Где ты была (ч.2)

Артём отстегнул ремень и потом не мог вспомнить, как перегнулся через спинку сиденья, ударившись плечом о потолок, и взял её лицо в ладони, мокрое, холодное, в маминой туши.

— Аня, слушай меня, — сказал он и откашлялся, потому что горло не пускало. — Нет, не отворачивайся. На меня смотри.

Она подняла на него глаза и перестала мигать, только подбородок у неё ходил мелко и часто, как у Кати перед рёвом.

— Катю мне дали, — сказал Артём. — Она родилась, и мне сказали: вот, папа, ваша дочь, и я её не выбирал, мне её просто положили в руки, и я её люблю, как любят свою руку, которую тоже никто не выбирает. Она моя дочь.

— А тебя я выбрал сам. — Он сглотнул. — Тебе было пять месяцев, ты лежала в коляске красная, орала, у тебя резались зубы, а я первый раз пришёл к маме в гости, с гвоздиками, дурацкими такими, и мама тебя качала и сама плакала, потому что ты третью ночь не спала. А я взял тебя на руки, хотя вообще не знал, как держать, я до этого детей в руках не держал, и ты замолчала, сразу, вцепилась мне вот сюда, — он показал указательный палец, — и уснула прямо на мне. Три часа спала, а я сидел и боялся пошевелиться, у меня потом рука неделю была как чужая.

Аня слушала, приоткрыв рот, и держала в кулаке остывший хот-дог, про который забыла.

— И я тогда подумал: всё, это моя, вот эта, которая орёт и держит за палец. Не мама меня уговорила, и не жалко мне тебя стало, слышишь? Я тебя выбрал, может, раньше, чем маму. — Он попытался улыбнуться, и не вышло. — Катю мне дали, а тебя я сам взял. А что сам взял, того никому не отдают. Для меня ты и Катя главное сокровище в жизни!

— Правда? — прошептала Аня.

— Я тебя удочерил, когда тебе два было, в загсе, с печатью. У тебя в свидетельстве что написано? Самойлова, Анна Артёмовна. Это я туда вписал, не тот. Я.

Аня молчала, и губы у неё поползли в разные стороны, как у маленькой.

— Я от тебя никогда не уйду, что бы ни было, с мамой или без мамы, разведёмся мы или нет. — Он сам услышал это «разведёмся» и не стал забирать его назад. — Я буду твоим папой, когда тебе будет пятнадцать, и двадцать, и сорок, а когда у тебя будут свои дети, я им буду дедом. Обещаю. Слышишь? Обещаю.

И тут Аня наконец заплакала, не тихо и не гордо, отвернувшись к окну, как плакала последний год, а как маленькая, в голос, навзрыд. Она уткнулась ему в плечо, в мокрую куртку, вцепилась в неё пальцами и захлёбывалась, и говорила что-то, а он не разбирал слов, только обрывки: «Папа». «Папочка». «Я видела». «Она кольцо». «Я видела, пап, я видела и молчала». «Я думала, она нас бросит».

Он держал её, неудобно, с затёкшей спиной, и гладил по волосам, пахнущим шампунем с клубникой.

— Ты не виновата, — говорил он. — Слышишь? Ты не виновата. Ты ни в чём не виновата.

Катя рядом спала с шоколадным шариком в кулаке.

Потом Аня затихла, отстранилась, вытерла лицо рукавом худи, окончательно размазав тушь, и посмотрела на него.

— Пап. У тебя тоже.

— Что тоже?

— Лицо мокрое.

— Это снег, — сказал Артём.

— Пап. Мы же в машине.

Он засмеялся, неожиданно для себя, сквозь всё, и она засмеялась тоже, сквозь слёзы, с распухшим носом и клоунскими разводами под глазами.

— Ешь хот-дог, — сказал он. — Остыл же совсем.

— Не хочу.

— Хоть половину. Бабушка расстроится, если узнает, что ты голодная спать легла.

Аня откусила, пожевала и сказала с набитым ртом:

— Гадость.

— Гадость, — согласился Артём. — Заправочная.

— Пап, — сказала Аня сзади уже спокойнее. — А мама... Мама нас любит?

Он мог сказать сейчас что угодно, что мама их предала, что ушла к другому дяде, и Аня бы поверила, потому что дети верят папе, когда папа плачет, и на одну секунду ему этого захотелось так сильно, что он испугался сам себя.

