Почти...ч.2. Финал

Летом «Берёзки» оказались совсем не такими, как на билборде, а лучше. На билборде не было комаров, крапивы у забора, отцовских кривых грядок с огурцами, которые он сажал сам, наперекор Димычу и его тонометру, по полчаса отдыхая на скамейке после каждой лунки. Не было мамы, которая в шесть утра выходила на крыльцо в галошах и халате с васильками и ругала соседскую козу. Не было запаха, тяжёлого, смолистого, от которого отец, как он сам говорил, «надышался за все сорок лет на девятом этаже», и он поправился. Не совсем, так не бывает, сказал Димыч, но поправился: перестал синеть на лестнице, спал без подушки под спиной, ходил за молоком в другой конец посёлка и возвращался, и рассказывал, что в магазине говорят.

Пончика нашла Аня, в начале июня, в субботу, когда они все приехали в «Берёзки» на шашлыки. Аня ушла гулять к лесу одна, с альбомом, как теперь часто уходила, и вернулась через два часа, мокрая по колено, в репьяхах, прижимая к груди что-то рыжее, грязное и визжащее. Щенок сидел в канаве у трассы, под мостиком, с обрывком верёвки на шее, и выл так, что она услышала с опушки. Она полезла в канаву, не раздумывая, в новых кроссовках, и вытащила его, и он с перепугу сделал лужу прямо ей на худи, а она не выпустила. Она вошла во двор, остановилась перед Катей, которая играла на крыльце с дедом в дурака, и протянула ей щенка обеими руками. «Это Пончик, — сказала она. — Он тебя ждал. Папа же говорил». Катя смотрела на рыжий комок у себя на коленях так, будто ей принесли живого единорога, и онемела, а Артём стоял у мангала с шампуром в руке и тоже не мог выговорить ни слова.

Пончик остался жить у бабушки с дедом, на законных основаниях, с будкой, которую отец сколотил за два дня, и с миской, на которой Катя нарисовала его имя, и мама ругалась на него точно так же, как на козу, и тайком кормила котлетами.

В последнее воскресенье июня в «Берёзки» приехали Таня с Игорем и Митькой, первый раз, на целый день, с двумя сумками и с банкой домашних огурцов, которые Таня закатала сама и страшно волновалась, понравятся ли Раисе Петровне. Раиса Петровна попробовала, помолчала, как молчат дегустаторы, и сказала: «Уксуса меньше надо. А так хорошие», — и Таня покраснела от счастья. Игорь сразу ушёл с отцом смотреть проводку в бане, и через полчаса оттуда доносились голоса двух мужчин, которые нашли друг друга, а отец потом весь день говорил «Игорь сказал» с таким уважением, с каким раньше говорил только «Дима сказал».

Митька, которому за полгода исполнилось десять и который вытянулся так, что стал выше Кати на целую голову, собрался было опять сидеть букой на крыльце, но Катя не дала ему просидеть так и пяти минут. Она вышла к нему с Пончиком на руках, подросшим уже, неуклюжим, рыжим, с лапами, как у медвежонка, и сказала: «Это Пончик. Его Аня нашла в канаве. Хочешь, я тебе разрешу его подержать? Только ты слушайся», — и Митька слушался весь день. Катя водила его по участку, как экскурсовод, показывала дедовы огурцы, бабушкину козу, которая была вовсе не бабушкина, а соседская, будку, на которой она сама написала «ПОНЧИК», с перевёрнутой «Ч», качели, которые папа повесил на яблоню, и место у забора, где под крапивой живёт ёж, «но его никто не видел, кроме меня». Потом они играли в лото на крыльце, и Катя выиграла четыре раза из пяти, а пятый, когда Митька уже чуть не плакал, проиграла так очевидно нарочно, что Аня, рисовавшая рядом на ступеньке, фыркнула в альбом.

