Шторы ч.1

— Спрашивай.

Он обхватил чашку обеими ладонями и смотрел не на неё, а в чай.

— У вас было? — сказал он. — С ним. До конца. — Он не поднял глаз. — Только это скажи. Больше ничего не надо, ни где, ни как, я не хочу этого в голове. Только «да» или «нет». Я тебе сказал тогда, в темноте, что спрошу сам, когда смогу. Я смогу.

Лена смотрела на седину у него на виске, которой стало больше за эти недели.

Она могла сказать «нет, не было» и замолчать, и это была бы правда. И это была бы та самая правда, которая хуже лжи, потому что говорит «я почти не виновата». Она не хотела «почти».

— Нет, — сказала она. — До конца не было. — Она сказала это не дрогнув и сама этому удивилась. И потому, что «почти» она не хотела, сказала дальше, хотя он об этом не просил: — Только не думай, что я такая сильная. Я сказала «нет» в последнюю секунду, на самом краю, а потом у него наверху загрохотали соседи, кто-то закричал, и позвонила Аня. Я не знаю, что было бы без этого, Тём. Может, и было бы. Я не хочу, чтобы ты думал, что я лучше, чем есть.

Артём молчал, стиснув зубы, а потом разжал их. Он закрыл лицо ладонями, и плечи у него медленно опустились, как опускаются у человека, который долго нёс на себе что-то тяжёлое и наконец поставил на землю, не выбросил, поставил.

— Спасибо, — сказал он в ладони глухо.

— За что?

— Что не сказала «ничего не было». — Он отнял руки от лица. Глаза у него были красные, но сухие. — Я бы понял, что врёшь, и всё бы началось опять, сначала.

Он взял через стол её руку, ту, в которой она сжимала ключи, бережно разжал ей пальцы, один за другим, забрал ключи и положил на клеёнку, а её пустую ладонь, с красным треугольным следом от крыши, так и держал в своей.

— Прости меня, — сказала Лена. — Я знаю, что это ничего не чинит. Но я должна это сказать хоть раз так, чтобы ты слышал. Ты молчал все эти годы, Тём, а я всё равно не имела права.

— Я молчал, а ты ушла, — сказал он. — Это разное. — Он смотрел на её ладонь в своей. — Я с этим ещё поживу. Не знаю сколько.

Кольцо лежало между ними на клеёнке, рядом с ключами, и он на него не смотрел, и она тоже.

— Это не всё, — сказал он, и теперь смотрел не на неё, а на кольцо. — Ты мне той ночью, когда я тебе про Таню рассказал, сказала, что «плохо» было неправдой. Про «да» на кухне. А была ещё одна фраза, раньше, в прихожей, и про неё ты промолчала, а я её помню лучше, чем свой номер телефона, слово в слово: «Так хорошо, как ни разу не было с тобой, ни разу за двенадцать лет». Я не прошу, чтобы ты её забрала, забрать её нельзя. Я хочу знать, ты это для меня кричала или это правда.

Лена не опустила глаз, хотя ей очень хотелось, и ответила не сразу, потому что знала: любое красивое слово он сейчас услышит как ещё одну ложь.

— Наполовину, — сказала она. — Мне там было хорошо, Тём, я не буду врать, полчаса, как бывает хорошо от вина и от того, что нельзя, и от того, что на тебя смотрят как на чужую. А «как ни разу с тобой» я придумала там же, в прихожей, за секунду до того, как сказать, потому что ты стоял и молчал, а мне надо было, чтобы тебе стало так же больно, как мне было стыдно. И самое подлое в этой фразе даже не то, что она неправда, а то, что я знала, куда бью: все эти годы я тебе ни разу не сказала, чего хочу, а потом свалила всё своё молчание на тебя одной фразой, как будто это ты мне чего-то недодал, а не я тебе ничего не сказала.

Он слушал, не перебивая, и только пальцы у него на её ладони медленно сжались и разжались.

— Я её не забуду, — сказал он, помолчав. — Ты меня об этом не проси. Может, я её и через десять лет услышу, когда ты будешь смеяться не со мной, а с кем-нибудь по телефону. Но я хотел, чтобы ты её сама назвала, вслух, своими словами, а не я за тебя.

— Я назвала, — сказала Лена.