— Мама вас любит, — сказал Артём. — Больше всего на свете. Что бы ни случилось с нами, это у неё никуда не денется. Это я знаю точно.

— А тебя?

Он не ответил, и Аня больше не спрашивала, только положила недоеденный хот-дог на сиденье, на салфетку, и стала смотреть, как снег налипает на заднее стекло.

Он завёл мотор. Снег шёл стеной, Артём ехал совсем медленно и всю дорогу чувствовал левый карман, такой тяжёлый, словно там лежал не маленький подарок, а всё, о чём он полгода молчал. Он столько раз представлял, как Лена разожмёт ладонь, посмотрит и спросит: «Это что?», что уже почти помнил это, но этого не было и, наверное, уже не будет.

Он вспомнил, как надевал ей кольцо в загсе и у него тряслись руки, а она шепнула: «Тёма, ты его на мизинец надеваешь», и как ночью она нашла гравировку, «А+Л. Навсегда», и спросила: «Это ты придумал?», а он соврал, что мастер, постеснялся сказать, что сам полчаса простоял у окошка ювелира, потому что слово было слишком большое. Он и тогда не умел говорить, умел только делать. Он так и не спросил её за все эти годы, чего она хочет в постели, зато знал, сколько молока ей наливать в кофе, знал, что она не спит, если не закрыть форточку, что плачет в кино на одних и тех же местах и боится тёмных подъездов, хотя никому в этом не признаётся.

«Неужели этого мало? — спросил он себя и сам себе ответил, не сразу: — Мало, наверное. Наверное, надо было и то и другое, а я умел только одно».

Он свернул во двор, к третьему подъезду, по привычке нашёл глазами свои окна на пятом этаже и увидел, что в ванной горит свет: маленькое матовое окошко под самым потолком светилось жёлтым, как ночник.

— Мама дома, — сказала Аня сзади тихо.

— Дома, — сказал Артём.

Он заглушил мотор и сидел, глядя на жёлтое окошко сквозь снег на стекле.

— Пап, — сказала Аня. — Пойдём. Катя совсем замёрзнет.

— Пойдём, — сказал он.

И не двинулся ещё минуту, а потом взял Катю на руки, сонную, тёплую, с шоколадом на щеке, и они пошли к подъезду по свежему снегу, оставляя следы, большие и маленькие рядом.

Лифт опять не работал, и он нёс Катю на пятый этаж, считая ступеньки, а на четвёртом Аня молча взяла его за свободную руку, как брала в четыре года на переходе.

«Папа, держи крепко», — и он держал крепко, как она тогда просила.

...А в чужой прихожей, высоко над ночным городом, экран погас у Лены в руке и тут же вспыхнул снова: входящее сообщение, потом ещё одно, потом снова звонок, теперь уже «Артём», и на экране его фотография: в белом халате, в кабинете «Дентал-Плюс», у кресла, улыбается и показывает большой палец.

Она не брала, а опустилась на холодную плитку у тумбочки, обхватила колени и подняла глаза.

Кирилл стоял в дверях и не подходил, и глядел не на неё, а на телефон у её коленей, на фотографию, которая вспыхивала и гасла, на мужчину в белом халате с поднятым большим пальцем.

И Лена увидела, как с его лица уходит то, что было там минуту назад, так же, как два дня назад у Артёма, когда она вошла в зал: будто кто-то ходит по комнате и выключает свет, лампу за лампой.

Она знала, что он видит не её, а розы на тумбочке в другой прихожей, рядом с ключами, и мужчину, который до утра сидел в машине у подъезда, только теперь этот мужчина стоял у офиса «Линии» с цветами и детьми, а на тумбочке, рядом с её телефоном, лежали ключи Кирилла, как тогда, у Веры.

Кирилл молчал так, что стало слышно, как гудит на кухне холодильник, потом наклонился, поднял с пола её тёмно-синее платье, отряхнул и протянул ей. Не бросил, а протянул, аккуратно, двумя руками, как подают пальто в гардеробе.

— Одевайся, — сказал он ровным, вежливым, почти мягким голосом соседа у лифта. — Я вызову тебе такси.

— Кирилл...

— Ты сказала, что вы как соседи.

Он не кричал и не обвинял, он просто вернул ей её же слова, как возвращают забытую на столе перчатку.

— Он... — начала Лена. — У него тоже кто-то есть, Кирилл. Ты не знаешь, у него...