Аня держалась сначала в стороне, со своим альбомом, по-взрослому, но к обеду Митька подсел к ней и спросил, что она рисует, и она показала, а он сказал «ого» так искренне, что она дала ему карандаш и стала учить рисовать собаку, начиная с овала, «потому что у всех собак сначала овал», и они сидели вдвоём на ступеньке, голова к голове, и Митька высовывал язык от старания совсем как Катя, и Лена, глядя на них из кухонного окна, увидела у Митьки на макушке упрямый светлый вихор, а под ним тот самый наклон головы, набок и чуть вперёд, с каким Артём сидит над трудным снимком, голубевский, и поняла, что Таня была права тогда, в его кабинете: не лицом, а тем, как смотрят.

После обеда Артём взял ту банку. Он привёз её из города с утра, Лена видела, как он положил её в багажник, в пакет, завёрнутую в полотенце, и ничего не спросила. Это была литровая банка, обычная, с отбитым краешком, та самая, которую Таня отдала ему на кладбище, вымытая и пустая. Полгода она стояла у них на кухне на верхней полке, за крупами, и он её не трогал. Теперь он достал её из пакета, посмотрел на Таню, та посмотрела на банку и сразу всё поняла, молча встала.

Они пошли к лесу все вместе, за последний дом, где начиналась старая вырубка, вся заросшая иван-чаем и молодыми берёзками, и где в траве, если присесть и раздвинуть листья, краснела земляника, мелкая, тёмная, лесная, пахнущая так, что запах стоял над всей вырубкой, тёплый, сладкий, тот самый, который Артём помнил с девяти лет, с вырубки за деревенским кладбищем, где он встал в пять утра и набрал для матери полную банку, литровую, из-под огурцов, и до вечера просидел с ней на автобусной остановке, а мать так и не приехала. Он сел в траву на корточки, большой, неуклюжий, и стал собирать в банку, по ягодке, как перекладывал тогда, в ноябре, тепличную клубнику, Таня села рядом, иКатя с Митькой ползали вокруг и больше ели, чем собирали, перемазались по уши, Аня собирала молча и аккуратно и ссыпала ему в банку из ладони.

Банка наполнилась за час, доверху, с горкой, тёмно-красная, пахнущая на весь лес. Артём закрыл её ладонью сверху, чтобы не рассыпалось, посидел так, в траве, не вставая, Лена видела, что он смотрит на банку и не может ничего сказать. Таня вытерла глаза запястьем, тем же движением, что и тогда, у машин.

— Полная, — сказала она. — Как она просила.

— Полная, — сказал Артём.

Банку они поставили на стол на веранде, посредине, и ели из неё все вместе, руками, вечером, с чаем, и Раиса Петровна ворчала, что надо с сахаром, а отец сказал, что с сахаром только портится вкус. А когда Таня с Игорем собирались уезжать и Митьку уже усадили в машину, сонного, с Пончиком на коленях, которого он никак не хотел отдавать, соседский мальчишка, белобрысый, на велосипеде, остановился у калитки и спросил у Митьки через открытое окно, кто это такие с ним были, вон те, на крыльце. И Митька, не задумываясь, с той небрежной гордостью, с какой десятилетние говорят о самом важном, ответил:

— Это мои сёстры. Двоюродные. Аня и Катька.

Артём стоял у калитки с Пончиком, которого наконец отобрали, Лена видела, как он отвернулся к лесу, к тёмной зубчатой стене елей за последним домом, и как он, совсем как в ноябре, в день переезда, только по-другому, трёт ладонью подбородок, будто стирает с лица то, что не умеет спрятать.

В конце мая Инна ушла в декрет и теперь звонила Лене по вечерам, рассказывала, что мальчик пинается и что отчество она запишет по деду, «и пусть все думают что хотят». Лена так и не вернулась к работе: возила Катю в бассейн, ходила с Аней на просмотры в художественную школу и по вечерам читала на кухне вслух французские упражнения, спотыкаясь, а Артём сидел напротив, ничего не понимал и улыбался. Сам он уже работал ведущим врачом в «Карате», и Оля, администратор, поплакав на его проводах в «Дентал-Плюс», ушла за ним через месяц. В мае он пригнал во двор серебристую машину и отдал Лене ключи: «Чтобы девчонок в „Берёзки“ возить и чтобы не глохла на светофоре». Кольцо она больше не снимала, и они больше не молчали: если что-то было, говорили в тот же вечер, на кухне, над остывшим чаем, иногда со слезами, однажды с разбитой тарелкой. «Хоть посуду бейте, только не молчите», — сказал им тогда отец, и они запомнили.

