Четыре минуты ( ч.2)

Инна пришла к нему в половине восьмого, без стука, с двумя стаканами из кофейни на углу, и Кирилл, увидев её в дверях, подумал, что это уже третий раз за неделю, когда кто-то приносит ему кофе, которого он не просил, и что, наверное, это и есть карма.

Она поставила стаканы прямо на его эскизы и села на край стола, закинув ногу на ногу, так, что юбка поднялась до середины бедра, и он знал по десяти московским годам, чем такие вечера кончаются.

— Вы весь день от меня бегаете, Кирилл Андреевич, — сказала она, — с понедельника, с того кофе. Я вам что-то не то сказала?

— Ничего не то, Инна, просто устал.

— От неё? — спросила Инна и, кажется, сама испугалась, что спросила.

Он поднял глаза так быстро, что она отвела свои первой, на рамку на стене, а он не ответил, смотрел на её колено в тонком капроне и слышал не её, а понедельничное «ты мне был как тёмное окно», сказанное у этого самого стола, и хотел сейчас только одного: перестать это слышать.

Инна соскользнула со стола, подошла и села к нему на колени, лицом к нему, коленями по обе стороны от его бёдер, и юбка задралась совсем.

— Дверь, — сказал он хрипло.

— Она у вас не закрывается, вся бухгалтерия знает, — сказала Инна. — Тут никого нет, Кирилл Андреевич, все ушли.

Она поцеловала его сама, жёстко, с зубами, и он почувствовал, как у него встаёт, быстро, тупо, без всякой нежности, просто от её бёдер, трущихся о него через ткань, и подумал: ну и пусть. Он сунул руку ей под блузку и сжал маленькую твёрдую грудь в жёстком поролоновом лифчике и выдохнул ей в шею первое, что пришло:

— Какие сиськи, прятала их от меня, да?

Она тихо фыркнула ему в ухо, то ли смешок, то ли нет, а он не стал разбираться, поднял её, развернул и поставил лицом к столу, и она сама легла на него грудью, на эскизы, и опрокинутый стакан покатился по столешнице, и американо без сахара с каплей холодного молока растёкся по бумаге. Он задрал ей юбку на поясницу, стянул колготки вместе с трусиками до середины бёдер одним движением, провёл пальцами у неё между ног, проверяя, и пальцы стали мокрыми не сразу, не так, как он привык, но достаточно.

— Ох, какая ты мокрая, — сказал он, потому что это всегда говорилось в такую минуту и выходило само, как «спасибо» у кассы. — Течёшь, да, с самого понедельника такая?

Инна не ответила, она лежала щекой на его эскизах, смотрела в стену, где висела в рамке, и ждала.

Он раскатал презерватив, который всегда носил в бумажнике, и вошёл в неё сразу, резко, до конца, и она коротко охнула сквозь зубы, а он взял её за бёдра и задвигался быстро, жёстко, и стол поскрипывал и съезжал по полу, и шлепки звучали в пустом кабинете громко и стыдно, как пощёчины. Он намотал её высветленные волосы на кулак и сказал ей в затылок что-то грязное и привычное, про то, как хотел её с первого дня, и на выдохе, сипло, ласково: «Ох, Ира...» — и сам этого не услышал, потому что целый месяц не помнил, как её зовут. Он закрыл глаза, и под веками оказалась не эта узкая спина, а его серый диван и женщина в одном зелёном кружеве и одной туфле, с запрокинутой головой, и её «не останавливайся», сказанное, как он только сейчас понял, не ему, а кому-то у неё внутри, кого она хотела перекричать. Он задвигался ещё быстрее, со злостью, будто вбивал что-то не в неё, а в себя, и через три минуты, может, через четыре, кончил глухо и коротко, навалившись грудью на её спину, и ничего не почувствовал, кроме облегчения, как после чихания.

Потом он завязал презерватив узлом, бросил в корзину к скомканным черновикам и застегнул брюки, а Инна медленно выпрямилась, натянула колготки, одёрнула юбку, и лицо у неё было совсем спокойным, только помада размазалась в уголке рта. Он сел в кресло и взял телефон, экран вспыхнул на последнем чате, который он открывал сегодня раз двадцать и в который так ничего и не написал.

«Лена».

Он погасил экран, но было поздно: Инна стояла у стола с помадой в руке и смотрела на чёрное стекло его телефона так, будто на нём всё ещё горело это имя.

— Хорошего вечера, Кирилл Андреевич, — сказала она бесцветно и подкрасила губы на ощупь, одним точным движением, которое, наверное, тренировала годами.