Она сама услышала, как это звучит от голой женщины на холодной плитке, рядом с фотографией мужа с поднятым пальцем, жалко и дёшево, но слова уже вышли, и назад их было не взять.

Кирилл перевёл взгляд с экрана на неё, и вежливость на секунду сползла с его лица, как плохо приклеенная плёнка.

— С цветами? — спросил он. — С детьми, под окнами твоей работы, в девять вечера? Лена, я много лет ношу женщинам цветы и знаю, как стоят мужики, у которых кто-то есть. Они так не стоят. Так стоят дураки, которые ещё верят.

— Ты же сам хотел! — Голос у неё сорвался. — Ты меня сам сюда позвал, сам...

— Хотел, — сказал он и впервые за вечер повысил голос, коротко и зло, так, что она вздрогнула. — И сейчас хочу, видишь? Поэтому одевайся быстрее. Ты мне сказала «нет», и я встал, хоть за это меня не вини. А про соседей я тебе час назад поверил и больше не поверю ни одному твоему слову.

Он перевёл дыхание и снова заговорил вежливо, как с посторонней.

— Твоя дочь, — сказал Кирилл. — Внизу. У твоей работы. С папой и с цветами.

Он отвернулся, и не потому, что ему было противно, а потому, что она была голой, а он больше не имел права на неё смотреть. Она это поняла, и это было хуже всего.

— Я не буду Лёхой, — сказал он, глядя в окно, в чёрное стекло без штор, за которым горел город. — Я тебе говорил. Я никогда не буду тем, кто... Прости. Я не могу. Езжай домой, Лена.

Лена взяла платье и прижала к груди, и в эту секунду телефон у её коленей снова засветился, и запел голосом, который она сама когда-то поставила на звонок:

«Мама! Мама, возьми трубку! Это я, твоя самая любимая доченька! Мама, ну возьми-и-и!..»

И Катин смех в конце, детский, заливистый, на всю чужую прихожую.

Она одевалась в прихожей, при свете, а Кирилл ушёл на кухню, чтобы не смотреть. Кружево лежало в спальне у кровати, скомканное, как мокрый лист, и она надела его трясущимися руками, дважды чуть не упав, лифчик так и остался в сумке, а молния на платье опять застряла посередине, и она стояла в чужой прихожей с голой спиной и не могла позвать.

Она не позвала, но он пришёл сам и встал у неё за спиной, не близко, и она чувствовала его затылком. Он аккуратно, двумя пальцами, так, чтобы не коснуться кожи, взялся за язычок, медленно и терпеливо высвободил ткань и повёл молнию вверх, до самого конца, до шеи, и ни разу её не коснулся.

Полчаса назад его губы были у неё между ног. А сейчас его пальцы застёгивали её, как застёгивают пальто на гостье, которую провожают до двери.

— Такси через четыре минуты, — сказал он. — Белая «Шкода». Я оплатил.

— Не надо, я сама...

— Я оплатил, — повторил он.

Он проводил её до лифта и стоял рядом, руки в карманах, как тогда, когда они поднимались, только тогда это было невыносимо от желания, а сейчас от другого. Двери лифта открылись, она вошла и обернулась.

— Кирилл, я...

— Не надо, Лена, — сказал он без злости, устало. — Просто не надо. Езжай.

Двери поехали навстречу друг другу, и в сужающейся щели было видно, как он, уже отвернувшись, мельком глянул в тёмное стекло на площадке и тем самым коротким, привычным движением пальца поправил прядь на виске, даже сейчас, и двери закрылись.

В зеркале во всю стену лифта стояла женщина в пальто, застёгнутом наспех, не на те пуговицы, с размазанной помадой и красным пятном на шее под ухом.

Пожилой усатый водитель белой «Шкоды» глянул на неё в зеркало и ничего не сказал: наверное, видел таких каждую пятницу.

— Гагарина, восемнадцать? — уточнил он.

Лена вздрогнула: откуда Кирилл знал её адрес? Потом вспомнила, что сама назвала ему улицу ещё в «Мимино», в один из обедов, когда жаловалась на пробки, и он тогда переспросил: «Гагарина? Где старые тополя?» — и, выходит, запомнил. Он вообще запоминал всё, что хотел запомнить.

Телефон лежал у неё на коленях, тёмный и молчащий, город плыл мимо в первом снегу, а его запах, табак и горьковатый древесный одеколон, был везде, на волосах, на шее, на пальцах. Она опустила стекло и снег начал падать ей на лицо, она открывала рот и глубоко дышала холодным воздухом, но запах не уходил, потому что был уже внутри.

