Последний фонарь

— А Денис сам где? — спросила Лена чужим, неожиданно высоким голосом.

— Дак дома, где ж ему. На Садовой он живёт, в новых домах, третий дом, на первом этаже. У него там «Тойота» белая у подъезда, не ошибётесь.

Артём уже шёл к машине.

— На станцию, — сказал он, открывая дверь. — Сейчас. Она там.

— Нет. — Лена стояла у ворот, вцепившись в Анину шапку. — Тём. Сначала к нему. Пять минут. Садовая тут рядом, это по дороге. Тём, я должна знать, тронул ли он её. Я должна посмотреть ему в лицо и знать. Если он её хоть пальцем... Я не смогу ехать на станцию и не знать. Я не смогу её обнять и не знать.

Артём посмотрел на неё через крышу машины, и снег падал между ними, а потом он кивнул, один раз, и сел за руль.

Белая «Тойота» стояла у подъезда, на первом этаже сквозь тюль мелькал телевизор.

— Я пойду, — сказала Лена.

— Я с тобой.

— Тём...

— Я с тобой, — повторил он и вышел из машины первым.

Дверь открыл сам Денис, в трениках, в майке, с полотенцем на шее, с банкой пива в руке, и из квартиры за его спиной тянуло жареной картошкой и детским кремом, и где-то в глубине надрывался мультик. Он перевёл глаза на Лену, и она увидела, как он узнаёт её: сначала не узнаёт, потом медленно, неохотно, как достают из дальнего ящика.

— Ленка? — сказал Денис. — Ни хрена себе. Ты чего тут...

Он не договорил, потому что увидел Артёма. Артём стоял на ступеньку ниже, за Лениным плечом, и всё равно был выше Дениса на голову, и молчал, пластырь на его разбитых костяшках белел в свете из прихожей, и Денис отступил на полшага назад, в прихожую, и сжал свою банку так, что она хрустнула.

— Аня у тебя была, — сказала Лена так ровно, что сама удивилась. — Днём. Где она?

— Да ушла она! — Денис замахал свободной рукой. — Ушла, я её не держал. Постояла, посмотрела, я ей денег дал на электричку, она ушла. Ленка, я не знаю, чего ты ей наплела, но у меня семья, у меня жена, ты пойми...

— Ты на неё руку поднял? — спросила Лена.

— Да ты чё! — Он вытаращил глаза. — Ты за кого меня... Я её пальцем не тронул! Пять минут поговорили, и всё. Я ж не зверь какой.

Лена смотрела на человека, которого тринадцать лет видела в кошмарах, из-за которого вздрагивала, когда кто-то резко поднимал руку. Он стоял в трениках с вытянутыми коленями, с мятой банкой пива, лысеющий, обрюзгший, смотрел на Артёма снизу вверх и просто боялся: маленький, жалкий, испуганный мужик, который бил женщину, потому что она была меньше него, и бросил ребёнка, потому что ребёнок был ещё меньше.

— Зверь, — сказала Лена.

Из глубины квартиры донёсся женский голос, визгливый: «Дэн, кто там? Дэн, закрой дверь, дует!» — и детский плач, и Денис дёрнулся, оглянулся, и снова посмотрел на Артёма, и облизнул губы.

— Слушай, мужик, — сказал он торопливо. — Я тут ни при чём, ты пойми. Я ей сказал, чтоб не приезжала. Мне это всё не надо. Она мне никто. Она ж твоя, ты её растил...

Артём за всё это время не сказал ни слова. Он глядел на Дениса сверху вниз тем взглядом, каким смотрел в кресле на что-то плохое во рту пациента, и Денис сдулся, отступил ещё на шаг и потянул на себя дверь.

— Её... — сказал Артём наконец тихо. — Её зовут Аня.

Дверь закрылась, щёлкнул замок, потом второй, потом звякнула цепочка.

У Лены затряслись колени так, что она чуть не упала. Артём молча взял её под локоть, как маму на лестнице на Ленина, и довёл до машины.

