Почти...ч.1

Новогодний «мальчик из седьмого „Б“» оказался вовсе не мальчиком, но узнала Лена об этом только через два месяца, а до того в их жизни успело случиться обычное, будничное, почти незаметное счастье. В феврале Артёма позвали в «Карат» ведущим врачом, с отдельным кабинетом и с правом самому выбирать, кого брать в команду.

В конце февраля, в воскресенье, Аня пришла к Лене на кухню с телефоном и села напротив, не снимая наушников с шеи, и молчала, вертя телефон в пальцах, а потом положила его на клеёнку экраном вверх и подвинула к матери.

На экране была переписка. Та самая, которую Лена видела один раз, в ноябре, на экране Аниного ноутбука, и потом неделю не могла выкинуть из головы: «Здравствуйте. Меня зовут Аня. Мне 12 лет...» И под ней серая пустота, три месяца пустоты. А в самом низу, свежее, от первого января, в 00:47, два слова и смайлик с бокалом: «С НГ», больше ничего. Ни «как ты», ни «прости», ни имени.

— Это он, — сказала Аня. — На Новый год. Я тогда не стала тебе показывать. Думала, может, он ещё напишет. Два месяца думала. — Она пожала плечами, совсем как Артём, одним плечом. — Не написал.

Лена смотрела на эти три буквы и вспоминала балкон, бенгальские огни, белое Анино лицо над телефоном и своё «мальчик из седьмого „Б“», и чувствовала, как у неё внутри поднимается старое, тринадцатилетней давности, бессильное, злое, и не давала ему подняться до лица.

— Ань...

— Не надо, мам. Я не плачу. Правда. — Аня взяла телефон обратно, и руки у неё не дрожали. — Я просто хотела, чтобы ты видела. Чтобы я не одна это сделала.

Она нажала на три точки в углу, потом на «Заблокировать», и экран спросил: «Вы уверены?» Аня посмотрела на мать. Лена только кивнула, и Аня нажала «Да», и переписка исчезла, вся, вместе с «Мне кажется, вы мой отец», вместе с «С НГ», и на экране осталась только её заставка, рыжая собака, нарисованная фломастером.

— Всё, — сказала Аня и выдохнула громко, как выдыхают после контрольной. — А теперь ты.

— Что я?

— Рингтон. — Аня ткнула пальцем в Ленин телефон, лежащий у плиты. — Мой. «Мама, возьми трубку, это я, твоя самая любимая доченька». Ты каждый раз вздрагиваешь, когда я звоню. Я вижу. С того раза. С пятницы той. Ты на меня смотришь, как будто я тебя поймала.

Лена открыла рот и закрыла: Аня была права. Два года назад этот хохочущий голос в пижаме был самым смешным звуком на свете. А с того вечера, с чужой прихожей, с громкой связи на всю пустую белую квартиру, она слышала в нём только одно, и каждый раз, когда телефон начинал кричать Аниным голосом «мама, ну возьми-и-и», у неё холодели руки, и она ни разу никому в этом не призналась.

— Я его записывала маленькая, — сказала Аня. — Мне десять было. Я теперь так не говорю. Давай новый.

Они записывали его полчаса. Аня сначала говорила слишком серьёзно, как диктор, и Лена смеялась, потом слишком весело, и смеялась уже Аня, потом в кухню влетела Катя в пижаме, узнала, что тут записывают, и потребовала, чтобы её тоже, и они записали вдвоём, перебивая друг друга, и Катя в конце крикнула «И Пончик!», хотя никакого Пончика тогда ещё не было, и Аня шикнула на неё, и всё испортилось, и пришлось заново. В конце концов осталась запись, где Аня говорит обычным своим голосом, чуть хрипловатым, двенадцатилетним: «Мам, это Аня. Возьми трубку. Ничего не случилось, просто возьми», — а на фоне слышно, как Катя громко шепчет «и я, и я».