«Мне нравилось, — подумала она, и мысль эта была такой ясной и такой страшной, что у неё свело живот. — Мне нравилось, каждую секунду: его губы, его руки, когда он снял... Если бы не позвонила Аня, я бы...»

Она не дала себе додумать, но тело помнило, и она ненавидела себя за то, что даже сейчас, со снегом в лицо, её тело всё ещё оставалось там, на его белой простыне.

«Ничего не было, — сказал голос внутри, слабый и жалкий. — Почти ничего. До конца ведь не...»

«Было, — ответил другой голос, её собственный. — Всё было. Я хотела, я сама сняла платье, сама сказала „да“ и сама сказала „не останавливайся“, и даже если ничего не было, я это сделала».

Она закрыла окно и достала из кармашка кольцо, холодное, как речная вода. Оно застряло на суставе, она тянула, кожа собиралась гармошкой, и только тут поняла, что плачет, беззвучно, сидя прямо, как на собрании. Кольцо наконец налезло, сдирая кожу, и буквы внутри, «А+Л. Навсегда», которых она не видела, но знала наизусть, вдруг подступили к горлу тошнотой.

Она перевернула телефон, экран вспыхнул, и она увидела.

Пропущенные вызовы: «Артём» — 14. «Анечка» — 3. «Света» — 4. «Мама» — 2.

И сообщения, слишком много сообщений, они висели на экране одно под другим, как список приговоров.

«Артём, 21:01: Лен, мы внизу. Выйди на минутку. Сюрприз».

«Артём, 21:05: Лен, ты где?»

«Артём, 21:09: Лена».

Больше от него ничего не было, только «Лена» и четырнадцать пропущенных.

Аня, 21:12. Одно слово, без смайликов, без восклицательных знаков, как Аня не писала никогда: «Мам».

Света, 21:40: «Лен. Они всё знают. Там девушка вышла из вашего офиса, светленькая, с ресницами. Сказала, что ты ушла с каким-то Кириллом в семь. При детях, Лен. Тёма повёз девочек домой. Позвони мне».

И последнее, в самом низу, в 21:52, от контакта, который Лена никогда не открывала вне рабочих чатов: «Инна Помощник».

«Елена Григорьевна, простите меня. Я не хотела. Я правда не хотела».

Под сообщением стояла серая пометка «изменено». Лена смотрела на «Мам» и на «простите меня», одно под другим, и не могла дышать.

«Светленькая, с ресницами», — это могла быть только Инна.

И сразу всё сложилось: Инна, которая вернулась за зонтом, хотя дождя не было, Инна с красными глазами через час после того, как Лена вышла из-за бежевой двери, которая отходит на два пальца. «Она видела, — поняла Лена. — Ещё тогда видела».

Теперь знали все: они стояли у её машины с цветами и слушали на громкой связи её голое, рваное дыхание и его голос, «Лен... кто это?», на всю парковку, на всю её жизнь.

И мама: «А Тёма тебе ничего не говорил?» Зачем мама поехала к офису вечером в пятницу, когда у папы давление? Просто так не приезжают все вместе, в девять вечера, с цветами.

«Тёма повёз девочек домой».

Домой, туда, где ей придётся войти в прихожую в этом платье, с этим пятном на шее, пахнущей им. Ей хотелось сказать водителю: «Развернитесь, куда угодно». Но к маме нельзя, к Свете нельзя: все знают. Позвонить Артёму и сказать «это не то, что ты думаешь»? Это было именно то, что он думал.

Она открыла Анин чат. Под «Мам» мигал курсор. В первый раз в жизни она не знала, что написать собственной дочери. «Всё хорошо» было бы ложью.

«Прости», — напечатала она, стёрла и сунула телефон в карман.

Окна их квартиры на пятом этаже не горели, и его машины у подъезда не было. Где они? Куда он их повёз, к той, с каблуками? Это было уже безумие, а остановиться она не могла.

Лифт не работал, и на третьем этаже она сняла туфли и пошла по ледяным ступенькам босиком. В прихожей не было его куртки, Катиных розовых сапожек, Аниных кроссовок, только на тумбочке лежала одна Катина варежка, красная, с белой снежинкой. Лена постояла с ней в руке и пошла по квартире, как во сне, включая везде свет. На кухне стояли две немытые утренние чашки, хотя он всегда мыл их сам, в детской на полу валялся Катин заяц, а часы-сова показывали двадцать два двадцать.