— И ещё одно. — Он поднял глаза. — Чтобы ты про меня лучше, чем есть, не думала. Я не ради тебя остаюсь, Лен. Не сначала ради тебя. Я в пятницу у юриста сидел, он мне девчонок по выходным раскладывал, и я понял, что просто не могу быть тем, кто уходит. Что я лучше с этим голосом в голове проживу, чем стану как она: девочки по выходным, письма на день рождения и своя остановка, на которой я не вышел. Это про меня, а не про тебя, и благородного тут ничего нет. — Он помолчал, и пальцы у него на её ладони опять сжались. — И злюсь я не на то, что ты ему себя показала. А на то, что ты ему сказала и показала раньше, чем мне. — Он перевёл дыхание. — Я не знаю, когда перестану слышать его голос. «Лен, кто это». Может, никогда. Может, я его буду слышать в шестьдесят лет, на даче, когда ты из окна позовёшь. Ты сможешь с этим жить?

Она не стала отвечать сразу, а сначала подумала, и он это видел, и она хотела, чтобы видел. И думала она не только о голосе, а о том, что он сейчас сказал: что он остаётся, потому что не может уйти, и что, значит, выбирать сейчас будет не он, а она, его, вот такого, который остаётся не ради неё, а потому что сам когда-то стоял на обочине.

— Смогу, — сказала Лена.

Он кивнул, один раз, как кивнул ей тогда в Заречье через заснеженную крышу машины, коротко и окончательно, и в его глазах она увидела то третье, чего не могла назвать, когда вошла, а теперь могла. Это было не прощение, потому что прощают сверху, а он смотрел на неё не сверху, а так, как смотрят друг на друга двое, которые вместе выбрались из-подо льда и сидят на берегу, мокрые, и дрожат, и ещё не верят.

За окном светлело, и полоса над крышей напротив стала розовой.

— Чай остыл, — сказала Лена.

— Остыл, — согласился он и не пошевелился.

Лена встала за хлебом, и он взял у неё нож, чтобы отрезать ей кусок, а резал так жёстко, что лезвие дважды стукнуло о доску. Она сказала: «Тём, я сама», — и он положил нож, но кусок ей не протянул, а оставил на доске. Потом съел свой кусок молча, глядя на ключи, и ушёл к окну, а она осталась за столом с двумя чашками.

В душ они пошли вместе, не сговариваясь.

Пар поднялся под потолок, и он шагнул под струю за ней, большой, неловкий, в тесной ванне, где они никогда не помещались вдвоём и всегда над этим смеялись, а сейчас не смеялись. Он стоял у неё за спиной, и вода текла по ним обоим, и он смотрел на её спину, на плечи, на синие пятна у неё на бёдрах, по четыре с каждой стороны, и она видела в его глазах, как он смотрит на эти пятна: не с испугом, как ночью, а внимательно, почти с нежностью, как смотрят на свою подпись.

Он взял мыло, намылил ладони и стал её мыть, всю, от шеи до пальцев на ногах, как не мыл никогда: плечи, руки, каждый палец по отдельности, подмышки, грудь, живот, а на бёдрах сначала обходил синяки ладонью, а потом перестал обходить и накрыл их тёплой мыльной ладонью, словно пересчитывал их. Он опустился перед ней на колени, в тесной ванне, под водой, и мыл ей ноги, щиколотки, ступни, ставя её ступню себе на колено, и вода стекала по его лицу, по закрытым глазам, и Лена держалась за кафель и смотрела на него сверху, на его мокрую голову у своих колен, и у неё сжималось горло.

Он поднялся и провёл мыльными ладонями вверх по внутренней стороне её бёдер, между ног, мягко, бережно, туда, где всё ещё ныло после ночи, и сзади, между ягодиц, едва касаясь, она вздрогнула, и он задержал там руку, тёплую, неподвижную, она почувствовала, как у неё снова становится мокро уже не от воды.

Он повернул её к себе лицом и прижал спиной к холодному кафелю, она ахнула, он закрыл ей рот губами. Поцелуй был долгий, глубокий, с водой, текущей по их лицам, и она чувствовала его член, твёрдый, горячий, прижатый к её животу, обхватила его скользкой от мыла рукой, он застонал ей в рот. Он поднял её, подхватив под бёдра одним движением, она обвила его ногами, и он вошёл в неё снизу, на всю длину, прижимая её спиной к кафелю, и замер, они стояли так под водой, соединённые, щекой к щеке, и дышали.

Потом он начал двигаться, не так, как ночью, а медленно, глубоко, тяжело, всем телом, держа её на весу, и каждый толчок отдавался у неё где-то под сердцем, и кафель скрипел у неё под лопатками, и вода била ему в спину и стекала по её коленям. Она держалась за его шею и смотрела ему в глаза, близко, сквозь воду на ресницах, он смотрел в её, и не закрывал, она видела, что он ничего не держит, ни крышки, ни границы, а просто есть, весь, здесь, с ней, и этого было больше, чем ночью, хотя ночью было всё.

