В сторону станции ч.2

Во вторник Аня ушла в школу в половине восьмого, как всегда. Полина зашла за ней, позвонила в домофон, и Аня крикнула из прихожей «пока», не заходя на кухню, и хлопнула дверью. Лена мыла чашки и не обернулась. Потом она будет пытаться вспомнить, какое у дочери было лицо в эту минуту, какая куртка, был ли на ней рюкзак, и не сможет, потому что не обернулась.

На втором уроке Аня подошла к классной и сказала, что у неё болит живот и что папа заберёт её у ворот, он стоматолог, у него как раз окно. Классная отпустила: она знала Аню, тихую, без единой тройки, и знала Артёма, который каждый год бесплатно смотрел зубы всему классу.

Аня вышла за ворота, никакого папы там не было. Она дошла до остановки, села в троллейбус до вокзала, сняла с карты все деньги, которые копила с лета на планшет, две тысячи четыреста рублей, купила билет на электричку до Заречья и, уже сидя у окна, выключила телефон, не потому, что боялась звонков, а потому, что знала, что папа умеет смотреть, где её телефон: он показывал ей это однажды, смеясь, «чтобы ты не потерялась, зайка», и тогда ей было приятно.

Она нашла его неделю назад. В тот самый вечер у бабушки, когда мама кричала на кухне, а Аня сидела в зале с телефоном, глядя в выключенный телевизор, и услышала через стену сначала бабушкино, сорвавшееся: «Чужого ребёнка взял, Лена, чужого», от которого у неё в груди стало пусто, как в выстуженной комнате, а потом мамино: «Иняз не нужен, Денис не тот, Тёма золото!» — и это имя застряло в ней, как заноза: Денис. Она всегда знала, что папа ей не родной, от неё этого никто не скрывал, но имени ей никто не называл, а сама она никогда не спрашивала, потому что ей казалось, что спросить про того значит предать папу. А тут имя пришло к ней само.

В ту же ночь, под одеялом, она нашла мамину заброшенную страницу во «ВКонтакте»: её молодая мама с чёлкой в обнимку с парнем в кожаной куртке, подпись «Мы». Парень был отмечен: Денис Ляхов. Его страница была живая: шиномонтаж «У Дениса» в Заречье, машины на подъёмнике, шашлыки, и закреплённая фотография мальчика в синем комбинезоне на руках у полноватой женщины: «Мои». У мальчика были глаза как у неё...

Она написала ему под утро. «Здравствуйте. Меня зовут Аня. Мне 12 лет. Мою маму зовут Лена Корнилова. Мне кажется, вы мой отец. Можно я к вам приеду? Мне ничего не нужно. Я просто хочу посмотреть». Сообщение прочитали через час, но ответа так и не пришло, и она проверяла каждый день, пока все вокруг говорили вполголоса и улыбались так, как улыбаются, когда что-то случилось. А у неё в голове стояли голос в мамином телефоне, и мамино «я не знаю, Ань» в такси, и бабушкина кухня, где стены как бумага, и синяя папина сумка у вешалки, и его молчание, когда она спросила: «А от мамы?» А вчера ночью, когда дедушка уже спал в зале, а мама была в ванной, Аня вышла попить и остановилась в тёмном коридоре, потому что из кухни, из-за прикрытой двери, говорил папа, тихо, по-деловому, тем голосом, каким он звонил пациентам: «...квартира моя, до брака, от дяди, да. Раздел, понятно. А по детям...» — и замолчал, слушая, а потом перебил того, в телефоне, уже не по-деловому, а коротко и жёстко, как она никогда от него не слышала: «Нет, подождите. Удочерил, да, в два года, все бумаги есть. И что? Обе мои. Обе. Это даже не обсуждаем». И уже тише, устало: «Хорошо. Пятница, десять». Дальше она не слушала. Она вернулась в постель, легла лицом к стене, зажала рот ладонью, чтобы не разбудить Катю, и плакала так, как не плакала даже у бабушки, потому что бабушкино «чужого ребёнка» всю неделю лежало в ней холодным камнем, а папа, сам того не зная, взял и вынул его, сказав чужому человеку то, чего ни разу не говорил ей самой так твёрдо, без «зайки». И от этого же стало ещё страшнее, потому что «раздел» и «пятница, десять» никуда не делись, и если папа так держится за неё, значит, он уже знает, что держаться придётся без мамы. Ей нужно было увидеть того, не потому, что она хотела к нему, а потому, что ей нужно было знать, откуда она и из чего сделана, ведь если мама может вот так с папой, который говорит «обе мои», а тот мог вот так с мамой, то, может быть, и она, Аня, когда-нибудь тоже... Ей нужно было посмотреть ему в лицо и понять, есть ли это в ней.