Она раздевалась на ходу, быстро и яростно, словно на ней горело, и пальто упало в коридоре. Молния на платье опять заела, она рванула, и что-то треснуло. В зеркало она не смотрела, только краем глаза увидела зелёное кружево и разошедшуюся до пояса молнию, торчащую зубцами, как сломанная расчёска.

Лена сорвала с себя кружево. Тонкие трусики не поддавались, или она думала что не поддавались, она рвала их, пока кружево не лопнуло, скомкала, вытащила из сумки свёрнутый лифчик и скомкала тоже, открыла мусорное ведро под раковиной и засунула всё на самое дно, под Катины ватные палочки, под упаковку от зубной пасты, и давила сверху ещё и ещё, будто хоронила.

Она встала под воду, почти кипяток, и было больно, и это было правильно. Она взяла жёсткую Артёмову мочалку и тёрла шею под ухом, грудь, живот, между ног, до красных полос, пока под левой грудью не выступили капли крови. Запах уходил в слив вместе с пеной. А тело помнило каждое прикосновение где-то глубже, чем может достать мочалка.

Она закрыла кран, чтобы перевести дух, и в наступившей тишине, с мочалкой в опущенной руке, сделала то, чего боялась больше всего: честно вспомнила.

Она помнила всё. «Какие сиськи», его язык. Как сама приподняла бёдра, когда он тянул вниз кружево, как сама держала его за волосы. Нечего было врать себе под собственным душем: ей нравилось, и от одного слова «киска», сказанного вслух чужим мужчиной, у неё сводило живот.

Но не так, как в тот вечер после кабинета, в этой же ванной, когда она сползла по кафелю и зажимала рот полотенцем. Там, в её голове, у него не было узких ладоней, которые не охватывают грудь. Он не тыкался языком наугад, не сбивался, не тёр там, где больно. Там он знал её всю. И она поняла, так ясно, что перехватило дыхание: того Кирилла не существует. Она его придумала. Взяла у этого человека тёмные глаза, немного свежих волос на висках и наглость, а всё остальное, от чего она тогда кончала на дне ванны, руки, которые знают каждую её точку, язык, от которого она перестаёт дышать, она взяла у Артёма. Только добавила к ним то, чего у Артёма никогда не просила.

Не просила, и мысль эта была такой простой, что от неё стало страшно. За все эти годы она так и не сказала ему: возьми меня за волосы, скажи что-нибудь грязное, не жалей меня. Один раз попробовала, у чёрного окна, и то не словами, а телом, и когда он испугался Петровых, обиделась и замолчала, как будто он должен был догадаться сам. Он помнил всё: дни рождения её подруг, у какого пациента аллергия на лидокаин, что справа у неё чувствительнее, чем слева. Он запоминал о ней всё, что она ему давала. Просто этого она ему не давала никогда.

Она оттолкнула эту мысль, потому что если её впустить, придётся признать, что дело было не только в Артёме. «Он мне изменяет», — сказала она себе, как заклинание, и снова открыла воду. И почему-то заклинание прозвучало тише, чем час назад.

Она опустилась на дно ванны, обхватив колени, и заплакала. Не так, как у «Берёзок» позавчера, тихо, а навзрыд, в голос, всем телом, раскачиваясь и захлёбываясь. Из неё выходило всё, что копилось годами: каша, отчёты, субботы, потолок, «всё хорошо», девочка из самоучителя французского. И сегодняшнее: кружево, наличные, «не останавливайся», «Мам».

Кольцо лежало на краю ванны, мокрое, «А+Л. Навсегда». Оно снялось легко, само, хотя в такси налезало, сдирая кожу.

Бойлер был маленький, и струи стали прохладными, потом холодными, потом ледяными, так что заломило плечи и застучали зубы, а она всё сидела на дне, обхватив колени, и не вставала, пока не перестала чувствовать пальцы ног.

В прихожей щёлкнул замок, и Лена замерла под водой, не дыша.

Шаги, тяжёлые, усталые, знакомые столько лет, и ещё одни, лёгкие, и ещё одни, сонные, а потом тишина. Она представила, как они смотрят на её пальто в коридоре, на платье с разорванной молнией, на мокрые следы до двери ванной.

Сонный голос Кати:

— Пап, мама дома?

Артём ответил не сразу, так не сразу, что Лена успела сосчитать собственное сердце, пять ударов, шесть.