Он так и не узнал, что она не кончила и даже не подошла к этому ни на секунду: всё, что было у неё внутри, пока он стучал столом о пол, было похоже на очередь в поликлинике, где ждёшь, когда вызовут, не больно и не противно, а так себе, как невкусный обед, за который уже заплачено. Она шла сюда за тем, о чём весь месяц думала в автобусе, глядя в телефон на его фотографию с премией, а получила три минуты, может быть, четыре, мокрый эскиз и два чужих имени, «Ира», сказанное ей в затылок второй раз за неделю, и «Лена» в погасшем чате. «Ира» было хуже, потому что «Лену» он хотел, и это хотя бы было понятно, а Ира была никто, ошибка, только ошибиться можно один раз, а второй раз значит, что тебя нет. Так было у неё в семь лет, когда отец ночью вваливался в прихожую и звал из темноты не её, а «Люду, Люд», мамино имя, и она выходила вместо мамы, стаскивала с него ботинки, подставляла таз, а утром он не помнил, кто. И уже на лестнице, поправляя юбку, она поймала себя на том, что считает, три минуты, может, четыре, и цифра была смешная, маленькая, удобная, её легко было сказать вслух у кулера, между делом, и Инна подумала об этом без злости, с холодным, тихим удовольствием, как думают о деньгах, отложенных на чёрный день: пусть теперь запомнят не её, а его, пусть хоть раз в жизни его назовут не тем, кем он себя считает, а тем, кто он есть, и пусть он тоже постоит у кулера и не поймёт, почему все смеются.

Лена шла на кухню ополоснуть кружку перед отпуском и уже у поворота услышала из-за неплотно прикрытой бежевой двери ритмичный скрип и глухие шлепки, и мужской голос, хриплый, отрывистый, такой знакомый, что у неё остановилось сердце.

Она не хотела смотреть и потом много раз повторяла себе, что не хотела, но ноги сами сделали два шага, и она оказалась у этой двери и в щель, узкую, как прорезь в почтовом ящике, увидела кусок кабинета, освещённый настольной лампой: край стола, мужскую спину в голубой рубашке, спущенные брюки, ремень, болтающийся пряжкой, и под ним узкую женскую спину в задранной блузке, и белую руку с тёмно-красными ногтями на краю столешницы. Ногти не царапали стол и не впивались в него, они просто лежали и ждали.

— Ох, какая ты мокрая, — сказал голос. — Течёшь, да?

Лена отшатнулась от двери, как от горячей плиты.

Она стояла в тёмном коридоре, прижав к груди кружку «Лучшая мама в мире», и её трясло, но не от ревности, ревности она в себе честно не нашла, а от этих слов, тех же самых, тем же голосом, с той же паузой. В пятницу на его диване она думала, что они для неё, потому что никто никогда не видел её такой, а это была его дежурная фраза, затёртая, как монета, которую он говорил всем и скажет следующей.

Из-за двери донеслось его глухое, короткое «а-а», скрип стола, потом тишина и звук молнии, и всё, четыре минуты, может, пять. Лена поймала себя на том, что считает, по привычке, как считала когда-то по субботам притоки трещины на потолке, и чуть не засмеялась вслух, страшно, некрасиво, как смеялся Артём на кухне.

Вот что это было бы, вот он, её запретный роман, ради которого она покупала кружево за наличные и врала, глядя в раковину: не тот, из ванной, который знал её всю, а этот, стол, спущенные брюки, ногти, которые ждут, когда кончится, четыре минуты и звук молнии. Если бы не Аня, не телефон, она получила бы ровно это и потом говорила бы себе, что это было прекрасно, потому что иначе пришлось бы признать, что она променяла на это всё.

Она вернулась к себе на цыпочках, надела пальто, сунула немытую кружку в сумку и, проходя мимо бежевой двери, перешагнула полоску жёлтого света на полу, как перешагивают лужу.

В машине она сидела, не заводя мотор, как в тот первый вечер, с горящими губами, только теперь губы не горели, а было холодно, тихо и почему-то легко, как бывает, когда после долгой болезни впервые выходишь на улицу и не знаешь, это ещё слабость или уже воздух.