Лена поставила её на звонок, а старую не стёрла, только перенесла в папку, куда никогда не заходила, к фотографиям с Аниного выпускного в садике. Аня это видела, но промолчала, встала, обошла стол, обняла мать сзади за шею, коротко, крепко, и ушла к себе, и уже из коридора крикнула: «Позвони мне! Проверим!» — и Лена позвонила ей из кухни в соседнюю комнату, и из-за стенки донеслось её собственное: «Мам, это Аня...», и Аня там засмеялась.

Вечером того же воскресенья, когда Катя уже спала, Аня снова пришла на кухню, на этот раз без телефона, в пижаме, и встала в дверях, держась за косяк, как держалась маленькая, когда ей снилось страшное, и Лена, гладившая Артёму рубашки, сразу выключила утюг.

— Мам, — сказала Аня. — Я тебя тогда не спросила, а теперь спрошу, раз мы сегодня всё блокируем. Ты в ту ночь кричала папе, что тебе с тем было хорошо, как ни разу с ним не было. А потом папа спросил, плохо ли тебе с ним, и ты сказала «да». Я за дверью стояла, я всё слышала. Это правда было?

Лена поставила утюг на подставку и не сразу смогла ответить. Все эти месяцы она думала, что Аня унесла из той ночи «он меня раздел», самое страшное, что может услышать про мать двенадцатилетняя девочка, а Аня, оказывается, унесла другое, то, что было про отца, и носила это в себе молча, с той самой станции, где сказала ему «Ты мне папа», и, может быть, всё это время проверяла, не ошиблась ли.

— Нет, — сказала она. — Неправда. Я это сказала, чтобы ему было больно, потому что мне самой было так стыдно, что я не знала, куда это деть, и кинула в него первое, что попалось под руку, как кидают тарелку. Мне с папой хорошо, Ань, и было хорошо, а я ему этого годами не говорила, вот это правда. А то была ложь, и самая подлая, потому что я знала, куда бью. Так нельзя ни с кем, даже когда очень больно. И мне стыдно, что ты это слышала, стыднее, чем за всё остальное.

Аня смотрела на неё долго, тем своим слишком взрослым взглядом, от которого у Лены всегда сжималось сердце.

— А папе ты сказала? Что это неправда?

— Сказала. Два раза. И он ответил, что всё равно не забудет.

— И правильно, — серьёзно сказала Аня, и Лена не стала с ней спорить, потому что Аня была права. Потом Аня подошла, взяла из корзины следующую рубашку, отцовскую, синюю, и подала ей, и они догладили всё вдвоём, молча, и Лена думала, что признаться во лжи дочери оказалось труднее, чем мужу: муж мог её после этого ненавидеть, а дочь должна была ей и дальше верить.

Через два дня Аня сказала Артёму в машине, не отрываясь от окна: «Я у мамы спросила про ту ночь. Она сказала, что соврала, что ей с тобой плохо. Чтобы тебе больно было». Он дождался, пока она выйдет у подъезда, и только потом повернулся к Лене. Она ждала вопроса или упрёка, а он смотрел так, будто она только сейчас снова солгала — уже не ему, а их дочери. «Запомню», — сказал он и пошёл за Аней, а Лена осталась сидеть с сумками, понимая, что это задело его сильнее всех её извинений: она врала ребёнку про него.

Инна позвонила в начале марта, в воскресенье, поздно вечером.

Номер Лены остался у неё в телефоне со времён квартальных сверок, «Елена Григорьевна бух.», и Инна, наверное, не сразу решилась нажать, потому что, когда Лена ответила, в трубке сначала было только дыхание.

— Это Инна, — сказала она наконец. — Из «Линии». Простите, что поздно. Я... Мне не к кому больше.

Подруг у неё не было, Лена поняла это по тому, как она произнесла «не к кому», не жалуясь, а просто сообщая. Были девочки из соцсетей, которые теперь при ней замолкали, была Марина, которая жалела, но трещала, как радио, была мама, которая плакала, а больше никого.

— Я беременная, — сказала Инна. — Восемнадцать недель. Я была у участковой, один раз. Она мне сказала: «Ну что, в подоле принесла? Отец будет на учёт вставать или как обычно?» При медсестре. Я вышла и больше не пошла. А мне скоро на второй скрининг, и я... Я боюсь одна. Глупо, да? Мне двадцать шесть лет, а я боюсь, как в школе к зубному.