— Дома, — сказал Артём. — Аня, уложи Катю, пожалуйста. Сама. Я сейчас.

Лёгкие шаги ушли в детскую, и дверь закрылась.

Тяжёлые шаги приблизились по коридору и остановились у двери ванной. В щели под дверью стояла его тень. Он не стучал и не открывал.

Лена протянула руку и выключила воду, и в наступившей тишине услышала, как он дышит с той стороны двери, так же, как она, коротко и прерывисто, как дышат после бега по лестнице.

Он не открыл дверь, постоял ещё минуту и ушёл на кухню. Лена сидела в холодной ванне, онемевшая, и думала: «Он ждёт». Годами он ждал её на этой кухне и ставил чайник, когда слышал её ключ в замке. Сегодня чайник он не поставил: она бы услышала.

Она встала, держась за край ванны, и вытерлась его полотенцем, большим, синим, жёстким, хотя её собственное висело рядом.

Халат был старый, махровый, вытертый на локтях, с пятном от какао на кармане. Она завязала пояс туго, двойным узлом, как Артём завязывает шнурки.

Кольцо на краю ванны она не взяла. Пятно на шее под ухом от мочалки стало только ярче. Она подняла воротник халата, потом опустила.

«Хватит, — подумала она. — Хватит прятать», — и вышла.

Он сидел за кухонным столом там же, где вчера, когда пришёл «поговорить», ссутулившись, сцепив руки. Горела только маленькая лампа над плитой. Куртку он не снял, сидел, как в гостях. На ногтях поблёскивали остатки Катиного лака. Было слышно, как тикают часы-сова и как шуршит снег по жестяному отливу.

— Садись, — сказал Артём.

Она села напротив, на своё место. Между ними на клеёнке лежали утренние крошки и стояли две немытые чашки.

— Мы ждали тебя у офиса, — сказал Артём, всё так же не глядя на неё. — С цветами. Все. Мама твоя. Света с Андреем. Девочки. Аня тебе звонила.

— Я знаю, — прошептала Лена.

— Девочки спят, так что тихо, — сказал он и замолчал, глядя на свои сцепленные руки. — Твой отец сегодня матери сказал: «Расскажи потом, какое у неё лицо было». Он сейчас сидит дома у телефона, с давлением, и ждёт, что ему расскажут. Вот и расскажи, Лена. Мне, раз ему нельзя. Какое у тебя было лицо?

Не «как ты могла» и не «кто он», а это «расскажи», ровное, тем голосом, каким он спрашивает у пациента, где болит, и под этим докторским спокойствием она впервые за всю их жизнь услышала что-то такое, от чего у неё свело скулы.

Всю дорогу она складывала слова, как вещи в чемодан: «Прости». «Ничего не было, Тёма, почти ничего». А теперь смотрела на его каменное лицо в полутени, лицо человека, который пришёл получить объяснения, и поверх стыда, тяжёлого, как намокшая шуба, быстро, как кипящее молоко, поднялась обида, месяцы обиды, которую она копила с того утра, когда вытирала салфеткой следы у двери.

«Расскажи». Как будто это она одна. Как будто он чистый.

— Нет, — сказала Лена.

Он поднял голову.

— Нет, — повторила она, пока ещё тихо. — Сначала ты. Ты расскажи.

— Что?

— Ты знаешь что.

Он смотрел на неё с тем растерянным, почти детским «не понимаю», от которого ей каждый раз хотелось кричать.

— Каблуки, — сказала Лена, как бросают камень. — Каблуки у двери, Артём. В прихожей. На светлом ламинате. Узкие, острые, вот такие. — Она показала пальцами. — Шпилька. Я их вытирала салфеткой. Сама. Утром. Чтобы девочки не увидели. Чтобы я сама их больше не видела. Ты думаешь, я дура? Ты думаешь, я не знаю, что я такие не ношу уже пять лет?

Он молчал, и она не дала ему вставить ни слова.

— Духи, — сказала она. — Старые, тяжёлые, сладкие, как у тётки на рынке. Ты пришёл в тот четверг, в половине двенадцатого, и от тебя ими пахло. На всю кухню. От куртки. От шарфа. От рук. Я стояла вот тут, вот на этом месте, и меня тошнило. А ты ел котлету. Руками. И говорил «тяжёлый случай».

— Лен...