Одного только они так и не вернули, и Лена знала, что не вернут. Иногда, когда у неё звонил телефон, а сама она была в ванной или во дворе с Пончиком, Артём, проходя мимо, смотрел на светящееся имя на секунду дольше, чем смотрят на чужую вещь, сам этого стыдился и отводил глаза. Она видела это каждый раз и ни разу ему ничего не сказала, а та ноябрьская привычка, которую она завела в первую же неделю, телефон у хлебницы, на виду, без пароля, так и осталась у неё насовсем, и она больше не думала о ней как о жертве. Это была её плата, маленькая, каждодневная, без срока, и платила она её без обиды, потому что знала, что за одну ноябрьскую пятницу платят не месяц и не полгода, и что класть телефон у хлебницы она будет ровно столько, сколько ему понадобится на него смотреть.

Поэтому Лена сразу заметила, когда он начал прятать телефон.

Это было в июне: он стал класть телефон на стол экраном вниз, выходить с ним на балкон, как тогда, прошлой осенью, прикрывать за собой дверь и говорить там тихо, почти шёпотом, и она видела через стекло, как он улыбается в трубку. Один раз она услышала из коридора, как он говорит кому-то: «Нет, только чтобы с окнами. Обязательно с окнами». Один раз, войдя на кухню, увидела, как он быстро закрыл на ноутбуке какую-то страницу. Ночью он что-то писал в телефоне, отвернувшись к стене, и экран светил ему в лицо голубым.

Она лежала и смотрела на этот свет, и чувствовала, как внутри поднимается то старое, холодное, знакомое: каблуки у двери, духи, «Потом поговорим, она услышит». Она лежала и считала до ста, а потом перестала считать, потому что они договорились.

— Тём, — сказала она в темноте. — С кем ты переписываешься?

Он вздрогнул, погасил экран и повернулся к ней, и в темноте она не видела его лица.

— Ты прячешь телефон, — сказала она ровно. — Ты выходишь на балкон. Ты говоришь шёпотом. Я не буду делать вид, что не вижу. Мы договорились. Скажи мне.

Он замер, а потом засмеялся, тепло, в подушку.

— Лен. Это сюрприз. — Он нашёл в темноте её руку. — Поверь мне. Пожалуйста. Две недели. Я тебе слово даю: две недели, и ты сама всё увидишь. Это хорошее. Это очень хорошее.

Она лежала и смотрела в темноту, и он ждал. Он не стал уговаривать, не стал обижаться, что она спросила, не сказал «как ты можешь», а просто держал её руку и ждал, поверит она или нет.

— Хорошо, — сказала Лена. — Верю.

И с удивлением поняла, что это правда.

Через две недели, в пятницу, он положил на кухонный стол, рядом с её чашкой, конверт, старый, пожелтевший, с надписью отцовским почерком: «Леночке. На Париж». Это был тот самый конверт, который она в ноябре нашла пустым в словаре Ганшиной и с тех пор так и держала там, на букве «L», только теперь он был толстый, и, открыв его, она увидела деньги, отцовские, с пенсии, перетянутые аптечной резинкой, и записку его крупным почерком: «На кофе и на всё такое. Второй раз не прозевай», а поверх них два распечатанных билета на понедельник и бронь маленькой гостиницы на набережной Сены, с фотографией мансардного окна под самой крышей.

— Квартира под крышей, — сказал Артём. — Мама твоя рассказала, что ты в девятом классе только и говорила: Париж, квартира под крышей. Я с отцом договорился. Он с пенсии ложил в конверт понемногу, я остальное. Девчонки у бабушки, две недели, Пончика будут воспитывать. Андрюха со Светкой на выходные приедут, помогут. — Она видела, что он волнуется, как мальчишка. — Ты не сердишься?

— Тём, — сказала Лена, и в ней по старой привычке первым проснулся бухгалтер. — А кредит? Сорок шесть двести, ещё девять лет. Какой Париж?