На станцию они приехали в начале девятого. Вокзал был уже закрыт, и платформа тянулась в обе стороны, пустая, засыпанная снегом, с провалами темноты между редкими фонарями.

— Я в ту сторону, — сказал Артём. — Ты в эту. Посмотри за вокзалом, там могут быть лавки. Если что, кричи.

Он шёл почти бегом, проваливаясь в нечищеный снег, и считал фонари, как считал ступеньки.

Она сидела на последней скамейке, под последним фонарём, там, где платформа кончалась и начинались рельсы, маленькая, скрюченная, с рюкзаком на коленях, с белыми от снега плечами, и он узнал её издалека, по наклону головы: он знал, как она сидит, с тех пор как она научилась сидеть.

Ему стало страшно подойти, как когда-то страшно было впервые взять её на руки, пятимесячную, орущую. Он стоял в трёх шагах и не мог сдвинуться с места.

Аня подняла голову и увидела его, и лицо у неё, белое, замёрзшее, с красным носом и обветренными губами, дрогнуло, сморщилось, стало совсем детским, таким, какого он у неё не видел уже года три, с тех пор как она стала «взрослой» и отгородилась от Кати стеллажом.

— Пап, — сказала она.

Он сделал эти три шага, сел рядом на заснеженную скамейку, снял куртку и укутал её всю, с рюкзаком, с головой, и ничего не спрашивал, а просто держал. Она была ледяная насквозь и дрожала мелко, непрерывно, и постепенно, по чуть-чуть, начала согреваться.

— Я его видела, — сказала Аня ему в свитер, глухо. — Того. Дениса.

— Я знаю, зайка.

— Он мне денег дал. Пятьсот рублей. На электричку. Чтоб я уехала и больше не приезжала. Он сказал, что я ему не нужна. Он даже не спросил, как меня... — Она всхлипнула. — Он сказал своему этому, что я из школы, опрос. Пап, он сказал, что я опрос.

Артём глядел поверх её капюшона туда, куда уходили рельсы, и челюсть у него свело так, что заболели зубы.

— Я не потому поехала, — сказала Аня. — Пап, ты не думай. Я не к нему. Я не хотела к нему. Я хотела посмотреть. Мне надо было знать, откуда я. Потому что мама... И он... Они оба... А вдруг я тоже такая? Вдруг это во мне? Что я тоже когда-нибудь уйду, или совру, или... — Она запуталась и замолчала.

— И что? — спросил Артём тихо. — Посмотрела?

— Посмотрела. — Она подняла к нему лицо, мокрое, красное, с размазанными по щекам снежинками. — Пап, там ничего нет. Совсем ничего. Я смотрела, смотрела и ничего не увидела. Ни меня, ни вообще. Он чужой. Он просто какой-то дядька в трениках.

Она подняла на него глаза и потом сказала, уже не плача, твёрдо, так, как говорят вещи, которые решили раз и навсегда:

— Ты мне папа. А он никто.

Артём хотел ответить и не смог, потому что горло не пропустило ни звука, и только кивнул и прижался губами к её макушке, к мокрому капюшону, и они сидели так под последним фонарём, на краю платформы, и снег падал на них обоих.

— Пап, — сказала Аня в его свитер, когда он уже думал, что она задремала. — А ты в пятницу пойдёшь?

Он не понял, а потом понял, и снег у него на плечах стал тяжёлым, как мокрый песок.

— Куда, зайка?

— Не надо, пап. — Она отстранилась и посмотрела на него снизу тем самым взрослым взглядом, от которого ему всегда хотелось отвести глаза. — В понедельник. Ты на кухне по телефону. «Квартира моя, до брака». «Раздел». Пятница, десять. Я попить вышла. — Она помолчала и добавила совсем тихо, в молнию его куртки: — И «обе мои». Я слышала.

Он мог сказать, что она не так поняла, что это по работе, что взрослые иногда говорят по телефону глупости, и все эти слова у него были, но посмотрев на Аню он понял что врать сейчас нельзя.