Она кончила тихо, почти без звука, вцепившись ему в плечи, вся сжавшись вокруг него, уткнулась лицом ему в шею, он почувствовал это, и сделал ещё несколько толчков, глубоких, медленных, и кончил в неё, долго, с тихим, низким стоном, прижимая её к себе так, что она не могла дышать.

Он не опускал её, держал на весу, не выходя из неё, под водой, и сказал ей в мокрые волосы, у самого уха, одно слово, не «маленькая моя», не «Леночка», не «прости» и не «я тебя люблю».

— Моя.

Больше он ничего не сказал, да и ей не нужно было больше ничего.

Когда он наконец опустил её на ноги и выключил воду, она потянулась к нему губами, а он на секунду отвёл лицо: в шуме воды ему послышалось «Лен, кто это». Он тут же накрыл её ладонь своей, но взгляд уже был холодный, чужой, и она поняла, что «моя» не значило «всё прошло».

Днём, когда они забрали девочек из «Берёзок» и Катя носилась по квартире, рассказывая, как в печной трубе гудело, «как будто там медведь», Артём съездил на рынок.

Он вернулся с пластиковой коробочкой клубники, мелкой, бледной, тепличной, единственной, какую можно найти в конце ноября. Открыл шкафчик под мойкой, где стояли пустые банки для маминых огурцов, и перебирал их, пока не взял литровую, обычную, с отбитым краешком, вымыл её, вытер изнутри, как вытирают хрусталь, и стал перекладывать в неё клубнику, по одной ягодке, как стеклянные. Лена не помогала: она понимала, что помогать нельзя.

Все старшие, кто был ему родным по крови, лежали на двух кладбищах, осталась только она, последняя, и через неделю, может, через две не станет и её. Таня была сестрой, он знал это головой, но пока оставалась для него чужой женщиной в синем пуховике, которую он видел один раз. Тридцать лет они с матерью делали вид, что другого нет, и теперь у них осталось несколько дней, и он не знал, что с ними делать.

Он закрыл банку капроновой крышкой. Клубника лежала внутри, бледная, жалкая, совсем не похожая на ту, лесную, тёмно-красную, пахнущую на всю вырубку.

— Поехать с тобой? — спросила Лена.

— Нет, — сказал он. — Я сам. В первый раз сам.

Она кивнула, подошла и поцеловала его в висок, туда, где седина.

Заводская, двенадцать, была пятиэтажкой из серого кирпича, старый дом. Таня открыла раньше, чем он успел убрать палец со звонка, увидела его, увидела банку у него в руках, закрыла рот ладонью, отступила в коридор и молча показала глазами на дальнюю дверь.

В комнате пахло лекарствами и тем сладковатым, тяжёлым запахом, который он помнил по последним месяцам дяди Вити. На кровати у окна лежала маленькая жёлтая старуха с запавшими глазами, и он совсем её не узнал: ни ямочки, ни круглого лица, ничего от фотографии на бабушкином комоде. А потом она повернула голову на подушке и посмотрела на него, и он узнал этот взгляд, материнский. Таня сказала тогда: «Ты на маму похож, не лицом, а вот как смотришь». Он стоял в дверях, большой, в куртке, с банкой в руках, и не мог сделать шаг, как не мог подойти к Ане на станции. Она смотрела на банку, потом губы у неё задрожали, и она сказала очень тихо, почти без голоса: «Тёмочка. Ты принёс». Он хотел ответить и не смог, горло не пропустило ничего. Он подошёл, сел на табуретку у кровати и поставил банку ей на одеяло, и она положила на неё обе руки, жёлтые, сухие, лёгкие, как листья. «Я тогда приезжала, — сказала она. — Я в автобусе была, Тёма, с машинкой тебе в сумке. До самой твоей остановки доехала. И не вышла. Сама не вышла, понимаешь. Гена тут ни при чём, это я сама». Он сидел и молчал, не сказал «ничего», не сказал «я понимаю» и не сказал «прощаю», потому что ничего из этого не было правдой, и они оба это знали. Он просто взял её руку, лежащую на банке, и держал, и она закрыла глаза, и по жёлтой щеке, по тому месту, где когда-то была ямочка, скатилась слеза.

Они просидели так час, почти не говоря, потом она уснула, не выпуская его руку, и он сидел, пока Таня не позвала его на кухню пить чай.

Он ездил к ней каждый день после работы, сначала один. В среду взял с собой Лену, и мать разглядывала её и сказала: «Красивая. Береги его. Его никто не берёг», — и Лена ответила: «Я знаю. Буду».