— Не глупо, — сказала Лена. — Я к своей хожу пятнадцать лет. Зоя Аркадьевна, на Мира, в консультации. Она и Аню вела, и мне спираль ставила. Она не спрашивает «а кто». Она вообще ничего лишнего не спрашивает. Я тебя запишу. И знаешь что? Мне к ней всё равно в апреле, спираль менять, пять лет прошло. Хочешь, пойдём в один день? Посидим в коридоре вместе.

В трубке стало тихо, так тихо, что Лена испугалась, не оборвалась ли связь.

— Хочу, — сказала Инна, и Лена услышала, что она плачет.

В женской консультации на Мира пахло хлоркой и мокрыми бахилами. Они сидели на дерматиновой скамейке под плакатом про грудное вскармливание, у семнадцатого кабинета, и Лена думала, что в последний раз сидела в этом коридоре пять лет назад, и тогда ей казалось, что вся её жизнь уже расписана до пенсии, как этот плакат.

Инну она у входа узнала не сразу: без ресниц, без каблуков, без помады, в широком сером свитере, с волосами, собранными в простой хвост, и с животом, на котором Инна держала обе руки, как держат сумку в автобусе.

— Двадцать три недели, — сказала Инна, когда они сели. — Мальчик, на УЗИ сказали. В начале августа.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Инна усмехнулась углом рта. — Вы первая, кто сказал это нормально. Мама сначала плакала неделю. Марина спросила, «а кто». На работе все спрашивают «а кто», только глазами.

— Я не спрошу, — сказала Лена.

— Я знаю. Поэтому вам и позвонила. — Инна посмотрела на свои руки на животе. — Я и сама не знаю. Честно. Я тогда в декабре сидела с тремя тестами и думала: вот, допрыгалась. А потом... — Она замолчала. — Он пинается. По ночам. Я лежу и думаю, что он вообще первый, кто про меня что-то точно знает. Глупо, да?

— Нет, — сказала Лена. — Не глупо. Аня у меня тоже по ночам пиналась. Я тогда одна была, совсем. Тринадцать лет назад. Лежала и разговаривала с ней.

Инна быстро взглянула на неё. Она, наверное, ничего не знала про Лену, кроме коридора, бежевой двери, туалета с мигающей лампой. А сама Лена, оказывается, тоже ничего не знала про Инну, кроме ресниц, стука каблуков и этого «прям так».

— Я про видео слышала, — сказала Лена тихо. — Мне Марина звонила, ещё в ноябре. И про Кирилла. Мне очень жаль, Инн.

Инна промолчала, и у неё дрогнул подбородок.

— Я тогда в том же туалете стояла, — сказала она наконец. — Где вы. И думала: вот, теперь тебе как ему. Заслужила. Это же я про четыре минуты Марине... Он мне просто вернул. Я вам так и не сказала тогда как следует. Простите меня. За всё. За тот четверг, за смех. Я не знала, что вы там стоите. Хотя это не оправдание.

— Ты не заслужила, — сказала Лена. — Слышишь? Ты сказала «да» одному, а она сделала другое. А он это другое понёс по курилке. Это не одно и то же. Это вообще никогда не одно и то же.

Инна кивнула, глядя в пол, и вытерла глаза рукавом свитера, как ребёнок.

— Я думала, — сказала она, не поднимая глаз, — если сама лягу на самое дно, меня оттуда уже никто не столкнёт. А оказалось, и со дна выгоняют. Голую, на лестницу. — Она шмыгнула носом. — Мне Стас перед свадьбой сказал, что меня нету, что я удобная. Я потом год доказывала, что есть, а доказала только, что удобная для всех, даже для этого. — Она положила ладонь на живот. — А ему я удобной быть не могу. Ему надо, чтобы я была.

Потом она подняла глаза.

— А вы? Вы как?

— Не работаю пока. Учу французский. — Лена сама удивилась, как легко это сказала. — Помирились мы, если тебе интересно. Не сразу и трудно, но да.