— Я записался, — сказал он. — Это правда. Я спрашивал, что будет с квартирой, если мы с мамой... А он стал спрашивать про тебя, есть ли бумаги, и что с неродными, мол, бывают вопросы. — У него дёрнулся подбородок. — Какие вопросы, Ань. Нет никаких вопросов. Я ему так и сказал.

— Я потом всю ночь ревела, — сказала Аня и шмыгнула носом, почти засмеявшись. — Из-за «обе». Ты мне так никогда не говорил. «Зайка», «моя хорошая» говорил, а чтобы вот так, как отрезал, никогда. — Она вытерла нос о его свитер, как в пять лет. — А потом подумала: раз ты так держишься, значит, ты уже знаешь, что мама уйдёт. Или ты уйдёшь. И поехала к этому. Посмотреть, из чего я сделана.

— Из нас, — сказал Артём, и больше ничего сказать не смог, потому что горло перехватило, и он только прижал её к себе так, что она пискнула.

— А пойдёшь? — спросила Аня.

— Не знаю, — сказал Артём. — Честно не знаю.

Аня помолчала, глядя на рельсы, по которым уже не шло ни одной электрички.

— Тогда скажи маме, — сказала она. — Сам. Что ты записался. Она же не знает. Вы опять будете молчать, а я опять буду стоять за дверью и слушать, как вы молчите. Я больше не хочу за дверью. Скажешь?

Он смотрел на её мокрые ресницы и сжатый рот и понимал, что двенадцатилетний ребёнок на заснеженной скамейке требует от него того же, чего он неделю требовал от её матери, и что отказать ей он не имеет права, потому что иначе его «я твой папа» будет стоить не больше пятисотрублёвки, оставленной на чужом колесе.

— Скажу, — сказал он.

— Честное слово?

— Честное слово, — сказал Артём, и Аня кивнула и снова уткнулась ему в свитер, а он сидел и думал, что ничего труднее он ей ещё не обещал.

А потом по платформе захрустели шаги, быстрые, сбивчивые, бегущие, и Лена выбежала из темноты в круг света, без шапки, с распущенными волосами, с Аниной шапкой в руке, задыхаясь, и остановилась в двух шагах, и не могла сказать ни слова.

Аня выглянула из-под отцовской куртки и посмотрела на маму. Лена стояла в снегу и не смела подойти, как не смел подойти Артём минуту назад, и ждала, что дочь отвернётся, потому что она это заслужила и приняла бы это.

Аня не отвернулась. Она вытащила из-под куртки одну руку, холодную, красную, с облупленным лаком на ногтях, и молча протянула её маме и так и держала в воздухе.

Лена упала перед скамейкой на колени, прямо в снег, и взяла эту руку обеими руками, и прижалась к ней лицом, и Аня не отняла.

— Прости меня, — сказала Лена в эту руку. — Анечка. Прости меня, пожалуйста. Прости.

— Мам, — сказала Аня. — Мам, ты замёрзнешь. Вставай.

Артём, не выпуская дочь, протянул свободную руку, поднял Лену из снега и усадил на скамейку по другую сторону от Ани, и они сидели втроём на одной скамейке под последним фонарём, и Аня была посередине, куртка была одна на троих, и её не хватало.

Домой выехали в одиннадцатом часу. Лена дозвонилась маме и не могла сказать ничего, кроме «нашлась». Аня уснула на заднем сиденье, положив голову маме на колени, и Лена гладила её спутанные волосы и плакала беззвучно, чтобы слёзы не капали на дочь. Печка гудела на полную, пахло мокрой шерстью.

На прямом пустом участке Артём поднял глаза к зеркалу заднего вида, и Лена посмотрела в ответ, и они смотрели друг на друга через это маленькое зеркало, как через замочную скважину, пока дорога не повернула. Это было первое, что они сделали вместе за все эти недели, не рядом, а вместе, как те двое, которые когда-то по очереди вставали ночью к орущему младенцу, не сговариваясь, по одному взгляду. Анины слёзы этим не искупались, и Лена это знала, но это было, и она держала это в себе, как огонёк спички на ветру.