Потом мать задремала, Таня увела Лену на кухню, крохотную, с клетчатой клеёнкой, с геранью на подоконнике и с пузырьками лекарств, выстроенными по часам приёма, и, пока Артём сидел в комнате у кровати, достала из ящика стола материн кошелёк, старый, коричневый, с потёртой кнопкой, вынула из-за пластикового окошка фотографию. «Вот, — сказала она. — Тёме я про неё рассказала, а показать так и не решилась». На фотографии, маленькой, с обломанным уголком, побуревшей от времени, стоял первоклассник в белой рубашке, слишком широкой в плечах, с букетом цветов, которые были больше его головы, и смотрел в камеру исподлобья, серьёзно, тем самым взглядом, каким Артём смотрел на неё через стол, когда она приносила ему плохие новости. Лена взяла её двумя пальцами, за краешек, как берут то, что сейчас отнимут.

Она никогда не видела его маленьким. Ни одной фотографии из его детства у них дома не было, ни альбома, ни карточки на холодильнике, была только одна фраза, «меня бабушка с дедом растили», и она двенадцать лет думала, что так и бывает, что у некоторых людей детство просто не сохраняется, как не сохраняются письма у тех, кто часто переезжает. А оно сохранилось. Оно тридцать лет пролежало в чужом кошельке, у женщины, которая его оставила, и эта чужая женщина, с его взглядом и красными руками, знала его семилетнее лицо всю свою жизнь, как знают лицо брата, а она, жена, видела его впервые, и это кольнуло её так тихо и так глубоко, что она не сразу поняла, что это ревность, и не к женщине, а к крови, к тому, куда её никто никогда не пустит, сколько бы лет она ни прожила с ним рядом.

— А как ты с ним жила? — спросила Лена и сама удивилась и тому, что спросила, и тому, что на «ты». — С отцом. Если не одобряла что он вот так с Тёмой.

Таня пожала плечами и стала мыть чашку, которая и так была чистая.

— Да обыкновенно. Он мне в институт сумки возил, я ему по воскресеньям борщ, он на кухне сидел, и я на кухне сидела. Про Тёму мы не разговаривали ни разу, двадцать лет. Он, когда уже лежал после инсульта, один раз сказал: «Тань, ты всё сердишься», — а я сказала: «Сержусь, пап», и подушку ему поправила. Так и жила. — Она поставила чашку на сушилку и вытерла руки о полотенце. — А потом его не стало, и сердиться стало не на кого, а я всё равно сержусь.

В машине, на обратной дороге, Лена молчала до самого моста, а потом всё-таки сказала, глядя не на него, а в окно, на снег вдоль набережной:

— Ей ты за неделю простил.

Она сама испугалась, как это прозвучало, и хотела договорить, что это не упрёк, что она понимает, и не договорила, потому что это был упрёк, и он его слышал. Он ответил не сразу, перестроился, пропустил маршрутку, включил дворники.

— Я ей не простил, — сказал он. — Я опоздал на тридцать лет. И не хочу опоздать ещё раз.

Лена кивнула и больше ничего не сказала, а положила ладонь на его руку на рычаге, он руку не убрал.

В пятницу он привёз девочек. Катя сначала пряталась за его ногу, а потом залезла на кровать и показала бабушке свои ногти с розовым лаком, и мать засмеялась, тихо, хрипло, впервые, и попросила, чтобы ей тоже, и Катя накрасила ей мизинец, высунув язык от старания. Аня сидела у двери, молча, и смотрела, Артём видел, как она смотрит на мать, на него, снова на мать, что-то складывает у себя в голове, какую-то свою картину. Потом, в машине, она сказала: «Пап. Ты ей не сказал, что не сердишься». — «Я сержусь», — сказал он. «Я знаю, — сказала Аня. — Но ты всё равно скажи. А то будет как Таня с папой».

Он сказал это в воскресенье. Наклонился к ней, к самому уху, и сказал, она сжала его пальцы, слабо, едва-едва.

Ярослава Степановна Голубева умерла в понедельник, в четвёртом часу утра, во сне. Таня позвонила ему в начале пятого, он взял трубку на первом гудке, потому что не спал, потому что он всегда брал трубку ночью.

Хоронили её в четверг, на городском кладбище, на том самом, где лежал дядя Витя, только на новом участке, у дальней ограды, где ещё не было деревьев, а были ровные ряды свежих холмиков под снегом.

Народу было немного. Таня с мужем, худым молчаливым электриком, с сыном, девятилетним, в большой шапке, который всё время держался за мамин рукав, три старухи-соседки, женщина с бывшей работы матери, с завода, с венком, и его люди.