— Восемь с хвостиком, — поправил он и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Я с марта вношу по два платежа, «Карат» платит больше. А ты, пока с той карты было что снимать, платила за меня каждый месяц и ни слова мне не говорила, думала, я выписку не читаю. Я читал, Лен. И каждый раз откладывал столько же, сколько ты внесла, только не в банк, а сюда. — Он кивнул на билеты. — Твоё " когда нибудь" настало...

Лена смотрела на билеты, на отцовский почерк и никак не могла выпустить конверт из рук.

— Я двадцать лет думала, что уже поздно, — сказала она.

— Не поздно, — сказал Артём.

Гостиница стояла на набережной, узкая, старая, в шесть этажей, с облупленными голубыми ставнями, и их номер был на самом верху, под крышей, куда вела скрипучая деревянная лестница, такая крутая, что Артём шёл сзади с обоими чемоданами и ругался шёпотом по-русски, а портье, пожилой араб с седыми усами, смеялся внизу и кричал им вслед «courage, monsieur!». Номер был крошечный, со скошенным потолком, о который Артём сразу ударился головой, с кроватью, занимавшей почти всю комнату, и с круглым окном, мансардным, в которое было видно Сену, зелёную, медленную, с баржами и прогулочными катерами, с мостами, с букинистами на парапете, с башнями Нотр-Дама справа, и с белым летним небом над всем этим. Лена стояла у этого окна и не могла отойти, и Артём перестал разбирать чемодан, сел на кровать и просто смотрел на неё. А за перегородкой была крошечная кухонька, плитка на две конфорки, раковина, маленький круглый стол у второго окна, обычного, высокого, с низким подоконником и лёгкими белыми занавесками, которое выходило не на реку, а на узкую улочку позади, такую узкую, что окна дома напротив были в нескольких метрах, и за ними видны были чужие комнаты, чужие лампы, чужие цветы в горшках, чужая жизнь.

Они гуляли до вечера. По набережной, по мостам, по маленьким улицам Латинского квартала, где пахло жареными каштанами, хотя был июль, и свежим хлебом, и сыром, и мочой в подворотнях, и Лена смеялась, что даже это здесь пахнет иначе. Она заговорила по-французски с официантом в кафе, сначала запинаясь и краснея, вспоминая слова из учебника иняза, с которого когда-то ушла, а потом всё смелее, официант ответил ей, и она поняла, обернулась к Артёму с таким лицом, что он отвернулся к окну, на улицу. Они ели устриц, и Артём сказал, что это сопли с морской водой, и съел шесть. Они сидели на парапете над водой, свесив ноги, как двадцатилетние, он обнимал её, мимо проплывали катера, с катеров им махали, Лена махала в ответ. Она позвонила девочкам, и Катя кричала в трубку, что Пончик съел дедов тапок, а Аня взяла трубку и сказала: «Мам, ты там красивая? Пришли фотку. Папе скажи, что он молодец», — и отключилась, прежде чем Лена успела ответить.

Прошлой ночью, в десять минут пятого, в городском роддоме Инна Соколова родила мальчика, на три с половиной недели раньше срока, и первое, что она подумала, когда его положили ей на грудь, мокрого, красного, орущего, было не «мой» и не «слава богу», а совсем глупое: он её не спросил, удобно ли ей, а просто пришёл, когда решил сам. Всю жизнь она решала за всех, за пьяного отца, за маму, за Стаса, за чужой кофе, а этот решил за неё в первую же минуту, она лежала под казённой простынёй и смеялась сквозь слёзы, акушерка сказала: «Смейся, мамочка, смейся, им полезно». Утром мама привезла бульон и плакала у кровати, а Инна впервые в жизни не пошла краситься к зеркалу, а сфотографировала сына как есть, сверху, неровно, и думала, кому написать первой после мамы. Не Марине и не девочкам из соцсетей. Номер так и остался у неё в телефоне под старым «Елена Григорьевна бух.».