Электричка шла полтора часа через голые поля, Аня ела яблоко и не чувствовала вкуса.

Шиномонтаж стоял на окраине Заречья, у трассы, в длинном железном ангаре, выкрашенном в синий цвет, с вывеской, на которой часть букв не горела, так что получалось «У Д НИСА». Внутри пахло резиной и сигаретами, гремело радио, на подъёмнике висела белая «Лада» без колёс. Под ней возились двое: молодой, с наушником, и толстый, лысоватый, с красной шеей и наколкой на пальцах, который ругался в телефон и бил по колесу киянкой.

Аня узнала его не сразу. На маминой фотографии он был худой и красивый, а этот был обычный усталый мужик с животом, каких полно в автобусе, и только когда он повернул голову и прищурился на неё, она узнала его по глазам, потому что глаза были её.

— Тебе чего, девочка? — крикнул он через грохот радио.

Она подошла ближе на ватных ногах.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Аня. Я вам писала. Во «ВКонтакте».

Он разглядывал её, не моргая, потом сунул телефон в карман, не попрощавшись с тем, кто в нём кричал, и стал вытирать руки чёрной тряпкой, палец за пальцем, как будто ничего важнее этого у него сейчас не было. Молодой вынул наушник и уставился на них.

— Славик, сходи покури, — сказал Денис, не оборачиваясь.

Молодой ухмыльнулся и вышел, а радио всё гремело, Денис бросил тряпку на верстак.

— Ну, — сказал он. — Приехала. Сама, что ли, одна? Мать знает?

Он хмыкнул и почесал затылок. Аня смотрела на его руки, большие, красные, с чёрной каймой под ногтями, с синими буквами на пальцах, и думала: этими руками он бил маму. Она не знала этого точно, ей никто не говорил, но она это знала, так же, как знала, что этот мальчик в синем комбинезоне её брат.

— Слушай, — сказал Денис, и голос у него стал не злой, а какой-то скучный, как у человека, которому позвонили из банка с ненужным предложением. — Ань, да? Слушай, Ань. Я не знаю, чего тебе мать про меня наговорила. Но у меня семья. Жена, сын. Ты понимаешь? Жена у меня ревнивая, ей это всё не надо. Мне тоже не надо, если честно. Я тебе на сообщение не ответил, думал, ты поймёшь. Чего приезжать-то было?

— Я просто хотела посмотреть, — сказала Аня.

— Ну, посмотрела?

— Да.

Они помолчали, радио пело что-то про любовь и про такси. Денис переступил с ноги на ногу и посмотрел на дверь ангара, туда, где курил Славик, и Аня поняла, что он боится, как бы Славик не услышал.

— Можно я одно спрошу, — сказала она. — Почему вы ушли?

— Молодой был, дурак, двадцать пять лет, какие мне пелёнки, да и с матерью твоей у нас не сложилось, бывает. — Он махнул рукой. — Ты не думай, я тебе зла не желаю, нормальная ты вроде девчонка, вон выросла какая. — Он сунул руку в карман комбинезона, вытащил мятую пятисотрублёвку и протянул ей. — На, на электричку. И не приезжай больше, ладно, и не пиши, не надо это никому, ни тебе, ни мне.

Он не спросил, как она учится, кто её вырастил, хорошо ли ей. Он ждал, когда она возьмёт деньги и уйдёт, как кассир ждёт, когда покупатель заберёт сдачу.