Он стоял у края ямы, не оборачиваясь, чувствовал их у себя за спиной, всех до одного. Лена справа держала его под руку, Аня стояла слева, без шапки, хотя он сто раз говорил ей надеть, и держала за руку притихшую Катю с красным носом. Были Андрей со Светой, и у Светы стояли в глазах слёзы, хотя она никогда не видела эту женщину. Димыч в пуховике поверх больничной формы, отпросившийся с дежурства, чуть позади всех, как когда-то в общаге, когда Артёма надо было прикрыть от коменданта. Даже Раиса Петровна приехала с термосом и потом у машин всем наливала горячий чай, говорила Тане что-то тихое, и Таня кивала и плакала.

Когда хоронили дядю Витю, их было четверо: он, две соседки по площадке и старый мастер с завода. Он тогда стоял один, совсем один, на ветру, двадцатишестилетний, и думал о том, что, если с ним что-нибудь случится, его некому будет хоронить. И где-то там, у соседней могилы, стояла женщина в платке, которую он принял за чужую вдову и которая так и не подошла.

Сейчас он стоял не один. Он бросил горсть мёрзлой земли на крышку, и она стукнула глухо, Лена сжала его руку, и он почувствовал, как Катя, маленькая, тёплая, обхватила его сзади за ногу, как Аня с другой стороны взяла его за свободную руку, молча, не глядя, как брала маленькая, когда надо было переходить дорогу.

И он держал их, всех троих, и не отпускал до самого конца. Письмо он положил ей в гроб, когда прощались, в том же мятом конверте, с её круглым почерком на нём: ответ она получила вслух, в воскресенье, у самого уха, бумага ему была больше не нужна, а приписку под подписью он и так знал наизусть, слово в слово, и до сих пор никому её не прочитал.

Потом, у машин, Таня подошла к нему с банкой, с той самой, литровой, с отбитым краешком, пустой, чисто вымытой.

— Она всё съела, — сказала Таня. — Всю. По ягодке. Каждый день по три штуки. Последнюю в субботу. Она не могла уже ничего, а клубнику ела. — Таня протянула ему банку. — Она сказала, чтобы я тебе отдала. Сказала: «Пусть у него будет. Пусть полная будет, а не пустая».

Артём взял банку и смотрел на свои руки, которые её держали.

Таня стояла перед ним в своём синем пуховике, с красными руками, с лицом матери, и он увидел, что она уже не чужая: ещё не своя, но и не чужая, а что-то посередине, как бывает в самом начале, когда ничего ещё не ясно, но уже понятно, что будет.

— Приходите к нам, — сказал он. — На Новый год. С Игорем, с Митькой. Лена пельменей налепит. Девочки... у Митьки же нет сестёр?

— Нет, — сказала Таня, заплакала и засмеялась сразу. — Нет, у него нет сестёр.

— Ну вот, — сказал Артём. — Будут.

Из «Линии» его выставили за один день, во второй половине ноября, в ту среду, когда Марина сходила к директору: «по собственному желанию», которое директор подписал, не поднимая глаз. Дней десять он просидел в съёмной квартире, ожидая, что кто-нибудь позвонит. Позвонила только мать. Нике, номер которой нашёлся у него в телефоне под змейкой, он написал в тот же вечер, сам не зная что, и сообщение повисло с одной серой галочкой: его тоже заблокировали. И только тогда, глядя на эту серую галочку, он понял, откуда пришло то видео с Инной, которое он с таким удовольствием крутил в курилке: с левого номера не Никиного, без единого слова, только с маленькой зелёной змейкой вместо подписи... Он тогда решил, что это привет от кого-то из её компании, но никакой компании не было, была Ника, и в этой игре он был не игроком, а фишкой. Ответила ему через час не Ника, а Женя, коротко, без смайликов: «Кирюш, не пиши ей. Она так со всеми. Я тоже думала, что я игрок. А теперь как Инна...». Он хотел спросить, что значит «так», и не спросил, а утром вместо этих слов в переписке стояло только «Сообщение удалено».

Зуб у него заболел ночью, на той неделе, когда билет был уже куплен, нижний, слева, тот, который он два года собирался долечить и всё откладывал, и к двум часам ночи боль стала такая, что он бродил по квартире, прижимая к щеке пакет замороженной фасоли из морозилки. Дежурная стоматология в городе в ту ночь была одна, он нашёл её в телефоне: «Дентал-Плюс», ночной приём по графику, звонок у служебного входа. Название ему ничего не сказало, он тогда вообще ничего ни с чем не связывал.

Дверь открыл врач, большой, широкоплечий, в белом халате поверх свитера, с маской на подбородке, сказал: «Проходите, садитесь, что беспокоит», и Кирилл сел в кресло под лампу, и только когда врач наклонился над ним и он прочитал на бейджике «Самойлов Артём Сергеевич», у него внутри всё оборвалось, как в лифте. Врач, наверное, понял это по его лицу, а может, узнал голос, который однажды сказал в телефон у его жены над ухом «Лен, кто это», потому что руки у него замерли над лотком с инструментами, всего на секунду, и снова пошли.

