Качели ч.1

Юрист принимал на Советской, на втором этаже бывшего Дома быта, между ателье и ремонтом телефонов, и Артём просидел в машине у подъезда двадцать минут, в белой рубашке, которую Лена погладила, а он вечером скомкал, и за ночь на плечиках рубашка так и не расправилась до конца, и на груди под курткой у него лежала поперечная складка, как шов. Без двух минут десять он поднялся. В приёмной пахло растворимым кофе, на стене висел календарь с котятами, и секретарша, не поднимая головы, сказала, что Олег Борисович сейчас освободится.

Олег Борисович оказался моложе его, гладкий, в жилетке, с часами, которые он то и дело поворачивал на запястье циферблатом к себе, и говорил быстро и равнодушно, как говорят люди, повторяющие одно и то же по десять раз на дню, и это равнодушие было даже приятно, потому что ни о чём не спрашивало. Квартира добрачная, значит, ваша, сказал он, тут вопросов нет, если не было общих вложений, ремонта, перепланировки, но это доказывать ей, а не вам. Старшая удочерена? Значит, ваша, наравне с младшей. Дальше обычно так: дети остаются с матерью, если мать не пьёт, не бьёт, а остальное суд мало волнует, с вами определяем порядок общения, по графику. Выходные через одни, с пятницы с шести до воскресенья до шести, половина летних каникул, Новый год через год, дни рождения пополам, это мы пропишем, это стандарт, все так живут.

— По графику, — повторил Олег Борисович, проверяя, записывает ли он, и снова повернул часы.

И Артём почувствовал это слово не ушами, а животом, как в детстве чувствовал автобус, который ещё не показался из-за поворота, а уже слышно, как он гудит на подъёме. Он стоял девятилетний на обочине у остановки, сначала в сандалиях, потом в бабушкиных валенках, и считал рейсовые, в одиннадцать, в три и в семь, и после последнего шёл домой, и баба Шура ни о чём не спрашивала, а только ставила перед ним тарелку. Письма приходили на день рождения, и то не каждый год, и он знал этот график лучше таблицы умножения, и ненавидел его, и всё равно ждал. И он увидел Катю, как она в пятницу в шесть стоит у окна в куртке, застёгнутой до подбородка, и ждёт папу по графику, и Аню, которую один раз уже бросили, как она у окна не стоит вовсе, потому что научилась не ждать, и это было хуже, чем если бы стояла.

Спина под рубашкой у него вспотела, и он встал, на середине фразы про алименты в процентах от дохода, и сказал «извините», и Олег Борисович посмотрел на него без всякого удивления, видно так было не раз, и сказал ему в спину, что консультация оплачивается целиком. Артём оставил на столе деньги, не пересчитав, спустился мимо ателье и ремонта телефонов, сел в машину и долго не мог попасть ключом в замок зажигания. Лене он звонить не стал. Он поехал в клинику, принял троих, одному удалил восьмёрку, ровно и чисто, как всегда, и никто бы не сказал по его рукам, что час назад он сидел в Доме быта и слушал, как его дочерей раскладывают по выходным. А слова «по графику» он носил в себе весь день и всю ночь, и в субботу утром, когда помогал грузчикам спускать по лестнице сервант, всё ещё слышал их, только уже не голосом юриста, а своим собственным, девятилетним, с той обочины.

В субботу, утром, Раиса Петровна и Григорий Иванович переехали в «Берёзки».

Четверо грузчиков за три часа вынесли с девятого этажа сорок лет жизни: сервант, швейную машинку «Чайка», холодильник «Бирюса», коробки. Раиса Петровна командовала твёрдым голосом, и только когда на стенах остались светлые прямоугольники от фотографий, села на подоконник в пустой кухне. Лена держала её за плечо, и обе молчали.

— Сорок один год, — сказала мама наконец. — Я сюда пришла тебя ещё не было. Гриша меня через порог на руках, на девятый этаж, лифт тогда работал, а он всё равно пешком, похвастаться. — Она встала, отряхнула пальто. — Ну всё. Пошли. Нечего тут.

Отца Артём привёз из Гагарина прямо в «Берёзки» к обеду, когда Андрей со Светой уже разбирали коробки и ругались, куда ставить коробки с надписью «Посуда». Дима приехал следом, с тонометром в подарочной коробке, и сказал, что это новоселье, а не визит врача. Катя прыгала у калитки, а Аня молча смотрела, как дед выбирается из машины, тяжело, по частям, как выбираются очень большие и очень больные люди.