Дома их ждали все. Отец, которому было нельзя вставать, стоял в прихожей в пижаме, держась за стенку, и Раиса Петровна уже не шипела на него, а держала его под руку, и, когда Артём внёс в квартиру сонную, закутанную в его куртку Аню, отец молча погладил внучку по мокрой голове, раз, другой, и ушёл в зал.Аню раздели вдвоём, в четыре руки, как раздевали когда-то, маленькую, после зимней прогулки, сняли мокрые джинсы, натянули шерстяные носки, и Лена принесла ей горячего чаю с малиной, Аня выпила полкружки и уснула посреди слова, не договорив «спасибо».

Потом они стояли на кухне и не садились, будто сесть значило начать разговор, а на разговор не было сил. Артём поставил чайник, достал две чашки, по привычке, и налил обе, и поставил на подоконник, они стояли у тёмного окна, спиной к двери, он в растянутой домашней кофте, которую натянул поверх мокрого свитера, она ему по плечо, смотрели во двор, где заметало чью-то машину, и чай остывал. Часы-сова на стене тикали оглушительно громко.

— Он её опросом назвал, — сказал Артём в стекло.

— Я знаю. Она мне в машине сказала, сквозь сон.

— Я бы его убил, Лен. Там, на пороге. Я стоял и считал, на какой ступеньке он упадёт.

— Я знаю, — сказала Лена. — Я видела твою руку. Спасибо, что не стал.

Он ничего не ответил. Она видела его отражение в чёрном стекле, большое, тёмное, рядом со своим, и думала, что они стоят так близко, что можно коснуться плечом, и не касаются, и что ещё неделю назад она бы и не заметила этих двух сантиметров между ними, а теперь видела только их.

— «Её зовут Аня», — сказала она тихо. — Ты ему так сказал. Я это до смерти буду помнить.

— Я не для тебя это сказал, — ответил он, не поворачиваясь. — Для неё. Про тебя я там вообще не помнил.

Это было честно, и от этого не обидно, а только больно.

Он постоял ещё, и она видела в стекле, как он набрал воздуху, словно собирался сказать что-то трудное, и выдохнул.

— Лен, — сказал он всё-таки. — Мне тебе надо одну вещь... — И замолчал, и покачал головой. — Не сегодня. Завтра скажу.

Потом он вылил свой остывший чай в раковину, сполоснул чашку, поставил её на сушилку вверх дном и пошёл в спальню, а она ещё стояла у окна одна и смотрела, как снег засыпает следы их машины во дворе, пока от следов ничего не осталось. Когда она наконец вошла в спальню, он лежал на своей половине, спиной к двери, и не спал, она поняла это по дыханию, его телефон лежал на тумбочке у самой его руки, как все эти дни.

Катя, проснувшись, посмотрела на спящую сестру и зашла на кухню с таким лицом, словно проверила, что солнце на месте. Артём, собравшийся в клинику раньше своей смены, варил ей овсянку и стоял у плиты уже в рубашке, мешал кашу ложкой, сосредоточенно, как пломбу ставил.

— А Аня больше не потеряется? — спросила Катя, залезая на табуретку.

— Не потеряется, — сказал Артём.

— А если потеряется, ты опять найдёшь?

— Опять найду.

Катя кивнула, удовлетворённо, и, пока он ставил перед ней тарелку, выложила на каше из изюма два глаза и рот, рот уголками вниз, а над глазами, подумав, ещё две изюмины наискось, как сердитые брови.

— Это ты, — объяснила она. — Ты такой всю неделю. Вот так. — И сделала лицо, сдвинула брови, выпятила нижнюю губу и надула щёки так похоже, так серьёзно, что Артём засмеялся, коротко, сипло, как будто у него внутри что-то сорвалось с крючка, и не успел этому помешать.

Катя замерла с ложкой в руке и закричала на всю квартиру:

— Мам! Мама! Папа засмеялся! — И повернулась к нему, сияя. — Ты неделю не смеялся! Я считала! Вот! — Она растопырила пальцы обеих рук, пальцев было больше, чем дней, но ей было неважно.