В пятницу утром Лена заехала в офис на час, подписать с девочкой из соседнего отдела акт передачи дел и отдать ей ключ от сейфа, и надеялась проскользнуть незаметно, но уже у кулера поняла, что незаметно сегодня не получится ни у кого. В воздухе висело что-то щекотное, весёлое, как в классе, когда учитель вышел, а на доске уже нарисовали неприличное: верстальщик у кулера фыркнул в стакан, Марина из дизайна что-то рассказывала двум девочкам из соцсетей, прикрывая рот ладонью, и те прыскали, а на Лену посмотрели с новым, жадным интересом. Уже у своей стеклянной коробки она услышала за спиной обрывок, сказанный шёпотом, но тем самым шёпотом, который слышно через всю комнату, «...говорит, четыре минуты, засекала...», и снова смех, задавленный, сладкий.

Она никак не могла попасть пальцем в кнопку компьютера, потому что одно дело было считать эти минуты вчера, в темноте, одной, и совсем другое слышать, как это знание ползёт по офису, как пролитый сироп, в который все наступают и разносят на подошвах, и ей стало нехорошо, и она думала только одно: Инна, зачем же ты, ты же сама себя этим.

Инна сидела за перегородкой, прямая, накрашенная, с тёмно-красными ногтями, и печатала, и лицо у неё было спокойное, даже весёлое, и только раз, когда Лена посмотрела на неё через стекло, Инна подняла глаза, встретилась с ней взглядом и сразу отвела, и на щеках у неё проступили два красных пятна, неровных, как от мороза.

Они с девочкой с котиками подписывали акт, страницу за страницей, на её столе, рядом с её коричневым ежедневником, и голос у Лены был ровный, бухгалтерский, а сама она всё время слушала коридор.

Кирилл пришёл в начале двенадцатого, быстро, в свежей рубашке, гладко выбритый, с белым стаканом с зелёной полоской, и легко, здоровался на ходу, а верстальщик ответил «здрасьте» и отвернулся, и плечи у него затряслись. Кирилл замедлил шаг, и Лена видела, как он начинает замечать, одно за другим: Марина в дверях кухни подняла чашку к лицу слишком высоко, так, чтобы закрыть рот; менеджер по «Северному», проходя мимо с папкой, посмотрел на свои часы, выразительно, как смотрят в кино, и кто-то в глубине зала хрюкнул от смеха; взгляды соскальзывали с него, как соскальзывают с человека, у которого расстёгнута ширинка, и улыбки гасли, когда он поворачивал голову. Он не понимал, но чувствовал, как зверь чувствует, что в комнате говорят о нём, и улыбка держалась уже на одних мышцах.

Он повернул на кухню, с этим ненужным стаканом, и встал у приоткрытой стеклянной двери, а Марина, не заметив его, повернулась к Инне, вышедшей за водой, и в той тишине, которая бывает в офисах перед обедом, когда все разом перестают стучать по клавишам, услышали все.

— Инн, — сказала Марина, понизив голос, но не настолько, чтобы её не услышали, и в голосе у неё было то самое липкое, сладкое любопытство, — ну правда, что ли, прям так грустно?

Инна засмеялась, громко, звонко, неестественно, тем смехом, которым смеются, когда хотят, чтобы услышали все и чтобы никто не понял, что под этим смехом.

— Да, Марин, — сказала она, — прям так.

И тут она обернулась и увидела его в дверях, и смех оборвался на середине, как обрезанный.

Кирилл поставил стакан на край кофемашины, аккуратно, как стеклянный, и повернулся к Инне, и на его совершенно белом лице проступило всё то, что он всю жизнь прятал за своей улыбкой одним уголком рта: что-то мальчишеское, униженное, злое, как у подростка, которого девочка при всём классе назвала по фамилии.

— Что тебе смешно? — сказал он тихо.

— Кирилл Андреевич, я...

— Что тебе смешно, я спрашиваю?! — Это вышло криком, таким, что девочка с котиками рядом с Леной уронила ручку, а у верстальщиков у кулера вода полилась мимо стакана на пол. — Ты что, весь отдел обошла с утра, каждому лично, ты засекала, да? Засекала она! Ты сама ко мне пришла, сама, с кофе своим, сама на стол залезла, сама юбку задрала, я тебя звал, звал я тебя?! Ты месяц за мной ходила, как собачка, с этим американо, «Кирилл Андреевич, вам с молоком?», а теперь стоишь тут и рассказываешь, как тебе грустно было? Тебе с кем-нибудь в жизни весело было? Тебя жених за месяц до свадьбы бросил, вся контора знает, а ты...

Инна стояла у раковины с пустым стаканом в руке и не шевелилась, не плакала, только стакан в её пальцах с тёмно-красными ногтями мелко дрожал, и вода из него капала на пол.