— Откройте рот, — сказал Самойлов.

Он делал всё молча и точно: снимок, анестезия, такая аккуратная, что Кирилл почувствовал только холод, бормашина, канал, временная пломба, — и ни разу не сделал ему больно, ни на одно движение больше, чем было нужно, и Кирилл лежал под лампой, вцепившись в подлокотники, и понимал, что лучше бы сделал. Через сорок минут врач снял перчатки, бросил их в ведро и сказал, глядя в карту, а не на него:

— Пломба временная. Через неделю к своему врачу, долечивать. В Москве найдёте.

— Вы знаете, что я уезжаю? — спросил Кирилл онемевшими губами.

— Весь город знает. — Самойлов что-то дописал в карте. — До завтра слева не жевать, горячего не пить.

Кирилл взял куртку и у двери обернулся.

— Она... — начал он. — Как она?

Самойлов поднял на него глаза, спокойные, серые и такие усталые, что Кирилл пожалел о своём вопросе раньше, чем услышал ответ.

— Она дома, — сказал он. — Терминал у выхода, две восемьсот.

Кирилл расплатился у тёмного терминала, вышел на мороз и до самого дома не чувствовал половины лица, и это было единственное, за что он в ту ночь был кому-то благодарен.

Съёмная квартира так и не стала ему домом: белые стены, икеевский диван, чужие кастрюли хозяйки, которыми он так и не воспользовался. Собирался он три дня, хотя вещей было на два чемодана: складывал рубашки, как учила когда-то Вера, рукавами внутрь, и каждую минуту останавливался посреди комнаты с рубашкой в руках, не понимая, куда и зачем он её складывает.

Наверху опять двигали мебель, а может, и не мебель. Там жила молодая пара, и по вечерам у них то что-то падало, то кто-то смеялся, то начинали ритмично скрипеть, и он все эти месяцы лежал под этим скрипом на своём диване и смотрел в потолок. Сегодня у них, кажется, был праздник: сквозь бетон пробивалась музыка и топот, и кто-то фальшиво пел «С днём рождения».

Он сел на чемодан и набрал Веру. Номер был старый, московский, он так и не смог его удалить. Гудки шли по одному, с пустотой между ними. Он не знал, что скажет, если она возьмёт. «Я возвращаюсь». «Я был неправ». «Ты была права про всё». Или просто: «Привет». На седьмом гудке включился автоответчик, её голос, спокойный, немного усталый, такой знакомый, что у него свело горло: «Вы позвонили Вере, оставьте сообщение». Он послушал сигнал, потом тишину после сигнала, секунд десять, и нажал отбой.

Сверху засмеялись, хором, и захлопали.

Поезд был утром, в семь сорок, в первую субботу декабря. В Москве ждала должность на ступеньку ниже той, с которой он уехал, и комната у матери в Медведково, пока не найдёт что-нибудь. Никто его там не ждал, кроме матери, а мать ждала всегда. Он выключил свет и лёг на диван одетым, поверх пледа, и лежал, слушая, как наверху гуляют чужие, и думал, что за всё время в этом городе так и не выучил, как зовут соседей.

Трудовую из «Линии» Лена забрала в последнюю пятницу ноября, когда кончились две недели, оформленные ей отпуском за свой счёт. Это было последнее дело оттуда, и она нарочно сделала его в обед, когда все уходят. В отделе кадров ей молча выдали серую книжку в файлике, а на лестнице она столкнулась с Людой из бухгалтерии, Люда хотела что-то сказать, и не сказала, только сжала ей локоть. Лена спустилась мимо кухни, мимо курилки, вышла на улицу и не оглянулась. Больше она туда не заходила.

Через неделю после похорон, в пятницу вечером, Артём повёз девочек в «Берёзки», к деду, с ночёвкой, и Лена осталась в квартире одна. Звонить она никому не собиралась: все эти дни она прожила рядом с ним осторожно, как живут рядом с человеком после операции, и Иринин срок, назначенный ей когда-то на Светкиной кухне, когда та засовывала на дно её сумки хлебный пакет, «через неделю расскажешь», казался ей теперь чем-то из чужой, лёгкой жизни. Она вымыла посуду, протёрла плиту и стояла посреди кухни, не зная, куда деть руки, когда Светка позвонила сама.

В трубке гремела посуда и кто-то грудным голосом командовал «голову ниже, я сказала», Лена догадалась, что Ирина у Светки и красит её на кухне.