Лена стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. Артём перестал смеяться и поднял глаза поверх Катиной головы, и она не успела понять, что было у него в глазах, потому что он отвернулся к плите и сказал Кате: «Ешь давай, брови съешь первыми». Но Лена видела, как у него ещё дрожит уголок рта. Он поцеловал Катю в макушку, потом заглянул в детскую, потрогал лоб спящей Ане и ушёл, и Лена видела из окна, как он стоит у машины, положив руку на крышу, прежде чем сесть.

Остаток утра ушёл на звонки. Классной Лена сказала всю правду, без «живот разболелся», и та не сразу нашлась, а потом сказала не учительским голосом: «Господи». А Раиса Петровна, краснея до корней волос, объясняла дежурному в отделении, куда вчера звонила дважды и грозилась дойти до генерала, что девочка нашлась и что она извиняется, и, положив трубку, сказала «вот и хороший человек» и пошла печь блины.

Аня спала, Лена отвела Катю в сад и вернулась с молоком и мукой. Отец сидел в зале на разложенном диване с газетой, которую не читал, на кухне пахло тестом и топлёным маслом, и этот запах был такой из давней жизни, что Лена остановилась в коридоре и не знала, куда идти.

— Иди сюда, — сказал отец из зала. — Сядь.

Она села на край дивана. Отец сложил газету и глядел на неё поверх очков и не торопился начинать.

— Рая, — позвал он, не повышая голоса. — Иди и ты. Блины подождут.

— Подгорят, — сказала мама из кухни.

— Пусть горят. Иди.

Мама встала в дверях, вытирая руки о фартук, с испуганным лицом: она давно ждала этого разговора.

— Мам, — сказала Лена, прежде чем отец успел заговорить. Ей нужно было сказать это первой, сейчас, пока хватало сил. — Мам, прости меня. За ту среду. Нет, за вторник, у тебя на кухне. Я кричала, что ты всегда права. Что ты всю жизнь мне «Тёма золото». Что про Дениса, про иняз... Я не то хотела сказать. Я на тебя кричала, потому что на себя не могла.

Мама села на стул у телевизора, сложив руки на коленях, как сидят в поликлинике.

— Ты не всё не то сказала, — сказала она. — Про иняз ты правду сказала. Я тогда была неправа. Я тебе сказала, что переводчики никому не нужны, что надо на экономический, что экономист всегда кусок хлеба, а переводчик будет сидеть без работы. Ты плакала, хлопнула дверью и всё равно поступила на свой иняз. А через год сама перевелась, и я радовалась, дура, и думала: ну вот, умница, поняла мать.

— Мам, это давно...

— Давно. А я всё помню. — Мама подняла на неё глаза. — Я не потому так сказала, Лена, что переводчики не нужны. Я испугалась. Ты тогда со своим французским только и говорила: Париж, Париж, квартира под крышей. Я думала: выучится, уедет, и всё. И не вернётся. Как я от своей матери уехала из Сосновки, так и не вернулась, только на похороны. И потом всю жизнь думала, что я её бросила. И когда ты со своим Парижем, я испугалась, что ты меня так же. Вот и сказала про кусок хлеба. — Она вздохнула. — И ещё. Я тебе завидовала, Лен. Мне сейчас шестьдесят четыре, и я тебе первый раз это говорю. Что ты умеешь мечтать. Я не умела. Меня никто не учил.

За тридцать шесть лет Лена не слышала, чтобы мама говорила о себе: о погоде, о ценах, о Тёме, о папиных анализах сколько угодно, а о себе никогда.

— Я тоже молчала, — сказала Лена тихо. — Всю жизнь. Я тебе ничего не рассказывала. Ни про Дениса, ни... Ты знаешь, что он меня бил?

Мама закрыла глаза.