— Не «Лен»! — Она ударила ладонью по столу, и чашки звякнули. — Звонки! «Потом поговорим, она услышит». Я слышала, Тёма. В кардиоцентре, у окна. Ты улыбался в трубку. Ты отвернулся. Ты прикрыл телефон рукой. От меня! А потом на балкон. Каждый вечер, в тапках, только телефон зазвонит, и ты на балкон, и дверь за собой. Ты думаешь, я не вижу через стекло, как ты там улыбаешься? Кому ты так улыбаешься, Артём? Мне ты так не улыбался год! Пароль на телефоне! Никогда не было, а тут появился. Экран от меня держишь. Наклонно. Вот так. — Она показала. — Я сижу напротив, а ты держишь от меня экран. Каждое утро. «Поздний пациент». «Оля поставила ещё одного на восемь». «Лен, не жди». Я звонила Оле, Тёма! Я звонила! «Артём Сергеевич уехал в два. По делам». Какие у тебя дела в два часа дня, которые до одиннадцати? Какие? Ты сам сказал: «Я был не в клинике». Сам! А где ты был? Скажи. Скажи мне сейчас, где ты был!

Он молчал, и это молчание подтверждало каждый каблук.

— Молчишь, — сказала Лена. — Конечно. Ты всегда молчишь. «Потом». «Потерпи». «Я всё объясню». Сколько можно терпеть? Сколько я должна ждать, пока ты мне объяснишь, с кем ты спишь?

— Я ни с кем не...

— Не ври мне! — Это вырвалось громко, на всю кухню, и она сама испугалась своего голоса, обернулась на коридор, на дверь детской. Тишина. Она понизила голос до свистящего, злого шёпота, и шёпот был страшнее крика. — Не смей мне сейчас врать. Не сегодня. Ты знаешь, как ты на меня смотришь? Последний месяц? Как сосед у лифта. Вежливо. «Привет». «Ужин в духовке». «Мы тебе оставили». Оставили. Опять. Как кошке, которой положили в миску. Вы там смеётесь втроём, на полу, с лаком, с косичками, а я прихожу, и ты гасишь лицо. Я видела! Как лампочку выключаешь. Одна чашка утром на столе. Твоя. Шнурок Кате, поцелуй Кате, подмигнуть Ане. А мне? Мне «угу». Ты меня обходишь, как тумбочку! И ты мне говоришь «расскажи»? Ты сидишь тут в куртке, как прокурор, и говоришь «расскажи»?

И тут он встал. Так резко, что стул опрокинулся и грохнул спинкой о батарею, и Лена, которая сама только что кричала, отшатнулась, потому что никогда не видела его таким. Лицо у него стало тёмным, чужим, на шее вздулась жила, и он закричал, забыв про детскую, про Аню, про всё, первый раз в их общей жизни закричал на неё в полный голос:

— Прокурор?! Это я прокурор?! Ты мне про каблуки, Лена? Про духи? Я два часа стоял под фонарём! С детьми, с этим веником, как клоун, перед окнами твоей бухгалтерии, а ты в это время... — Он задохнулся. — Аня твоей тушью накрасилась. Твоей! Чтобы тебе понравиться! Ты знаешь, что она мне на заправке сказала? «Ты от меня тоже уйдёшь? Как тот?» Двенадцать лет ребёнку! Это ты ей сделала. Не я. Ты!

— Не смей детьми...

— А мать твоя?! — Он ударил кулаком по столу, и чашка подпрыгнула, скатилась с клеёнки и разлетелась о плитку белыми осколками. — Она рядом со мной стояла, с пирогом в руках, и слушала, как ты там дышишь! Под ним! А потом мне в глаза, Лена, в глаза: «Тёмочка, это связь плохая, это она в лифте застряла». Она мне под фонарём врала, чтобы тебя прикрыть, потому что больше ничего не могла сделать, и голос у неё был такой, что я его до смерти не забуду. Ты ей это как объяснишь? Мне ладно, мне ты сейчас всё объяснишь. Ей как?

Лена открыла рот и ничего не смогла сказать.

Он обошёл стол в два шага, и она не успела отступить: его пальцы взяли её за подбородок, жёстко, так, как он держал челюсть пациенту, когда тот дёргался в кресле, и повернули её лицо к лампе над плитой.

— На меня смотри, — сказал он сквозь зубы. — Не в стол. На меня.

Он наклонился к её волосам, ещё мокрым после душа, вдохнул и отдёрнул голову, как от огня, хотя пахло от неё только его же мочалкой и его шампунем, и она увидела, как у него дёрнулся угол рта.