Ближе к вечеру, когда они сидели на парапете у моста и Артём ушёл к ларьку за мороженым, у Лены в сумке пискнул телефон. Сообщение было от Инны, первое за две недели: фотография, нечёткая, снятая сверху, наверное, с больничной койки: сморщенное красное личико в казённой пелёнке в синий цветочек, крошечный кулак, прижатый к щеке, и сердитая складка между бровями, как у человека, которого разбудили слишком рано. А под фотографией текст, длинный, почти без запятых, каким пишут, когда ещё трясутся руки: «Елена Григорьевна это я Инна. Родился сегодня ночью в 4:10. Торопыга на три с половиной недели раньше но врач говорит всё хорошо 2900 и 49 см. Назвала Ваней. Иван Викторович как я и говорила по деду. Мама плачет я тоже. Вы первая кому я пишу после мамы. Спасибо вам за тот коридор».

Лена прочитала это три раза, потом увеличила фотографию, разглядывала сердитую складку и кулак у щеки, вокруг неё шумел Париж, катера, чайки, чей-то аккордеон на мосту, а она сидела на тёплом камне над рекой и плакала, не вытирая лица, улыбалась, какая-то старушка с собачкой, проходя мимо, сочувственно сказала ей что-то по-французски, а Лена кивнула ей и сказала «merci», сама не поняв за что. Она написала в ответ: «Инна, поздравляю. Нормально поздравляю, как тогда. Он красивый. И сердитый, это хорошо, значит, своё возьмёт. Целую вас обоих», — и отправила, и сразу пришло обратно сердечко, одно, красное, и потом, через минуту: «А вы где?» — «В Париже», — написала Лена, и после паузы на экране замигали три точки, а потом пришло: «Я так и знала. А у меня теперь тоже есть кто-то, кто про меня точно знает».

Артём вернулся с двумя рожками, увидел её лицо и испугался, а она молча протянула ему телефон. Он посмотрел на фотографию, на сердитую складку, ничего не говорил, а потом протянул ей рожок и сказал только: «Здоровый парень. Кулак видала какой», — и сел рядом, близко, плечом к плечу, они ели мороженое над Сеной, капая на камень, Лена думала о дерматиновой скамейке у семнадцатого кабинета, и о том, что в той же самой жизни есть и тот коридор, и этот парапет, и они почему-то друг другу не мешают.

Вернулись они в одиннадцатом часу, усталые, с бутылкой вина и с бумажным пакетом клубники с рынка, крупной, тёмной, пахнущей так, что пакет можно было не открывать. Лена ещё не знала, что главное в этом номере не круглое окно на Сену, а то, другое, на кухне.

Лена стояла в кухоньке у высокого окна и смотрела на дом напротив.

Улица внизу была тёмная, узкая, гулкая, и по ней кто-то шёл, стуча каблуками. А напротив, совсем близко, через несколько метров тёплого ночного воздуха, горели окна. В одном пожилая женщина гладила бельё перед телевизором, в другом было темно, а в третьем, прямо напротив, чуть ниже, за распахнутыми створками, сидела за столом пара, мужчина и женщина, немолодые, ужинали, пили вино, и женщина смеялась, откидывая голову. Створки у Лены были распахнуты тоже, было жарко, лёгкие белые занавески висели неподвижно, задёрнутые наполовину, и с улицы тянуло тёплым камнем, ей было слышно, как там, напротив, звенят приборы.

Артём подошёл сзади, обнял её и положил подбородок ей на макушку, на отросшее за полгода каре. Он был в одних джинсах, босиком, с мокрыми после душа волосами.

— Тём, — сказала Лена, не оборачиваясь. — Тот номер в июне. Шёпотом. «Только чтобы с окнами». Это ты кому?

— Хозяйке. — Она почувствовала, как он улыбается ей в волосы. — Мадам Леруа. Она мне три раза присылала фотографии, а я всё говорил «не то». Ей уже переводчик был не нужен, она по голосу понимала: «Ah, monsieur, encore les fenêtres?» Я ей объяснял, что не на реку. Что мне надо, чтобы напротив. Близко. Чтобы видно было.

У неё перехватило дыхание.

— Ты мне на Новый год сказала, — сказал он. — Я обещал, что запомню.

— Ты полгода...

— Полгода. Я двенадцать лет штору задёргивал, Лен. Полгода на то, чтобы найти окно, это немного.