Он постоял, глядя на дом, сказал «ну» и пошёл к крыльцу, к трём низким широким ступенькам, которые Артём на прошлой неделе обшил свежими досками, чтобы не скользили, и все смотрели только на него.

— Три, — сказал отец. — Рая говорила, три.

— Три, Гриша.

Он поставил ногу на первую, взялся за перила, новые, гладкие, ещё пахнущие лаком, поднялся на вторую, постоял и шагнул на третью, а потом повернулся к ним с крыльца, большой, серый, задыхающийся, в своей клетчатой рубашке под расстёгнутой курткой, и вдруг засмеялся, по-мальчишески, и поднял руку, как поднимают на вершине.

— Смог, — сказал он. — Тёма, слышишь? Смог.

Артём стоял у машины и только кивнул. А Лена видела, как он отвернулся к лесу и смотрел туда, на тёмную зубчатую стену елей за последним домом, и как он трёт ладонью подбородок, будто стирает с лица что-то, чего не должны видеть.

Вечером, когда стемнело, мама сказала, что девочки остаются.

— Первую ночь в новом доме обязательно надо с детьми, — сказала она таким тоном, что спорить было бесполезно. — Примета. Дети в доме первую ночь, значит, дом будет счастливый. Камин затопим, Гриша сказки будет рассказывать. Катя, хочешь у деда ночевать?

Катя завизжала, Аня не возразила, и дед ей подмигнул. В маленькой комнате пахло свежей краской и деревом, Катя уснула, раскинувшись, а Аня сказала из-под одеяла с альбомом: «Мам, езжайте. Мы нормально», — так спокойно и по-взрослому, что Лена постояла в дверях лишнюю секунду.

Они вышли к машине вдвоём. Мама стояла на крыльце в платке и махала им, пока они не отъехали, а потом свет на крыльце погас, и остались только окна первого этажа, жёлтые, тёплые, у самого леса, а второй, ещё пустой, стоял над ними тёмный.

Он не поехал домой.

Километра через три по трассе он включил поворотник и свернул туда, где не было никакого поворота, только просека в снегу. Асфальт кончился, машина пошла, переваливаясь, по лесовозной колее, и фары выхватывали сугробы и низкие лапы елей. Лицо у него в зелёном свете приборной доски было сосредоточенное и незнакомое.

— Тём? — сказала она. — Ты куда?

Он не ответил. На круглой белой поляне он развернул машину носом к лесу и заглушил мотор. Стало так темно, что она не видела своих рук, потом проступил снег, синеватый, светящийся сам собой, как светится он только в лесу ночью, и над елями узкая полоса неба с одной звездой.

Он сидел, не снимая рук с руля, она слышала, как он дышит.

— Я вчера был у юриста, — сказал он в лобовое стекло. — Он сидел напротив и раскладывал мне девочек по выходным: пятница, воскресенье, каникулы пополам. «По графику». А я вдруг увидел себя на остановке и Катю у окна. Встал посреди разговора и ушёл. — Пальцы у него на руле разжались и сжались снова. — Это не значит, что всё прошло, Лен. Я просто не смог там сидеть.

Она двое суток не смела спросить, а теперь не ответила, боясь спугнуть его первое честное признание, и только сжала в кармане ключи от квартиры, которые он ни разу не попросил обратно.

— Помнишь, — сказал он, не поворачивая головы, — как я тогда, на «Москвиче», в поле свернул. По дороге с дачи. Ты кричала, что там коровы.

Она помнила: она вспоминала это две недели назад, сидя на холодном полу кухни, и думала, что он забыл, что тот Артём давно пропал, а она даже не заметила когда.

— Помню, — сказала она. — Там правда были коровы.

— Были, — сказал он и повернулся к ней.

Он поцеловал её так, как не целовал много лет: не проверяя, можно ли, а сразу, держа ладонью затылок. Они путались в шарфах и ремнях, она засмеялась, а он сказал хрипло: «Назад». Она перелезла на заднее сиденье, и он сел рядом, захлопнув дверь.

Стёкла запотели. Он сунул холодные ладони ей под свитер и ждал, пока они согреются, потом сжал её грудь сильнее обычного, но на какой-то черте остановился. Она стянула свитер вместе с лифчиком и расстегнула его ремень.