— Знаю, — сказала она. — Я твоё ребро видела, когда ты беременная к нам приезжала. Ты переодевалась, а я вошла. Синее, вот тут. Ты сказала, с лестницы упала. Я не переспросила. Я не смогла переспросить, Лена. Если бы ты сказала «да», я бы пошла его убивать, а у меня Гриша с давлением, у меня ты с животом. И я промолчала. — Она вытерла глаза краем фартука. — Мы с тобой две дуры. Всю жизнь друг другу «всё хорошо». А ни у одной ничего хорошо не было.

Отец глухо кашлянул в кулак.

— Ну всё, — сказал он. — Теперь я.

— Гриша, тебе нельзя волноваться, — быстро сказала мама.

— Надо, Рая. Пусть знает. Ей сейчас нужно. — Отец посмотрел на дочь. — Тебе было шесть лет. Я тогда в депо работал, мастером. У нас там была одна. Нина. Диспетчер. Разведённая, весёлая, песни пела. Ничего у нас такого не было, ты не думай, не было ничего, только разговоры, только в обед в столовой рядом садились. А мне тогда было тридцать пять, и мне казалось, что жизнь кончилась. Что всё, вот она вся: депо, дом, кухня, Рая с кастрюлями, ты с соплями, и так до пенсии, и потом до кладбища. И Нина мне говорила: «Гриша, ты ж ещё молодой, ты ж поёшь, как артист, чего ты тут гниёшь». — Он невесело усмехнулся. — Как этот твой, наверное. С работы.

Лена вздрогнула, отец увидел и кивнул.

— Она в Краснодар к сестре уезжала, звала меня, и я собрал чемодан тайком, ночью, сказал матери, что в командировку, и поехал на вокзал. Она в вагоне, машет мне в окно, а я стою с чемоданом и не могу ногу на ступеньку поставить, как примёрз, и стоял, пока поезд не ушёл, а потом ещё до ночи. Вчера, когда вы за Анютой поехали, я всё про тот перрон думал: как она там, на скамейке, одна. Только я сам себе был дурак, а она ни в чём не виновата.

— А потом? — спросила Лена. Голос не слушался.

— А потом пришёл домой с чемоданом, мать сидела на кухне, посмотрела на него, ничего не сказала и пошла чайник ставить, и я ничего, и она ничего, и так десять лет: вместе спали, вместе ели, тебя растили. Я думал, она не знает, а она знала. Поговорили, только когда тебе практически семнадцать было, на твоём выпускном, на балконе, оба ревели, а вы во дворе песни орали. И тех лет, Лена, больше нет, и их не вернёшь. — Он посмотрел на неё тяжело, из-под кустистых бровей. — Вы с Тёмой не молчите, слышишь. Хоть ругайтесь, хоть посуду бейте, только не молчите.

— Мне Галька с завода сказала, — сказала мама глухо, не поднимая глаз. — У неё сестра в депо работала. Через неделю. Я всё ждала, что он сам скажет хоть что-нибудь, хоть «прости», хоть «было», хоть «не было», а он молчал, и я подумала: значит, жалеет, что вернулся, значит, вернулся из-за тебя, из-за дочки, а меня не любит. Десять лет так думала, каждый божий день.

Лена не вытирала слёз. Мама тяжело села рядом и обняла её за плечи, и отец положил свою большую руку поверх их рук и подержал.

— Блины горят, — сказала мама через минуту, не двигаясь.

— Пусть горят, — сказал отец.

Верхний блин, конечно, сгорел, мама выбросила его, ругаясь, и напекла новых. Лена переворачивала их лопаткой, как в детстве, и мама ни разу её не поправила, хотя раньше поправляла всегда.

— Он у тебя хороший, — сказала мама, глядя на сковородку. — Тёма. Ты не думай, что я опять своё. Я не про золото. Я про другое: он у тебя приходит, когда зовёшь, всегда. Это редко, Лен, реже, чем ты думаешь.

— Я знаю, мам.

— Ты его любишь?

Лена перевернула блин. Он лёг ровно, золотистой стороной вверх.

— Да, — сказала она. — Я поздно поняла. Но да.

— Ему это скажи, обязательно скажи...