Она повернулась в его руках и посмотрела на него снизу: он покраснел, её Артём, до ушей, но глаз не отвёл, и она поцеловала его, сама, жадно, с размаху, и почувствовала у него на губах вино и клубнику, и его руки уже расстёгивали на ней лёгкое летнее платье, пуговица за пуговицей, сверху вниз, а она не отходила от окна, у которого горел свет.

Платье упало ей под ноги, за ним лифчик. Она стояла перед ним в одних белых стрингах, из того ноябрьского магазина, и, целуя его, смотрела поверх его плеча, в окно, в просвет между занавесками, потому увидела первой.

Женщина напротив больше не смеялась. Она сидела, поставив бокал, и смотрела прямо на них. Потом тронула мужа за руку, не отрывая глаз, и мужчина обернулся и тоже стал смотреть, спокойно, внимательно, не прячась, как смотрят в театре, когда поднялся занавес.

У Лены ухнуло сердце. Всё тело вспыхнуло одной горячей волной, от затылка до пяток, и руки сами дёрнулись прикрыться. Почти двадцать лет она стояла в темноте девятого этажа на Ленина, по эту сторону стекла, всегда по эту, а теперь нет.

Она не прикрылась, а, не отрывая от них взгляда, протянула руку за спину Артёма, взялась за край занавески и отвела её в сторону до конца, потом вторую. Кольца прошуршали по карнизу, и окно стало открытым целиком, во всю ширину, с ней посередине, голой, в жёлтом свете кухонной лампы.

— Лен? — сказал Артём.

— Обернись, — сказала она хрипло. — Только медленно. Они смотрят, Тём. Напротив. Оба.

Он обернулся и посмотрел, и она видела, как у него дёрнулся кадык, как он стоял секунду, две, и знала, о чём он думает: о Петровых, о шторе, о всех тех годах. А потом он повернулся обратно к ней, и в глазах у него было то, чего она в них ещё не видела: тёмное, тяжёлое и весёлое сразу.

— Ну, раз смотрят, — сказал он, — давай покажем, Самойлова. Ты же хотела на сцену.

— Хотела, — прошептала она и опустилась перед ним на колени, прямо у окна, на старый паркет, боком к улице, так, чтобы им напротив было видно всё.

Она расстегнула ему джинсы, стянула вниз, вместе с трусами, и его член, тяжёлый, твёрдый, уже мокрый на головке, качнулся у её лица. Она посмотрела на него снизу, потом в окно, на ту женщину, которая теперь стояла у себя у подоконника, держась за створку, и потом снова на него, и сказала, глядя ему в глаза, медленно, по слогам, тем голосом, каким никогда в жизни ничего не говорила:

— Я хочу, чтобы они видели, как я сосу у своего мужа. Всё видели. До конца.

Он застонал, ещё не тронутый, и она взяла его в рот, сразу и глубоко, и горло, которое давно уже ничего не боялось, пустило его до конца, так что нос её уткнулся ему в живот, в жёсткие рыжеватые волосы, и она знала, что те двое напротив видят, как он исчезает у неё во рту весь. Она задержалась там, со слезами на глазах, с горлом, растянутым им до отказа, и смотрела вверх, на него, видя, как он переводит взгляд с неё на окно и обратно и как у него дрожат колени.

— Господи, Лен, — выдохнул он. — Ты бы видела себя. Они видят. Они видят, какая ты. Какая ты у меня блядь, Лен. Моя. Только моя.

Она отпустила его, с влажным звуком, хватая воздух ртом, слюна тянулась у неё с губ на грудь, и сказала, задыхаясь, глядя на него снизу:

— Твоя. Возьми меня за голову. Трахай меня в рот. Пусть смотрят.

Он взял, обеими руками, за короткие волосы на затылке, за уши, как держат чашу, и стал трахать её в рот, сначала осторожно, а потом нет, глубоко, ритмично, до самого горла. Она давилась, но не отстранялась; тушь поплыла чёрными дорожками к подбородку, слюна капала на паркет. Держась за его голые бёдра, она смотрела в окно, где у подоконника теперь стояли рядом две чужие фигуры и мужчина обнимал женщину сзади. Она слышала, как внизу кто-то прошёл и остановился, и ей было всё равно, нет, ей было не всё равно: от этого у неё текло по бёдрам.

