Синяя папка ( с.2)

Всё, что она месяц складывала в обвинение, теперь раскладывалось обратно, по одной вещи, прямо на мамину клеёнку: два полукруга у двери от острого каблука, которые она вытирала салфеткой, духи в машине, сорок домов, пароль на телефоне, «маму свою спроси», на котором он тогда осёкся, побелев, и «спроси у мамы» в пятницу ночью, с сумкой в руке, — он ей дважды почти сказал. «Потом поговорим, она услышит» было про неё, он улыбался в трубку, потому что говорил про неё, а она стояла в двух шагах и думала, что вот так, значит, он улыбается той; звонкий женский голос из его телефона в среду, «В пятницу! Всё получается!», — это Жанна кричала ему, что хозяин сдался, а Лена сидела тогда на краю ванны в пальто и думала: значит, у нас обоих пятница. И «да, в пятницу подпишем» значило не заявление и не договор на съёмную квартиру, а светлый берет в их машине у кафе с полосатым тентом, рука в перчатке у него на рукаве и запрокинутая от смеха голова, которой она так и не смогла дать возраст: шестьдесят один год, на шпильках.

И отдельный счёт: «Это тебе на новую машину, Лен, не заглядывай, сюрприз будет», и она, бухгалтер, знавшая до рубля, сколько уходит на Катин кефир, ни разу туда не заглянула, потому что подглядывать в чужой подарок стыдно, а подарка не было, был дом. В этот дом ушло всё, что у него было своего: бабушкина земля в деревне, где он вырос, которую он продал чужому фермеру, не сказав ей ни слова, а вместе с этим самым счётом на машину вышло миллион двести до копейки, и три с половиной миллиона кредита на десять лет, которые она перевела в уме в платёж раньше, чем успела запретить себе считать: тысяч сорок шесть в месяц, сто двадцать месяцев, это его вторые смены, его субботы, его новая машина, которой не будет. А она в тот же самый четверг сняла с карты двадцать тысяч наличными на зелёное кружево, чтобы он не увидел в приложении, и врала ему про отчёт, а он говорил «хорошо» и не то что верил, а радовался, и пол под табуретом ушёл на этаж вниз, а желудок остался наверху, и в этой пустоте было слышно только одно: с его стороны не было ничего, а с её были тёмно-синее платье, кружево из коробки от сапог, чужая белая простыня и «Лен... кто это?»

— Нет, — сказала Лена.

Мама подняла глаза.

— Нет, мам, подожди, — она отодвинула фотографию и тут же снова схватила её. — Это неправда, он же сам сказал: «Я был не в клинике», он же телефон прятал, мам!

— Катька ему фотографии эти стёрла, все, вот он и поставил пароль.

— Нет же!

Это вышло криком, Лена сама испугалась, и в зале кто-то убавил телевизор.

— Нет, — повторила она шёпотом. — Мам, ну так не бывает, так просто не бывает. Я же второй месяц, каждый вечер, я куртку его нюхала, мам, как ищейка, я в телефон к нему лезла, пока он в душе, я Оле звонила... — Она засмеялась страшно, мокро. — А это Жанна, шестьдесят один год?..

— Лена, Леночка.

— Я ему сказала, что мне с ним плохо, — слова лезли сами, и она не могла их остановить. — Он спросил: «Тебе со мной было так плохо?», а я сказала «да», нарочно, чтобы больно. Я ему про каблуки эти кричала, «как её зовут», а он сидел и смеялся, и я думала, что он издевается, а он смеялся, потому что это Жанна.

Она не договорила, и тут её накрыло: она согнулась над распечаткой с яблоней и завыла, тихо, сквозь зубы, некрасиво, слёзы капали на фотографию, на его почерк, синие буквы поплыли, и «Последний у леса» расползлось в пятно, а она пыталась вытереть его рукавом и только размазывала сильнее.

— Мам, я всё испортила, мам, я всё, всё испортила...

Мама обошла стол и прижала её голову к своему фартуку, как в детстве, когда Лена падала с велосипеда, и мамины руки дрожали у неё на затылке.

— Тише, Леночка, тише, там девочки.

— Он же для нас, он же всё для нас, а я...

— Знаю, — сказала мама, — тише, знаю.