— Самойлова! — закричала Светка. — Ирка, я дозвонилась! Погоди, я на громкую. Ирка, не капай мне на ухо... Ну? Тёма как? Отошёл хоть немножко?

Лена рассказала, что Артём по вечерам подолгу сидит на кухне с той банкой, пустой, вымытой, и почти ничего не говорит, что Таня звонит ему теперь сама, а сегодня он повёз девочек к деду. Светка охала, Ирина молчала, и было слышно, как стучит о край миски кисточка. А потом Ирина сказала спокойно, тем голосом, каким, наверное, говорила клиенткам «не дёргайся»:

— Всё. Про печальное поговорили, это правильно, это надо. А теперь, Самойлова, докладывай. Мы ждём.

— Ирин...

— Не «Ирин». Светка мне все уши прожужжала, я, говорит, ночь не спала, вдруг Ленка там подавилась насмерть, а мы виноваты. Ну?

Лена села на табуретку, подтянула колени к груди и молчала, глядя на тёмное окно, на своё отражение в нём, с телефоном у уха, и чувствовала, как у неё горят уши, хотя в кухне никого не было.

— Получилось, — сказала она наконец. — Всё получилось. До конца.

В трубке стало так тихо, что было слышно, как у Светки капает кран.

— Как... до конца? — шёпотом спросила Светка. — Прям до... как Ирка показывала? До этой... присоски?

— До присоски, — сказала Лена и закрыла лицо свободной ладонью. — Только не до присоски, у него присоски нет. До... ну, до него самого. Носом в живот. Светка, не визжи!

Светка визжала, Ирина хохотала так, что что-то упало, наверное, миска с краской, и Светка закричала «мой линолеум!», а потом снова визжала, и Лена тоже смеялась, уткнувшись лбом в колени, и никак не могла успокоиться, и слёзы текли сами, и было непонятно, от смеха они или от всего остального сразу.

— Дальше, — сказала Ирина, отсмеявшись. — Это не всё. Я по голосу слышу, что не всё.

— Не всё, — призналась Лена. — Я... проглотила. Всё. Сама. Он не просил.

— И как? — деловито спросила Ирина.

— Солёное, — сказала Лена. — И горячее. И мне понравилось, Ирин. Вот что самое страшное. Мне понравилось. Я потом лежала и думала: тридцать шесть лет, двое детей, главный бухгалтер, бывший, правда, а лежу и думаю, какой он на вкус. Как дура.

— Не как дура, — сказала Ирина. — Как женщина, у которой наконец всё работает. Светка, закрой рот, у тебя краска стечёт.

— Я не могу закрыть, — сказала Светка. — У меня отвисло. Самойлова. Ленка. Ты же в девятом классе, когда мы «Интердевочку» смотрели, глаза закрывала.

— Это не всё, — сказала Лена очень тихо, и сама не поверила, что говорит. — Светка. Помнишь, ты рассказывала. Про... мастера спорта.

На том конце что-то звякнуло ещё раз.

— Нет, — сказала Светка.

— Да.

— Туда? Ленка! Туда?! Он? Тёма? Тёма, который у нас на даче комаров прихлопывает и извиняется?

— Он не хотел сначала, — сказала Лена. — Это я попросила. Ещё раньше, ночью, шёпотом, а в субботу... В субботу он сказал: «Скажи, если стоп». И я не сказала. Сначала больно было, Свет, правда, а потом... — Она замолчала, потому что голос кончился. — А потом я кричала. На всю квартиру. А соседи снизу утром со мной не поздоровались.

Ирина хохотала уже беззвучно, Лена слышала только, как она хлопает ладонью по столу. А Светка сказала совсем другим голосом, тёплым, мокрым, тихим:

— Ленка. Я так за тебя рада, ты не представляешь. Я думала, вы всё. Я на той лестнице с Андреем стояла и думала, что всё. А ты мне звонишь и рассказываешь, как ты Тёму... — Она всхлипнула и засмеялась сразу. — Господи, что я несу. Ирка, вытри мне лицо, у меня руки в краске.

— А окно? — спросила Ирина.

Лена перестала улыбаться.

— Что окно?

— Не прикидывайся. Театр твой. С партером. Ты ему сказала?

— Нет, — сказала Лена. — И не скажу. Ирин, это другое. Это я сама не знаю что. Пусть лежит. И вы... Девочки, я вас прошу. Поклянитесь. Ни слова. Никогда. Ни ему, ни Андрею, ни при ком. Особенно ты, Свет. Ты когда выпьешь...

— Я? — оскорбилась Светка. — Да я могила! Да я Андрею двадцать лет ни слова про свои дела, он до сих пор думает, что я сама так... Клянусь. Здоровьем клянусь. Ирка, клянись.