Когда она сползла между его коленями, он поймал её за волосы, но не надавил, а поднял её лицо: «Не так. Я тебя видеть хочу». Он всё ещё боялся увидеть её у себя в ногах и не узнать собственного желания.

Он стянул с неё джинсы, закинул одну её ногу на спинку сиденья и поцеловал между ног, жадно, как тогда в «Москвиче». Она сама прижимала его голову к себе, стоны нарушали лесную тишину, пока не кончила, ударившись головой о дверную ручку и даже не заметив.

В синеватом свете снега она увидела его мокрое лицо и глаза. То тёмное, голодное, что она придумала ему в темноте, было в нём на самом деле.

Она села к нему верхом, лицом к лицу, и он стал двигаться, глубоко и сильно, но снова придерживал себя. Что-то рвалось наружу и билось о границу, которую он не разрешал себе перейти.

— Тём, — сказала она ему в губы. — Тёма. Не держи. Слышишь?

— Не могу, — выдохнул он. — Не здесь. Лен. Не так. Не в машине.

Она поняла: не в машине, где у него ни места, ни права на ошибку. Ему нужно было, чтобы она могла сказать «стоп», а он мог услышать. Он берёг не только её, но и то, что должно было случиться между ними.

Она задвигалась сама, быстрее, и он кончил, уткнувшись ей в грудь; её накрыло следом, тише, но глубже.

Они сидели в остывающей машине, не разъединяясь. Он молча гладил её по голой спине.

— Дома, — сказала она ему в ухо тихо, но так, чтобы он расслышал каждое слово. — Дома не держи. Совсем. Обещай мне. Дома никого нет. Там только мы. Я хочу тебя всего, Тём. Того, который под крышкой. Сегодня.

Он молчал, и она чувствовала, как его частое сердцебиение постепенно становится ровным.

— Обещаю, — сказал он.

И в этом слове было что-то такое, от чего ей стало и сладко, и страшно сразу, как бывает страшно на самой верхней точке качелей, за секунду до того, как они полетят вниз.

Квартира на Гагарина встретила их такой тишиной, какой в ней не было никогда: тикали только часы-сова на кухне, и под диваном в зале стояли забытые отцовские тапки, носами друг к другу. Две недели назад она стояла здесь у раковины и врала про отчёт, а сейчас здесь не было никого, кроме них двоих, будто им разрешили переночевать в чужой квартире.

Артём закрыл дверь и снял ботинки, по порядку, как всегда, а у Лены дрожали колени: после «обещаю» он молчал всю дорогу и только на въезде в город положил ладонь ей на колено.

Она прошла в спальню, не включая свет, и встала у окна. Под фонарём на снегу лежал пустой круг света. Она услышала, как он остановился в дверях, и не обернулась.

— Тём, — сказала она в стекло, низко, сама себя не узнавая. — Я хочу тебе сказать. Пока могу. Как ты тогда.

Он молчал и ждал.

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — сказала она впервые в жизни, и слово оказалось не страшным, а горячим. — Не занимался со мной любовью, а трахнул. Говорил всё, что думаешь, грязное, злое, называл сучкой, шлюхой, твоей. Делал так, как хочешь ты. И туда — ты знаешь. Я в среду сказала и не передумала.

Она повернулась. Он стоял в свете из коридора, сжимая и разжимая пальцы.

— А если я... — начал он и не договорил.

— Если будет слишком, я скажу «стоп», — сказала Лена. — Ты меня научил. Ты единственный, кому я верю. Поэтому и разрешаю всё остальное. Не держи. Ты обещал.

Он подошёл, положил широкую тёплую ладонь ей на горло и приподнял её лицо большим пальцем. Она смотрела ему в глаза, чувствуя под его рукой собственный пульс.

— Раздевайся, — сказал он тихо. — Сама. Я хочу смотреть.

Она всю жизнь раздевалась в ванной или под одеялом, а сейчас он стоял одетый в жёлтом свете фонаря и ждал. Она закрыла глаза и увидела своё окно: чужие тёмные стёкла напротив, а за её плечом в отражении не силуэт без лица, а он. Все видели, чья она.

Она сняла свитер, джинсы и лифчик, не прикрываясь, и осталась в чёрных стрингах. У него дёрнулся кадык.

Она повернулась к окну, стянула стринги и бросила ему через плечо. Он поймал их, и от этого жеста у неё подкосились ноги.

Потом она завела руки назад и раскрыла себя ему, как никогда не решалась даже наедине с собой. Было стыдно и сладко до боли. Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Лена, — сказал он, только имя, и так, словно его ударили.