— Мне интересно, — сказала Инна и вдруг улыбнулась, по-настоящему, впервые. — Я рада. Правда. Хоть у кого-то.

Дверь семнадцатого кабинета открылась, и Зоя Аркадьевна, маленькая, седая, в очках на цепочке, выглянула в коридор и сказала, глядя в карточку:

— Соколова? Инна Викторовна? Заходите, моя хорошая. А вы, Леночка, следующая, не уходите.

Инна встала, придерживая поясницу, и остановилась в дверях и обернулась, испуганная, совсем девочка.

— Я тут, — сказала Лена. — Я никуда.

Инна опять кивнула и вошла, и дверь за ней закрылась. Лена сидела под плакатом, держа на коленях Иннину сумку и свою, и слушала, как за дверью Зоя Аркадьевна говорит своим спокойным, домашним голосом: «Ну-ка, давай послушаем, кто у нас тут пинается», — и как через минуту в кабинете зачастил, захлёбываясь, маленький быстрый стук, как будто кто-то бежал издалека, очень торопясь. Лена тогда ещё не знала, где она будет в тот день, когда этот торопыга решит, что ему пора.

А в конце апреля, в субботу, всё вернулось сразу, за одну секунду, как возвращается боль в зубе, который давно залечили и забыли.

Они ехали в центр за Аниными красками, в тот большой магазин на Советской, на Садовой был ремонт, и навигатор повёл их в объезд, переулками, мимо старых домов с лепниной, и Лена не сразу поняла, куда. А когда поняла, было поздно: в двух кварталах от бывшего офиса чугунные ступеньки вели вниз, в полуподвал, и над ними висела всё та же вывеска, тёмно-зелёная, с усатым лётчиком в кепке и красными буквами: «Мимино».

Артём ударил по тормозам так, что Лену бросило на ремень, сзади засигналили. Он не обернулся, включил поворотник, дал задний ход, вывернул руль до упора и развернулся посреди узкого переулка, в три приёма, через сплошную, задев колесом бордюр, и поехал обратно, туда, откуда они приехали, быстро, слишком быстро, глядя прямо перед собой.

Лена молчала и смотрела на его руки на руле, на белые костяшки.

Краски они купили в другом магазине, маленьком, у рынка, где не было нужного цвета, и Аня по телефону сказала «ну ладно» таким голосом, что было ясно: не ладно. Дома Артём молча разобрал пакеты, молча починил Кате велосипедный звонок, который не просили чинить, молча ушёл на балкон и стоял там без телефона, просто стоял, держась за перила, как стоял на кладбище. Лена не пошла за ним. Она варила суп и слушала, как стучит её собственное сердце, и думала, что вот оно: он сказал тогда, в ноябре, на кухне: «Может, никогда», она ответила: «Смогу», и сейчас проверится, правду ли она сказала.

Вечером, когда девочки уснули, она поставила чайник, налила две чашки и села напротив него, как тогда.

— Расскажи, — сказала она.

Он смотрел в чай и заговорил, так и не подняв головы:

— Я вывеску увидел. И всё. Как будто полгода не было и опять та пятница, и я стою у твоей работы с цветами, и Катя орёт в трубку, а он... — Он замолчал. — Я тебя там увидел. За столиком. Со свечкой. Как он тебе руку держит. Я этого не видел никогда, Лен, меня там не было, а увидел, как в кино. Лучше, чем в кино. Я думал, прошло. Полгода. Кольцо. Новый год. Я думал, всё уже.

— Не всё, — сказала Лена.

— Не всё. — Он усмехнулся криво. — Я тебе говорил.

— Говорил. — Она взяла его руку через стол, ту, на которой днём белели на руле костяшки, а сейчас они были обычные, большие, тёплые. — И я тебе говорила. Я не испугалась, Тём. Я весь день ждала, что ты скажешь. Не что ты меня не простил. А что ты не хочешь со мной об этом говорить. Вот этого я боюсь. Не «Мимино». Молчания.

Он поднял глаза.

— Я не знал, как сказать, — сказал он. — Что мне до сих пор... Что я ревную. К месту. К ресторану, Лен. Взрослый мужик. Зубной врач. К хинкали.