— Клянусь, — сказала Ирина. И добавила уже без смеха: — Только ты, Самойлова, учти. Такое не лежит. Не скажешь сама, скажет кто-нибудь за тебя. И не в самый удобный момент.

Лена тогда отмахнулась. Она положила трубку, посидела ещё немного на табуретке, обхватив колени, улыбаясь своему отражению в чёрном стекле, и пошла ставить чайник к приезду Артёма. Про Иринины слова она вспомнила только через три недели, за новогодним столом, когда было уже поздно.

Тридцать первого с утра в квартире на Гагарина пахло варёным луком, мандаринами и хвоей, и от плиты нельзя было отойти ни на шаг: в одной кастрюле варилась свёкла на селёдку под шубой, в другой картошка, на подоконнике остывал холодец, а на столе, присыпанном мукой, лежали ровными рядами пельмени, которые Лена с Аней лепили с девяти утра, наперегонки, Аня лепила аккуратнее и злилась, что у матери быстрее.

Ирина пришла в два, раньше всех, с чемоданчиком на колёсиках, в своей леопардовой шубе, и с порога, не раздеваясь, сказала: «Так. Самойлова. Стул на кухню, полотенце на плечи, и молчи». Лена засмеялась и сказала, что у неё холодец и пельмени, а Ирина сказала, что холодец не убежит, а вот если она в новый год пойдёт с этими волосами, как у завуча на пенсии, то убежит уже сама Ирина, со стыда. Она раскрыла чемоданчик на табуретке, и там блеснули ножницы, расчёски, зажимы, пульверизатор, всё ровное, разложенное по кармашкам, как инструменты у Артёма в кабинете, стало ясно, что Ирина не шутит.

— Короче, — сказала Ирина, расчёсывая ей мокрые волосы, длинные, светлые, пшеничные, до лопаток, которые Лена третий год закалывала в узел, потому что так быстрее. — Я на тебя ещё у Светки смотрела и всё думала: шея-то у тебя какая. А ты её прячешь. Под этой своей занавеской.

— Только не очень коротко, — сказала Лена.

— Не очень, — согласилась Ирина и отрезала первую прядь, сразу, у самого подбородка.

Лена ахнула, длинная прядь упала на пол, на газету, Катя, сидевшая на подоконнике с мандарином, закричала «Ой!» таким голосом, будто маме отрезали руку. Аня бросила пельмени и встала в дверях, вытирая муку о фартук, смотрела молча. Ирина стригла быстро, уверенно, щёлкая ножницами у самого уха, поворачивала Ленину голову двумя пальцами, как глобус, приговаривала: «Не дёргайся. Не дёргайся, говорю. Подбородок вниз. Вот. Вот она, шея. А ты говоришь». Волосы падали на полотенце, на пол, на Ленины колени, и с каждой прядью голове становилось легче.

Через сорок минут Ирина высушила ей голову феном, прошлась пальцами, взъерошила, пригладила и отступила на шаг.

— Ну, — сказала она. — Иди смотрись.

В ванной из зеркала на Лену смотрела женщина, которую она видела раньше только на чужих фотографиях. Каре, гладкое, тяжёлое, чуть короче спереди, до линии подбородка, открывало шею, всю, длинную, белую, маленькие уши, ключицы в вырезе домашней футболки, от этого лицо стало другим: не моложе, нет, а острее, как будто кто-то навёл резкость. Она подняла руку, потрогала затылок, коротко подстриженный, колючий, по спине у неё побежали мурашки.

— Мам, — сказала Аня за её плечом, в зеркале, тихо. — Ты... Ты как из кино.

— Плохо?

— Ты что, — сказала Аня, отвернулась и покраснела, как если бы подстригли её.

Артём вернулся из магазина в четыре, с двумя пакетами, с огромным пакетом мандаринов и с ёлочной гирляндой взамен перегоревшей, и, разуваясь в прихожей, поднял голову и увидел её. Пакет выскользнул у него из руки на пол, и из него выкатилась банка горошка и покатилась по линолеуму к Катиным ногам.

— Это... — сказал он и замолчал.

— Это Ирина, — сказала Лена и почувствовала, что краснеет, как девочка. — Тём, не молчи. Плохо?

Он не стал отвечать, а подошёл, большой, в расстёгнутой куртке, пахнущий морозом, провёл ладонью по её затылку, снизу вверх, против шерсти, по колючим коротким волосам, медленно, ладонь у него была холодная с улицы, и Лена закрыла глаза.

— Шея, — сказал он хрипло. — У тебя шея.

— Вот! — закричала из кухни Ирина. — Вот! Хоть один человек в этой семье с глазами!