Он намотал её волосы на кулак, и она опустилась на колени раньше, чем он потянул, сама помогая ему с пряжкой.

— Открой, — велел он. — Шире.

Он вошёл ей в рот, держа за волосы, глубже, чем она привыкла. Горло вспомнило Иринин урок; получилось не сразу, но она не отстранилась. Он замер, глядя на неё сверху.

— Ты... — сказал он, будто не узнавал её. — Лен. Ты как...

Она засмеялась прямо так, на коленях, со слезами на щеках, сипло и счастливо, и никак не могла остановиться.

— Ирина научила, — сказала Лена сипло. — На Светкиной кухне. Я попробовала. Почти получилось.

Стена в его лице рухнула: он коротко, изумлённо засмеялся, а потом снова стал серьёзным, и кулак в её волосах сжался.

— Тогда делай, — приказал он. — Открой.

Он брал её рот, а когда она давилась, останавливался и смотрел ей в глаза. Она снова тянулась к нему сама, и страх в его лице отступал.

— Соси, — сказал он, помедлил и добавил, впервые, глядя ей в глаза и пробуя слово на вкус, как пробуют лёд на реке, ступив на него одной ногой: — Соси, сучка.

— Сучка, — повторил он, уже твёрже. — Моя сучка. Смотри на меня. Смотри, когда сосёшь.

— Шлюха, — сказал он тихо и на мгновение испугался собственного слова. Она облизала губы, не отводя глаз.

— Твоя шлюха. Только твоя. Скажи ещё. И кончи мне в рот. Я хочу. Я хочу тебя глотать.

Он кончил ей в рот. Она проглотила, не отводя взгляда, и сказала сорванным голосом:

— Ещё хочу.

Он опустился перед ней на колени и взял её мокрое лицо в ладони, глядя так, будто она была единственным, что у него осталось.

Потом поднял её и толкнул на кровать, подтянул за щиколотку к краю и раздвинул колени. Она не свела ног.

— От этого мокрая? — спросил он.

— От того, что ты меня за горло взял. От всего.

Он прижал её запястье к кровати: «Не закрывай рот. Дома никого нет». Она кончила почти сразу, заплакала и засмеялась, а он не убрал руку, пока она не выдохнула.

Он стянул свитер и джинсы, и в его лице поднималось то, что он держал подо льдом.

Он перевернул её на живот, поставил на колени и прижал ладонью между лопаток грудью к матрасу.

Он вошёл одним толчком, и кровать ударилась спинкой о стену. Его ладонь звонко легла ей на ягодицу, и она закричала.

— Нравится? — спросил он.

— Да!

— Течёшь, как... Ты слышишь, как ты течёшь? Слышишь?

— Слышу, — выдохнула она в покрывало. — Сильнее, Тём. Выеби меня. Сильнее, я не сломаюсь.

А потом он заговорил.

Слова полезли из него вместе со злостью и желанием — всё, что лежало под крышкой с той банки земляники на остановке.

— Я тебя ждал под фонарём с цветами и слышал его голос в телефоне. Ты врала мне в глаза. Мать врала, что приедет; я ждал до последнего автобуса. Дядя Витя говорил «нормально», пока не стало поздно. Все врали, а я всех берёг. Тебя от себя берёг! А ты хотела, чтобы тебя вот так…

Он задохнулся и замер, всё ещё в ней. Она почувствовала, как дрожат его тело и рука в её волосах.

— Говори, — сказала она в покрывало. — Тём. Всё говори. Не останавливайся. Я здесь. Я никуда не денусь. Говори.

И он говорил: о матери, уезжавшей, пока он спал; о письмах в бабушкином комоде; о её «отчёте» и своём молчании; о Юльке из общаги, которой однажды не услышал «много», и о страхе стать таким, как мать или Денис. С каждым словом он брал её сильнее, а она плакала и отвечала ему телом, пока его голос и стук кровати не стали одним.

— Ты стонала ему? — спросил он сквозь зубы. — Так? Как мне сейчас?

— Нет, — сказала она. — Нет. Никогда так. Никому. Только тебе. Тём, только тебе.

Он не спросил больше ничего. Она чувствовала, что он хочет, что вопрос стоит у него в горле поперёк, как кость, и он не задаёт его, проглатывает, держит, не сейчас. И она тоже не сказала, не сейчас.