— Сейчас, — прохрипел он. — Лен, сейчас...

Она не отстранилась. Наоборот, взяла его глубже, целиком, сама прижалась лицом к его животу и почувствовала, как он дёрнулся у неё в горле, раз, другой, как горячо, толчками хлынуло прямо в горло его семя. Она глотала, не выпуская, пока он стонал над ней в голос, в открытое окно, на всю улицу, как не стонал никогда. Потом выпустила его, облизнула губы, открыла рот и показала ему язык, пустой, чистый, а потом повернула голову к окну и показала им тоже.

Женщина напротив прижала ладонь к губам, а мужчина медленно, с уважением покачал головой.

Он рывком поднял её с колен, развернул лицом к окну и положил на стол.

Она легла грудью и животом на прохладную, гладкую, старую столешницу, лицом к распахнутому окну, к улице, к чужим горящим окнам, и, когда соски коснулись холодного дерева, ахнула. Он сдёрнул с неё мокрые насквозь белые стринги до колен и ниже, она переступила через них, и он широко раздвинул ей ноги коленом. Потом встал на колени у неё за спиной, раскрыл её ладонями и стал лизать, жадно, грубо, всем ртом, от клитора до ануса и обратно. Она кричала в окно, вцепившись в край стола, и слышала, как он говорит ей туда, в неё, глухо: «Ты течёшь. Для них течёшь? Для них?» — «Для тебя, — кричала она. — Для тебя, при них! Тём, не могу, войди, войди в меня, пусть видят, как ты меня...»

Он встал, и она почувствовала его член, снова твёрдый, горячий, тяжёлый, у себя между ягодиц, потом ниже, головкой по мокрым губам, раз, другой, и он вошёл в неё одним толчком, весь, и замер, а она лежала на столе, распластанная, заполненная им, с прижатой к дереву щекой, и смотрела в окно, на тех двоих, и знала, что они видят её лицо, её открытый рот, всё.

А потом он собрал в кулак её волосы, сколько их было, коротких, на затылке, и потянул, так что она запрокинула голову и выгнулась, а он вбился в неё сильно, резко, до упора. Стол со скрежетом сдвинулся по полу, она вскрикнула громко, в распахнутое окно, на всю улицу, а он не остановился и трахал её жёстко, быстро, тяжело, держа за волосы и за бедро. Шлепки его бёдер о её тело разлетались по гулкой улице, стол бился о подоконник, бутылка вина на краю качалась и звенела о стекло.

— Скажи им, — выдохнул он ей в ухо. — Скажи, чья ты.

— Твоя! — Она кричала в окно, по-русски, на всю парижскую улицу, и ей было наплевать, кто понимает. — Твоя! Трахай меня, Тёма, сильнее, трахай свою жену, пусть смотрят, пусть все смотрят, как ты меня... Ещё! Не жалей меня! Никогда больше не жалей!

— Не буду, — сказал он низко, хрипло, как тогда, на Светкиной даче, в тот первый август, в «Москвиче», когда за забором лаяла собака. — Не буду, Лен. Пусть все видят. Какая ты. Моя.

И она кончила, лёжа грудью на столе, у распахнутого окна, со стиснутыми в его кулаке волосами, с криком, который, наверное, слышала вся улица, вся сжавшись вокруг него, долго, мучительно, сладко, до тёмных кругов в глазах. Он не останавливался, пока её не перестало трясти, а потом вышел из неё и развернул её, и она сползла со стола на пол, на колени, сама, раньше, чем он успел что-нибудь сказать, боком к окну, и подняла к нему лицо, и выгнула спину, подставляя грудь, и открыла рот.

— Давай, — сказала она. — На меня. Чтобы они видели.

Он застонал, глухо, протяжно, держа её за затылок одной рукой, а другой себя, и кончил ей на лицо, на губы, на щёки, на закрытые веки, горячими густыми толчками, и ещё, на шею, на грудь, на соски. Она чувствовала, как это стекает у неё по подбородку, по ключицам, к животу, облизывала губы и улыбалась.