Потом мама молча ушла в прихожую, порылась в своей хозяйственной сумке и вернулась с толстой растрёпанной книгой с отклеившимся корешком, французско-русский словарь Ганшиной, и Лена узнала его сразу, по пятну от чая на обложке, по своему имени, написанному на форзаце шариковой ручкой школьным почерком: «Корнилова Елена, 9 „Б“».

— Отец велел тебе отдать, — сказала мама. — Сказал, пусть у неё будет. Он его всю жизнь у себя держал, на полке, со своими книгами. Я его в «Книги Гриши» запаковала, а он мне в субботу из больницы звонит: достань, говорит, словарь, Ленин, отдельно положи. Это твоя книга, не Гришина.

Лена взяла словарь, и он сам раскрылся у неё в руках на середине, на букве «L», где между страниц лежал старый почтовый конверт, жёлтый, мятый, пустой. На конверте отцовским почерком, крупным, с нажимом, было написано: «Леночке. На Париж».

Она стояла посреди своей кухни с этим словарём в руках и плакала так, как не плакала даже над синей папкой. А мама стояла рядом, у плиты, и переворачивала блины, и не мешала ей.

Артём в то утро приехал в клинику задолго до своей смены, хотя по средам принимал с двух. Он спал три часа, но вчера по его милости ушла домой женщина с недолеченным каналом, и Оля записала её на двенадцать: больной зуб не виноват в том, что у врача дома всё сломалось.

Оля поймала его в коридоре у служебного входа, ещё в куртке, и, не глядя на него, протянула ключ на синей бирке. Илона приходила в восемь, сказала, она, за расчётом. Нашла комнату на Ботанической и место в детской стоматологии рядом с домом, вещи забрала, просила передать спасибо за аванс. Больше ничего передать не просила. Оля сказала это ровно, тем голосом, каким говорят о погоде, и ушла за стойку, и Артём так и не понял, что она знает, а чего нет. Он заглянул в комнату для персонала. Диван был сложен, плед свёрнут и положен на подлокотник, в раковине стояла вымытая кружка вверх дном, и пахло уже не лапшой, а хлоркой, словно здесь нарочно вымыли пол, чтобы ничего не осталось. Он постоял на пороге, и сначала пришло облегчение, большое, как выдох, а сразу за ним стыд за это облегчение, потому что уходить пришлось девочке с южным «г» и зубной щёткой в рюкзаке, а не ему. Он подумал, что Лена в понедельник у плиты, наверное, чувствовала что-то похожее, только наоборот, и что он никогда её об этом не спросит. Потом снял куртку, надел халат и пошёл к своему пациенту. Смс пришла, когда он уже натягивал перчатки, с незнакомого номера: «Артём Сергеевич, вы не думайте, я не за аванс». Он прочёл её два раза и не ответил, и весь день потом помнил, что не ответил.

Другая женщина ждала его в холле «Дентал-Плюс» с самого открытия. Она пришла в девять, без записи, и, когда Оля сказала, что Артём Сергеевич по средам с двух, ответила, что подождёт. Она просидела на диванчике у аквариума три часа, не снимая пальто, не трогая телефон, и дважды отказалась от чая.

Артём вышел к ней в первом часу, закончив с каналом, в халате, с маской на подбородке, и сначала решил, что это пациентка с острой болью: лет тридцати, невысокая, полноватая, в недорогом синем пуховике, без косметики, с красными обветренными руками. Только когда она встала с диванчика и повернулась к нему, он остановился посреди холла, будто налетел на стеклянную стену.

У неё было лицо его матери которое было на единственной фотографии, стоявшей у бабушки на комоде за стеклом: молодое, круглое, со вздёрнутым носом, с ямочкой на левой щеке.

— Артём Сергеевич? — сказала она и сглотнула. — Вы Артём? Тёма?

Он не ответил, и бумажное полотенце у него в руках смялось в комок.

— Я Таня, — сказала она. — Татьяна. Я ваша... Ты меня не знаешь. Я твоя сестра. По маме.

Оля за стойкой ресепшена перестала стучать по клавиатуре.