— К хинкали, — повторила она, и у неё дрогнули губы.

— Не смейся.

— Я не смеюсь. — Она смеялась, и плакала тоже, и не отпускала его руку. — Тём, мне там было плохо. Я тебе никогда не говорила. Мне было вкусно, и интересно, и он мне руку держал, и я думала, что это я живу. А теперь, когда вспоминаю, мне там холодно. Там свечки были и вино, а мне холодно. Как в чужой прихожей босиком.

Он не ответил, а перевернул её руку ладонью вверх и провёл большим пальцем по кольцу.

— В следующий раз, — сказал он, — я не буду разворачиваться. Я поеду мимо. Медленно. Хорошо?

— Хорошо. Только я буду сидеть рядом.

— Сиди, — сказал он.

В мае, в обычный вторник, по дороге из «Карата» он сам повернул в тот переулок, хотя ремонт на Садовой давно кончился. Лена поняла это, только когда увидела вывеску. Он не тормозил и не прибавлял, а проехал мимо чугунных ступенек медленно, ровно, как проезжают мимо любого чужого места, и Лена положила ладонь поверх его руки на рычаге, и держала, пока лётчик в кепке не остался позади, в зеркале, маленький, зелёный, ничей.

Через неделю, в субботу, это вернулось ещё раз, и уже не вывеской. Они стояли в очереди в кассу в «Ленте» у дома, с полной тележкой и с Катиным арбузом, который она выбирала двадцать минут, и за ними встала Галя из отдела продаж «Линии», с мужем и с корзинкой. Лена узнала её первой и успела увидеть, как у Гали меняется лицо: сначала вежливое, потом любопытное, потом довольное, как у человека, которому повезло увидеть живьём то, о чём полгода рассказывали в курилке. Галя скользнула взглядом по Артёму, по его рукам на тележке, по Лениному кольцу, наклонилась к мужу и сказала ему не так тихо, как говорят, когда не хотят, чтобы слышали: «Это та самая, из бухгалтерии. Ну, я тебе рассказывала. А это, значит, муж».

Артём не обернулся. Он выложил на ленту арбуз, молоко, Катины йогурты, ровно, по одному, и услышал, как Галя сказала мужу уже совсем тихо: «Лена». Не «та самая», а имя его жены, чужим ртом, с этой довольной улыбкой. Он сказал Лене: «Расплатись, я в машине», — и ушёл мимо пустой кассы: остаться означало обернуться, а он не знал, что скажет, если обернётся. Катя посмотрела ему вслед и спросила, почему папа ушёл без арбуза. Пока кассирша пробивала йогурты, Лена повернулась и посмотрела Гале прямо в лицо, не со злостью и не с вызовом, а просто посмотрела, так, чтобы та поняла, что её слышали, и Галя отвела глаза первой и стала очень внимательно читать состав на пачке печенья. Ничего это не меняло, и Лена это знала.

Артём сидел в машине, положив обе руки на руль, и мотор не заводил. Всю дорогу домой они молчали, Катя пела на заднем сиденье про арбуз, а ночью Лена лежала без сна и слушала, как он не спит рядом, и не трогала его, потому что любое её прикосновение сейчас было бы просьбой. Под утро он сказал в потолок:

— Это теперь навсегда, Лен. В очереди, в поликлинике, у Кати на родительском собрании, на чьей-нибудь свадьбе. Город маленький, а таких Галь в нём много. Мимо вывески я проезжать научился, а мимо них не получится, они сами подходят. Ты к этому готова?

— Нет, — сказала Лена, потому что это была правда. — Но я буду стоять рядом, когда это случится, и не буду делать вид, что не слышу, и отворачиваться не буду. Это моё, Тём, не твоё, и нести это мне.

Он повернул к ней голову и долго смотрел на неё в сером утреннем свете, а потом сказал: «Я видел, как ты на неё посмотрела. Через стекло видел», — и больше ничего, только нашёл под одеялом её руку и сжал, и это было не прощение и не утешение, а что-то другое, для чего у них ещё не было слова.