Лена не помнила, как встала, а уже стояла в дверях своей коробки, с ручкой в руке, и голос у неё был не её, низкий и твёрдый, и шёл откуда-то из-под рёбер, где у неё всё сжалось в кулак.

— Кирилл Андреевич, прекратите и идите к себе.

Он медленно повернулся к ней, и Лена увидела, как в его белом лице что-то вспыхнуло, почти радостно, как вспыхивает у человека, которому в драке наконец подвернулось, куда ударить.

— А, Елена Григорьевна, защитница, — сказал он и сделал шаг из кухни в зал, к ней, и все головы повернулись за ним, как подсолнухи, и голос у него стал весёлым, звонким, почти ласковым, тем самым, каким он вёл презентации для «Северного». — А вам-то что, вы-то у нас кто, святая из бухгалтерии? Вы расскажите им, раз вы тут главная по правде, как мы с вами месяц в «Мимино» обедали, каждый божий день, пока ваш муж чужим бабкам зубы сверлил, и как вы у меня в кабинете на столе сидели, вот на этом самом, — он махнул рукой в конец коридора, на бежевую дверь, — и за воротник меня к себе тянули, вся контора видела, только не поняла.

— Кирилл, хорош, — сказал кто-то из верстальщиков, но Кирилл даже не обернулся.

— Нет, пусть послушают. Расскажите им, как вы в прошлую пятницу ко мне домой прикатили, в платье на голое тело, а под платьем кружево, зелёное, новенькое, специально для меня купленное, ценник только что не забыли срезать. Расскажите им, как вы у меня на диване лежали, ноги раздвинув, в одной туфле, и стонали на весь подъезд, и просили «не останавливайся»... А чем кончилось, спросите? — Он улыбнулся своей фирменной московской улыбкой и выдержал паузу, длинную, сладкую, такую, в которую каждый в зале успел вставить своё. — А сами догадайтесь, не маленькие, не зря же она потом голая по моей квартире бегала. А муж ваш в это время внизу с цветами стоял, с детьми! Это мне рассказывать, какой я, это вам? Да вы тут все...

Он задохнулся и не договорил.

В офисе стало так тихо, как не бывает никогда, где-то зазвонил телефон, и никто не взял, и Лена чувствовала взгляды кожей, как сквозняк: Марина с чашкой у рта, верстальщики, девочка с котиками с круглыми испуганными глазами, директор за стеклом с трубкой, которую он забыл поднести к уху. Все они смотрели и видели не бухгалтера Елену Григорьевну в будничной блузке, а ту, другую, в зелёном кружеве, на чужом диване, в одной туфле, с раздвинутыми ногами, потому что он раздел её здесь, при всех, посреди рабочего дня, словами, и она стояла голая под этими лампами дневного света.

Сказать «это неправда»? Но это была правда, почти каждое слово, он только вывернул всё наизнанку, так, что грязная подкладка с торчащими нитками оказалась снаружи, и неправдой было одно, последнее, его ухмылка и «сами догадайтесь», и именно этому, она видела по лицам, все поверили сразу и окончательно, потому что этому всегда верят сразу. Ноги у неё уже собрались бежать, через зал, мимо кулера, вниз по лестнице, как она бежала в ту пятницу голая через его квартиру, но она не побежала. Она дослушала его до конца, до последнего задохнувшегося слова, и всё это время смотрела ему в лицо, а не в пол, потому что всё, что он сказал, кроме одного, она сделала сама, своими руками, и платить за это спиной, убегая, было бы ещё одной ложью. Слёзы текли у неё по щекам, и она их не вытирала, потому что вытереть значило бы спрятаться.

Потом она повернулась, вошла в свою стеклянную коробку и под всеми этими взглядами стала собирать со стола своё, не торопясь, по одной вещи, так, как собирают сдачу с прилавка, когда за спиной очередь: ручку, ключ от сейфа, коричневый ежедневник с загнутыми углами, в котором её почерком на каждой странице этой осени стояло «отчёт», «задержусь», «отчёт». Акт передачи она развернула к девочке с котиками и сказала тем же ровным бухгалтерским голосом: «Вот здесь, внизу, и число», и девочка подписала дрожащей рукой, не поднимая глаз, а ключ от сейфа Лена положила рядом с её рукой. Ежедневник она прижала к груди, как в ту пятницу прижимала к груди платье в его прихожей, и встала в дверях своей коробки, прямая, с мокрым лицом, и весь зал смотрел на неё, и она давала им смотреть, потому что это была её цена, и платить её она решила стоя.

Инна поставила стакан ...