Аня взяла пятисотрублёвку, подержала и положила её на колесо «Лады», которое стояло у верстака, на чёрную резину, аккуратно разгладив ладонью.

— Спасибо, — сказала она. — У меня есть деньги. Мне папа даёт.

Она пошла к выходу, он не окликнул её, и только в дверях она услышала, как он сказал Славику, вернувшемуся с перекура, громко, с облегчением, с коротким смешком:

— Да так. Из школы какой-то. Опрос.

Она шла по обочине трассы к станции, мимо неслись фуры, обдавая её мокрым снегом, она не плакала, а шла и думала, что ничего от него в ней нет: она смотрела ему в лицо и не увидела там себя, там вообще ничего не было, только скука и желание, чтобы она поскорее ушла. И от этого ей было не легче, а почему-то страшнее, потому что она проделала весь этот путь, чтобы узнать, откуда она, а оказалось, что не оттуда, и теперь было непонятно откуда.

Электричка обратно была в шестнадцать сорок. Аня села на скамейку в самом конце платформы, под последним фонарём, и не то чтобы решила не ехать, а просто не могла встать. Электричка пришла, пошипела дверями и ушла, потом ушла ещё одна, уже в темноте, и повалил густой снег. Дома, наверное, все уже знают, думала Аня, и мама плачет, и папа ищет, а включить телефон значит что-то сказать, а она не знает что. И ещё она думала, что мама с папой, может быть, теперь разведутся, и тогда папа, который сказал чужому человеку «обе», будет делить её с мамой, как квартиру, по пятницам в десять, и от этого было хуже, чем от Дениса, потому что Денис был никто, а их она любила обоих.

Лена начала волноваться в половине пятого, когда Аня не пришла из школы, а в пять, когда её телефон третий раз подряд ответил механическим «абонент выключен или находится вне зоны действия сети», волнение кончилось и началось то, для чего у неё не было слова. Она позвонила Полине, и та сказала, что Аня ушла со второго урока, у неё болел живот, и её должен был забрать папа. Лена позвонила классной. Классная сказала то же самое, только испуганным голосом: «А разве Артём Сергеевич её не забрал? Она сказала, он у ворот ждёт». Лена позвонила Артёму.

Он приехал через двадцать минут, бросив в кресле пациентку с недолеченным каналом, как потом рассказала Оля, и вошёл в квартиру, не разуваясь, и Лена поняла по его лицу, что он уже посмотрел, где Анин телефон, и что телефон последний раз был в сети в девять пятнадцать утра на вокзале.

— На вокзале, — повторила Лена. — Тём, на каком вокзале? Зачем на вокзале?

— Не знаю. — Он стоял в прихожей в расстёгнутой куртке и сжимал телефон в руке до белых пальцев. — Лен, у неё кто-то есть? Подружка в другом городе? Кто-то, кому она пишет? Кто-нибудь, о ком мы не знаем?

Лена не знала, кому пишет её дочь и что она рисует в альбоме, который никогда не показывала, и вообще последние месяцы ничего не знала ни о ком в этом доме, кроме себя, своего кружева и своего латте с корицей.

Отец вышел из зала в пижаме, держась рукой за стенку, и Раиса Петровна бежала за ним и шипела «Гриша, ляг, тебе нельзя», и он отмахивался, и смотрел на них, на дочь и зятя в прихожей, и спросил только: «Анюта?» — и Артём ответил: «Найдём, Григорий Иванович. Ложитесь», — тем самым голосом, которым в ту ночь говорил в трубку про белые таблетки под язык, и отец послушался.

Лена никогда не рылась в Аниных вещах: её саму в детстве мама проверяла, читала дневник, выворачивала карманы, и она поклялась, что со своей дочерью так не будет. А теперь ей было всё равно, и на Анином столе за стеллажом она нашла старый ноутбук, который не был выключен, а только спал, и когда она тронула его, на экране открылась страница «ВКонтакте», чужая, мужская: шиномонтаж, машина на подъёмнике, мальчик в синем комбинезоне на руках у полной женщины. И сверху имя, которое Лена не произносила вслух тринадцать лет: Денис Ляхов.