В том же апреле, в Москве, в баре у Чистых прудов, Кирилл Ракитин дошёл до сыра. Девушка напротив, из пиар-отдела нового агентства, где он третий месяц был уже не креативным директором, а просто старшим, слушала вежливо, подперев щёку, и он видел в зеркале за стойкой себя, загорелого, с той же улыбкой одним углом, и слышал свой голос, который сам вёл историю по накатанной: командировка, сыр в чемодане, розы на тумбочке, брелок «Спартак». Он рассказывал её, наверное, в сотый раз, и в сотый раз на этом месте женщины накрывали его руку своей. А тут, на брелке, он запнулся, потому что вспомнил не Веру, а голос в чужом провинциальном зале, «Ну ты и скотина, Кирилл», и пощёчину, отлетевшую от стекла, и белое лицо женщины, которую он раздел словами при всех.

— А дальше? — спросила девушка.

— А дальше я вру, — сказал Кирилл и сам не ожидал, что скажет это вслух. — Это она от меня ушла. Я ей четыре года изменял, со всеми подряд, она терпела, а потом перестала. Сыр, кстати, правда был.

Девушка посмотрела на него внимательно, уже не как на мужчину, который платит, а как на человека, промолчала и руку его не накрыла. Он расплатился за двоих, проводил её до такси, и она уехала, не оставив номера, а он пошёл пешком по бульвару, мимо пруда с фонарями в чёрной воде, и думал, что ему не стало ни лучше, ни легче, а только тише, как будто в голове выключили запись, которая играла столько лет, что он перестал её слышать. Домой, в свою комнату у матери в Медведково, он вернулся в первом часу и впервые за полгода не открыл ни одного чата.

В конце мая, в пятницу, девочек забрали в «Берёзки» на все выходные, и квартира на Гагарина опустела так, как пустеют только квартиры с детьми, звонко, непривычно, с забытой на диване Катиной кофтой и Аниными кедами в прихожей. Они поужинали вдвоём, не торопясь, выпили бутылку того самого «Саперави», которое Лена теперь покупала нарочно, назло всем воспоминаниям, и засиделись на кухне до первого часа, разговаривая ни о чём, о Пончике, которого ещё не было, о «Карате», о французских глаголах, которые Лена путала, а Артём всё равно повторял за ней, коверкая так, что она смеялась до слёз.

Она мыла бокалы, когда он встал из-за стола, подошёл к окну и отдёрнул штору, сам, одним движением, до упора, так что кольца проехали по карнизу с сухим звоном.

За стеклом была ночь, тёплая, майская, с тополиным запахом через форточку, и двор внизу, и фонарь, и дом напротив. Окна Петровых были тёмные: все три, и кухня, и зал, и спальня. Почти весь дом спал, только где-то сбоку, на третьем этаже, синевато мигал телевизор, и выше, под самой крышей, горело чьё-то одинокое окно с занавеской.

Лена выключила воду и обернулась: у них на кухне горел верхний свет, яркий, тот, при котором видно всё.

— Тём, — сказала она. — Свет.

— Вижу, — сказал он.

Он стоял у окна спиной к стеклу, большой, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на неё, она поняла, что он ничего не забыл. Ни Светкиных штор, ни её шёпота в новогоднюю ночь, ни своего «я запомню», что он полгода носил это в себе, как носил кольцо в кармане, и вот сейчас достал, не всё, а кусочек, на пробу.

— Иди сюда, — сказал он.

Она подошла, вытирая руки о платье. Он развернул её лицом к окну, к тёмному дому напротив, к чёрным Петровским стёклам, в которых отражался их жёлтый квадрат, и встал сзади, вплотную, она почувствовала спиной, как сильно у него бьётся сердце, сильнее, чем у неё: он волновался. Её Артём, который столько лет задёргивал эту самую штору, стоял за ней у голого окна, при верхнем свете, и у него дрожали руки, когда он расстёгивал на ней платье, пуговицу за пуговицей.

— Там никого, — сказал он ей в шею хрипло. — Петровы спят. Никто не видит. Пока.

— Пока, — повторила она, и от этого слова у неё подогнулись колени.

