискнул всего раз, но этого хватило, чтобы привлечь внимание Стейси.

— Здесь кто-то есть? — насторожённо спросила она. — Эй?

Чёрт, что делать? Зачем, чёрт возьми, этот ошейник пискнул? Боже, как я уже ненавижу эту дурацкую штуку. Она не приближается, но и не уходит. Да чтоб всё провалилось.

— У меня есть мобильник, я вызову полицию, если там кто-то есть и он не выйдет. — Стейси полезла в карман куртки и достала телефон и что-то ещё. — И перцовый баллончик тоже имеется, если вздумаешь выкинуть что-нибудь.

— Стейси, не надо, — в панике выкрикнула я, не зная, что ещё делать. — Не звони в полицию, это я.

— Кто — я? — спросила она, делая шаг к дереву. — Почему ты прячешься?

— Это я, — снова сказала я, выглянув из-за дерева и силясь скрыть всё остальное. — Аманда. Пожалуйста, не подходи.

— Аманда! — взвизгнула она, узнав меня. — Какого чёрта ты делаешь? В прятки играешь, что ли?

— Я прячусь, — нервно ответила я. — Пожалуйста, говори потише.

— Выходи, — потребовала она. — Я не собираюсь разговаривать с тобой из-за дерева.

— Я... я не могу выйти. — Слова застревали в горле.

— Почему? Ты что, голая? — спросила она, шагнув ко мне.

— Пожалуйста, не подходи. — Но она уже стояла рядом, прежде чем я закончила фразу.

— О Боже, ты правда голая, — выпалила она, и глаза у неё расширились от изумления. — Охренеть, ты что, опять стрикаешь?

Тут свет на крыльце погас, и всё снова погрузилось во тьму, а её слова наконец дошли до меня. Что значит «опять»?

— Поверить не могу, Аманда, — взвизгнула она, взяв меня за руку. — Что на тебя нашло. Увидеть тебя голой на матче «Дакс» в субботу — это уже был шок; я глазам своим не поверила, когда подняла голову и увидела, как ты сбегаешь по трибунам абсолютно голая, на глазах у кучи народу. Я даже сняла тебя на камеру в телефоне — просто чтобы убедиться, что я и правда вижу то, что вижу. А когда ты побежала через поле, я подумала — не сон ли это. А потом, сегодня, когда я увидела тебя в коридоре института в этом беговом наряде, — это было уже слишком. Поэтому мне и захотелось с тобой заговорить и позвать тебя сесть со мной.

Боже мой, она была на игре — и она ещё и фотографировала. Поверить не могу, что она раньше не сказала. От стыда мне казалось, что я сейчас потеряю сознание.

— А ты почему здесь прячешься? — спросила она.

— Меня засекли копы, и мне пришлось скрыться, — нервно объяснила я. — Ты кому-нибудь показывала те снимки?

— Нет, — по-доброму ответила она. — Мне интереснее узнать, зачем ты это делаешь. Я тебя знаю целую вечность, ты всегда держалась тихо, хотела, чтобы тебя не трогали, — поэтому это такой шок. Хотя, должна сказать, я считаю, это реально круто — если это то, чего ты хочешь.

Совершенно очевидно, что это не то, чего я хочу, и я вовсе не считаю это крутым. Холодным — может, да, но не крутым.

— И я никогда бы не подумала, что ты там всё выбриваешь, — поддразнила она. — Тебе идёт. Я свою киску всегда брила, даже когда волосы только-только начали расти, — так гораздо приятнее, не находишь?

Ох, не желаю начинать этот разговор. Я просто хочу убраться отсюда.

— Можно мне твою куртку? — спросила я, пропуская её замечание мимо ушей и чувствуя себя до жути уязвимой — голая, на холоде.

— О, конечно, — она уже собралась снять куртку, но что-то привлекло её внимание. — Чёрт, коп возвращается. Сиди здесь, я попробую их спровадить.

Так и не отдав мне куртку, она вышла на тротуар, когда полицейская машина медленно проехала обратно, обшаривая дома прожектором.

— Прошу прощения, мисс, — услышала я голос одного из полицейских. — Мы ищем обнажённую девушку, которая пробежала где-то здесь. Вы её случайно не видели?

— Обнажённую девушку? — отозвалась Стейси, изображая удивление. — А как она выглядела?

— Белая, бледная кожа, тёмные волосы, — ответил коп. — И без лобковых волос.

— Не могу сказать, что видела здесь обнажённую девушку, но я только что вышла — может, опоздала. Если поймаете — арестуете?

— Только если придётся, — вежливо ответил он. — Вообще-то мы просто хотим с ней поговорить — если это та, о ком мы думаем.

— Правда? И кто же это? — полюбопытствовала Стейси.

— Неважно. Извините за беспокойство, мэм, доброй ночи.

— И вам, офицеры, — сказала она, когда машина тронулась. — Я буду высматривать вашу голую девушку.

Когда они уехали, Стейси вернулась туда, где я пряталась.

— Спасибо, Стейси, — с благодарностью выдохнула я. — Я это очень ценю. Можно теперь твою куртку? Холодно.

— Тебе не нужна моя куртка, — сказала она с таким видом, будто не верила мне. — Мне кажется, тебе это нравится, — иначе зачем бы ты стала такое делать. Я же даже в темноте вижу, как ты заведена, — и не пытайся свалить всё на холод.

Быть не может. Зачем она так со мной? Я так отчаянно хочу надеть её куртку, а она стоит и оглядывает меня и дразнится.

— Ты тут где-то рядом живёшь, что ли? — спросила она. — Ты издалека?

— Я отсюда недалеко. Если дашь куртку, обещаю завтра принести её в институт.

— Да ладно, я тебя просто подвезу, — сказала она, доставая ключи. — Отвезу тебя туда, откуда ты пришла, а потом, думаю, нам надо будет поговорить. Пошли.

Она шагнула на дорогу, подошла к своей, по-видимому, машине и открыла дверцы.

— Чисто, Аманда, — сказала она тоном Гейл, который я уже слышала раньше. — Залезай, поехали, сладенькая.

По голосу слышно, что она поняла: теперь она контролирует ситуацию. Та же интонация, что у Эм, СиДжей и всех их приспешников. Хуже всего то, что сейчас она и правда меня контролирует, — чёрт, неужели и она туда же. Пока она садилась со своей стороны, я рванула к машине, и вот я уже открываю дверцу. Но прежде чем я успела сесть, Стейси расстелила на сиденье запасное полотенце с заднего сиденья — и только тогда позволила мне сесть. Заводя машину, она глянула на меня и хмыкнула про себя.

— Я б до сих пор не поверила, если бы не видела тебя сейчас своими глазами, — сказала она изумлённо. — Аманда Джонсон — стрикачка. Кто бы мог подумать?

Гейл ждала меня чуть поодаль, на подъездной дорожке, когда мы подъехали.

— А миссис Дэвис-то здесь при чём? — озадаченно спросила Стейси.

— Это её дом, — ответила я, сгорая со стыда. — Я... теперь живу здесь.

— Ты — здесь? — ещё громче изумилась Стейси. — Охренеть, ты живёшь с миссис Дэвис. А вы не... ну, знаешь, вместе?

—. ..Нет! — с отвращением ответила я. — Просто так сейчас сложилось.

— Чёрт возьми, подруга, это дикость. Что тут ещё происходит?

Господи, с каждой минутой всё только сложнее.