— Помылась, — сказал он тихо. — Пришла и сразу помылась, чтобы я не учуял. А я в прихожей учуял, ещё куртку не снял: от твоего пальто чужим мужиком на всю квартиру несёт. — Он отпустил её подбородок так резко, что у неё мотнулась голова. — А ты мне про духи рассказываешь. Ты всегда так, всю жизнь: сама придумаешь, сама обидишься, сама накажешь, а мне потом объясняй, где я был. Хочешь знать, где я был? Хочешь?! Я с утра с твоей ма...

Он осёкся, и она увидела, как у него дёрнулась рука к левому боку, к внутреннему карману, и замерла, и как он стиснул зубы так, что на щеках проступили желваки: он запирал что-то изнутри.

— Не скажу, — проговорил он хрипло. — Теперь не скажу. Тебе не надо. Ты уже всё решила, давно, задолго до сегодняшнего. Уже все равно...

— С мамой? — Она не поняла и от этого испугалась ещё сильнее. — При чём тут мама?! — И, не дождавшись ответа, крикнула: — Не скажешь, потому что нечего сказать! Потому что сказать — это признаться!

— Ты... — Он стоял над ней, на голову выше, тяжело дыша, и кулаки держал у бёдер так, как держат то, что вот-вот вырвется, и она видела, как у него на губах стоит слово, грязное, короткое, которое он никогда в жизни не говорил ни ей, ни при ней, и как он его держит.

— Скажи! — Она тоже вскочила. — Ну, скажи! Скажи, кто я! Давай!

— Сама скажи, — ответил он почти шёпотом, тихо и зло, и от этого было хуже, чем от крика. — Ты же сегодня всё сама. Ну? Где ты была, Лена? Рассказывай.

И она рассказала.

Не тихо, не виновато, а так, как бьют, наотмашь, потому что хотела, чтобы ему было так же больно, а лучше больнее.

— Хочешь знать? Хорошо. Его зовут Кирилл, он пришёл к нам месяц назад, креативный директор, из Москвы. Он приносил мне кофе с корицей, каждый день, потому что я один раз сказала, что люблю корицу, и он запомнил. Один раз! А ты столько лет не знаешь, что я люблю корицу.

Артём едва заметно вздрогнул, она увидела, и это её подстегнуло.

— Он со мной разговаривал, про меня, спрашивал, о чём я мечтала, и слушал. Ты понимаешь, что это такое, когда тебя слушают? Не «угу», не «ну ты не переживай», а слушают! Мы обедали, много раз, в «Мимино» и в других местах, пока ты был «с поздним пациентом». В тот четверг он меня поцеловал, в моём кабинете, а потом я пришла домой, и от тебя пахло её духами, и ты спросил: «А кольцо где?» Ты! Мне! Про кольцо!

Она засмеялась, зло, некрасиво.

— Кольцо я снимала каждое утро. Каждое, Тёма. Уже давно. На светофоре у офиса. В кармашек сумки. А вечером надевала. И ты не заметил. Ни одного раза. Только в тот вечер, когда тебе самому надо было что-то прикрыть.

Лицо у него было белым.

— В среду я его поцеловала сама, я, сама, в его кабинете, потому что мне захотелось. Купила бельё, зелёное, за наличные, чтобы у тебя в приложении не высветилось, хотя ты бы всё равно не посмотрел. Платье купила и спрятала на антресоли, в коробке от сапог. Отчёт я сдала в среду, Тёма, не было никакого отчёта, я тебе соврала, глядя в раковину, а ты сказал «хорошо» и даже обрадовался. Тебе же удобно, правда? Жена на работе до ночи, свободный вечер, можно на балкон без двери.

— Лена.

— Я сказала ему, что буду разводиться. — Она выплюнула это. — Да, сказала, при свече, что мы как соседи, что ты меня не видишь, и это правда, Артём, это правда! Потом мы пошли к нему, и он меня раздел, нет, я сама расстегнула платье, сама, слышишь? Он меня целовал везде, Тёма, везде, и не берёг, он меня хотел, не как хрусталь, а как женщину, и я его хотела. Мне было хорошо. Так хорошо, как ни разу не было с тобой, ни разу за двенадцать лет!

Слова кончились разом, как воздух. Она стояла над столом, вцепившись в спинку стула так, что побелели пальцы.

А потом, уже тише, без голоса, почти без звука, договорила то, что не собиралась говорить:

— А потом позвонила Аня.