Пол качнулся, как палуба. Она села на Анин стул и смотрела на лысеющую голову, на живот под футболкой «Рыбак рыбака», и не узнавала, и узнавала сразу, по глазам: это были Анины глаза.

Внизу, в окне чата, была переписка, всего одно сообщение, Анино. «Здравствуйте. Меня зовут Аня. Мне 12 лет. Мою маму зовут Лена Корнилова. Мне кажется, вы мой отец. Можно я к вам приеду? Мне ничего не нужно. Я просто хочу посмотреть». Прочитано неделю назад и оставлено без ответа.

— Тём, — позвала Лена чужим, севшим голосом. — Тёма, иди сюда.

Он вошёл и встал у неё за спиной, и она слышала, как он дышит, и как дыхание у него остановилось, когда он прочитал. Он ничего не спросил, потому что знал, кто такой Денис, знал с самого начала.

— Заречье, — сказал он. — Это полтора часа на электричке. На машине час, если без снега. — Он уже набирал что-то в телефоне. — Шиномонтаж до семи. Сейчас без двадцати шесть. Поехали.

— Я с тобой, — сказала Лена, хотя он не спрашивал.

— Я знаю, — сказал он, уже с ключами в руке.

Раиса Петровна сказала, что будет звонить в полицию. «До утра там никто ничего не сделает», — сказал Артём. «Я им сделаю», — сказала она, и Лена ни на секунду не усомнилась.

Он вёл, как тогда, к тестю, обгоняя фуры по встречке. Лена прижимала к груди Анину шапку, которую схватила с вешалки ещё в прихожей, потому что та лежала на полке отдельно, аккуратно сложенная, как Аня всегда складывала то, за что переживала, и каждые пять минут слушала про абонента вне зоны действия сети. За городом пошёл густой косой снег, у поворота на Заречье поперёк трассы стояла фура, и час растянулся в полтора, и каждая минута была как шаг по ступенькам вниз, в темноту.

— Это я, — сказала она, глядя в лобовое стекло, на дворники. — Тём. Это из-за меня.

Он не ответил.

— Это я ей сказала в такси. «Я не знаю, вернётся ли папа». Она спросила, а я сказала: не знаю. Я ей обещала не врать, и сказала правду, и вот. А в субботу она стояла и смотрела, как ты сумку собираешь. Она подумала, что всё, что мы разводимся, что ты уходишь, как тот. И поехала смотреть на того. — Она сглотнула. — Она слышала, как я тебе на кухне... Она слышала «я ему изменила». У мамы. Тём, ей двенадцать лет, а она слышала, как мать... Я её туда отправила, я сама, всем, что сделала. Если с ней что-нибудь...

— Лена. — Он сказал это негромко, но так твёрдо, что она замолчала. — Не сейчас. Сейчас мы её найдём. Потом будешь себя казнить. Я тебе даже помогу, если захочешь. А сейчас мне нужно, чтобы ты смотрела в телефон и звонила. Хорошо?

— Хорошо, — прошептала она.

Он протянул правую руку, не глядя, и на одну секунду положил тяжёлую горячую ладонь поверх её руки, сжимавшей Анину шапку, и снова вернул ладонь на руль. Лена смотрела на свою руку и не могла дышать.

К шиномонтажу они подъехали в четверть восьмого, когда он был уже закрыт: синий ангар на окраине Заречья стоял тёмный, с опущенными воротами, и над ним горела только часть вывески: «У Д НИСА». Артём стучал в ворота кулаком, пока из соседней будки не вылез сторож автостоянки, старик в тулупе, с фонарём. Он щурился на фотографию Ани в телефоне, жевал губами, и Лена думала, что сейчас закричит.

— Видел, как же, — сказал наконец сторож. — Днём. Ближе к обеду. Пришла к Дениске, зашла к нему в ангар, я в окно видел, как они там у верстака стояли, поговорили. Он ей вроде денег совал, а взяла или нет, не разглядел. А потом она вышла. Одна. Пешком, по обочине, в сторону станции... Я ещё подумал: куда мать смотрит.