Платье упало, он расстегнул на ней лифчик и стянул с плеч, и её грудь, белая, тяжёлая, с напрягшимися сосками, оказалась в ярком свете прямо перед стеклом, в двух шагах от ночи. Лена смотрела на своё отражение, на голую женщину с коротким каре в освещённом окне пятого этажа, и на его руки, накрывшие её грудь сзади, большие, загорелые, и на тёмные окна напротив, за которыми, может быть, никого не было, а может быть, кто-то не спал. Она не знала, и от того, что не знала, у неё между ног стало горячо и мокро так, что она сама услышала собственный стон.

Он стянул с неё трусики и толкнул её вперёд, мягко, она упёрлась ладонями в подоконник, прогнулась, и холодное стекло оказалось у самого её лица, так близко, что дыхание оставляло на нём белые пятна. Он опустился за ней на колени, раздвинул её ладонями и стал лизать, жадно, снизу, глубоко, и она стонала прямо в стекло, пятна от её дыхания расползались, сквозь них она видела двор, фонарь, тёмные окна, и одно светлое под крышей, и ей казалось, что все они смотрят на неё.

— Скажи, — сказал он, поднимаясь, и она почувствовала, как он прижимается к ней сзади, твёрдый, горячий. — Скажи, чего ты хочешь. Громко.

— Тебя, — выдохнула она. — Здесь. При свете. Чтобы видели.

Он вошёл в неё одним долгим толчком, и она вскрикнула и ударила ладонью по стеклу, и стекло задребезжало. Он взял её за бёдра и стал двигаться, сначала медленно, тяжело, глубоко, а потом всё быстрее и жёстче, так что подоконник упирался ей в живот и фиалка в горшке качалась, она прижималась к стеклу грудью, щекой, ладонями, стекло было холодное, а он горячий, и она уже не понимала, где она, кроме того, что в окне, в свете, на виду у ночи.

И тут на третьем этаже в доме напротив, наискосок, вспыхнул свет.

Там была кухня, обычная, чужая, с белым шкафчиком и календарём на стене, и Лена замерла, всё тело у неё сжалось вокруг него одной судорогой, и он застонал. Сначала в освещённой кухне никого не было, потом туда вошла женщина в халате, подошла к раковине, налила воды в стакан и стала пить, глядя куда-то перед собой, в темноту, в их сторону, может быть, на них, а может быть, сквозь них, Лена не знала.

— Тём... — прошептала она. — Там...

— Вижу, — сказал он и не остановился, а наоборот, взял её за волосы на затылке, коротко, туго, и потянул назад, так что она выгнулась и её лицо оказалось прямо в свете, прямо в стекле, и вбился в неё сильнее, и сказал ей в ухо низким, чужим, своим голосом: — Пусть смотрит. Пусть видит, как ты кончаешь. Давай, Лен. При ней.

И она кончила, глядя через двор на женщину со стаканом в чужом окне, с открытым ртом, с ладонями, распластанными по стеклу, с криком, который она даже не пыталась удержать, длинно, до слёз, так, как не кончала никогда, даже в ту субботу. Женщина напротив допила воду, поставила стакан в раковину, постояла ещё секунду, глядя в их сторону, и выключила свет, окно погасло. Артём кончил в неё через несколько толчков, глухо, тяжело, вжимая её в подоконник, и не выходил из неё, стоял, прижавшись к её спине, тяжело дыша ей в затылок.

Потом он задёрнул штору, Лена заметила, как он задержал руку, прежде чем потянуть, и как улыбнулся сам себе, коротко, будто что-то решил.

— Видела она? — спросила Лена, когда смогла говорить, и сама засмеялась, так сорванно это прозвучало.

— Не знаю, — сказал Артём. — Может, и нет. — Он поцеловал её в плечо. — Это ещё не то, Лен. Я знаю, что не то. Тут Петровы, тут двор, тут нам ещё жить. Это так. На пробу.

Она хотела спросить, что тогда «то», но он уже поднял с пола её платье и накинул ей на плечи, и повёл в ванную, и больше в ту ночь ничего не сказал. А через две недели начал прятать телефон.