Когда она открыла глаза и встала, держась за край стола, та пара всё так же стояла у своего окна, немолодые мужчина и женщина, и смотрели прямо на неё, голую, с растрёпанными волосами, с блестящим мокрым лицом, с его семенем на груди.

И Лене не было стыдно. Она по старой памяти ждала, что сейчас ударит в лицо волной, что захочется прикрыться и шагнуть назад, а волны не было, было тихо, тепло и немного смешно.

Женщина напротив улыбнулась и подняла бокал, и мужчина рядом с ней поднял свой, неторопливо, спокойно, как поднимают тост на свадьбе, за них.

И Артём, её Артём, который столько лет задёргивал штору от Петровых, который краснел до ушей, надевая ей кольцо на мизинец в загсе, стоял рядом с ней у распахнутого окна, голый, большой, мокрый от пота, и вдруг улыбнулся им в ответ и кивнул, спокойно, с достоинством, как кивают соседу на лестнице.

Лена засмеялась, счастливо, и подняла им в ответ руку, правую, с кольцом. Женщина напротив засмеялась тоже, послала ей воздушный поцелуй, и потом створки там затворились, занавеска задёрнулась, и только сквозь неё мягко, тепло светилась лампа.

Где-то внизу, на улице, кто-то захлопал в ладоши.

Она не стала умываться, а подошла к окну вплотную, к распахнутой внутрь створке, и прижалась к её стеклу ладонью, и стояла так, голая, в свете лампы, с его семенем, подсыхающим у неё на щеке, на шее, на груди, и смотрела в стекло. В стекле была улица, и окна напротив, над крышами летнее небо, а поверх всего этого, прозрачные, они: она, маленькая, с короткими волосами, с мокрым лицом, и он у неё за спиной, большой, обнимающий её одной рукой поперёк живота. Позади, через комнату, в круглом окне, текла тёмная Сена, и где-то бил колокол, неторопливо, двенадцать раз.

Она думала о той пятнице, о фонаре, о цветах, которые замёрзли на снегу, о кухне в шесть утра, о чашке, о турке на холодной плите, о «Посмотрим», о станции, о последнем фонаре, обо всём, что было, и о том, чего не было, хотя до этого оставалось совсем чуть-чуть: одно «нет» на самом краю, грохот у соседей сверху, один звонок, одна секунда, и одно её «да» на кухне, которое могло стать последним словом между ними.

Артём поднял руку и положил свою ладонь, тяжёлую, тёплую, большую, поверх её ладони на стекле, поверх пальцев, поверх кольца, и накрыл её всю.

— Я тебя почти потеряла...— сказала Лена стеклу.

Он ответил не сразу, а потом сказал ей в затылок, негромко и ровно, как читают с листа то, что давно выучили:

— «Тёмочка, я ведь приезжала. Тем летом, в твой день рождения, когда тебе девять исполнилось. Автобус стоял у вашей остановки целую минуту, и я видела тебя в окно, с банкой. Я почти вышла. Всю жизнь потом жила с этим почти, и это хуже, чем если бы не поехала совсем. Не живи, как я. Если кого любишь, выходи на своей остановке».

Лена не обернулась. Она смотрела в стекло, на его лицо поверх своего, и видела, как оно дрогнуло и не спряталось.

— Это мама, — сказал он. — Внизу, после подписи. Я тебе тогда сказал «потом». Письмо я ей отдал, положил в могилу... а это помню. — Он перевёл дыхание. — Я в тот понедельник от твоих с сумкой ехал и ещё конверт не открывал. Не знал, что она так написала. А всё равно вышел. На своей.

Больше он ничего не сказал. Он только сплёл свои пальцы с её пальцами, там, на стекле, и держал...

Спасибо всем, кто прочитал «Почти...» до конца, оставлял комментарии, спорил и переживал за героев. Что-то получилось так, как я задумывал, что-то, возможно, не совсем — об этом вам судить. Мне хотелось написать историю о людях, которые ошибаются и потом пытаются жить с последствиями своих решений. Надеюсь рассказ вам понравился и оставил что-то после себя. Спасибо, что были рядом на протяжении этой истории.