Она гладила её по волосам и смотрела на щель в двери спальни, за которой было совсем тихо, а потом руки у неё на Ленином затылке перестали гладить и просто легли, и мама отстранила её от себя, не грубо, но твёрдо, как отстраняют ребёнка, который наплакался и теперь должен слушать.

— А теперь вытри лицо, — сказала она, и голос у неё был не ласковый, а усталый и ровный, тот, которым она в Ленином детстве говорила про двойки. — Я тебя жалеть не буду, Лена, я всю ночь на субботу тебя жалела, а утром перестала. Я тебя не для того растила, чтобы ты мужу в глаза про отчёты врала, а потом у матери на фартуке выла, что всё испортила, и ждала, что мать скажет «ничего, доченька». Испортила, да, только не Жанна со своими шпильками и не Тёма со своим молчанием, а ты, сама, своими руками, и ты это сейчас не мне говори, мне не надо, ты это себе запомни, чтобы потом, когда отпустит, не начать рассказывать, как оно само получилось.

Лена смотрела на неё снизу вверх и молчала, потому что впервые за эти дни ей сказали ровно то, что она про себя знала, и от этого было не легче, а почему-то тише.

Потом она сунула руку в карман пальто, вытащила ключи и положила их на мокрую фотографию.

Мама посмотрела на ключи и закрыла рот ладонью.

— Оставил, значит, — сказала она сквозь пальцы. — Он говорил, что оставит.

— Это ведь оттуда, да? — спросила Лена, хотя уже знала.

— Длинный от двери, а маленький от калитки.

Лена кивнула так, будто ей объяснили что-то про счётчики, и подумала, что четыре дня ключи пролежали у неё на столе, последние два между двумя чашками, и она даже не спросила себя, от какой они двери.

— Он мне в субботу звонил, — сказала мама, — утром, как доехал, и голос у него был такой, что я его сначала не узнала. Говорит: «Раиса Петровна, вы ей не говорите, пусть она сама спросит». Ну вот, я и сказала. — Она вытерла глаза краем фартука. — Он меня убьёт.

— Почему ты мне не сказала, мам? — Лена подняла на неё мокрое лицо. — Ты же знала, ты месяц знала и смотрела, как я...

— Потому что это я просила не говорить, — сказала мама и отвела глаза к окну. — Не он, Лен, я, ещё летом, когда он первый раз приехал с этими распечатками. Стыдно мне было: мы с отцом всю жизнь сами, никому ни копейки не должны были, и квартиру свою, вот эту, где ты выросла, мы туда отдали всю, до последнего рубля, Жанна за неё хорошо взяла, а всё равно без него не хватало, и много не хватало, а тут зять свою землю продаёт, кредит на себя берёт ради нас, стариков, ради чужих, считай, людей. Я ему говорю: «Тёма, не надо, люди скажут, на шею сели», а он мне: «Какие люди, Раиса Петровна». И ещё я боялась, что ты откажешься, ты ж у нас гордая, вся в отца, ты бы сказала: «Не надо, мам, мы сами, потом, когда-нибудь», и он бы послушал, он тебя всегда слушает, а «когда-нибудь» у нас с отцом уже нету. Вот я и сказала ему: молчи до последнего, пусть будет как в кино, с ключами, с цветами. Дура старая, это я тебе этот месяц сделала, а не он, так что моё — моё, а твоё — твоё, и одно другое не отменяет.

— Я ведь это всё уже видела, мам, — сказала Лена, глядя не на маму, а на ключи. — С Денисом тоже сначала всё было хорошо, на Космонавтов, а потом он стал приходить поздно и говорить «устал», а за неделю до того, как уйти, принёс мне цветы, просто так, первый раз за год. Я тогда тоже находила всякое, то длинный волос на свитере, то чек из кафе, где я ни разу не была, и каждый раз говорила себе: перестань, Ленка, перестань, тебе кажется, ты просто беременная и дура. А тут увидела эти два полукруга у двери и в ту же секунду всё про Тёму поняла, как будто я не с ним двенадцать лет прожила, а всё ещё с тем, на Космонавтов, и только жду, когда он принесёт цветы.

— Так ты не Тёму, ты Дениса всё это время караулила, — сказала мама тихо, не спрашивая, а так, как говорят про давно известное. — Чтобы второй раз не проглядеть и не уговаривать себя «перестань». А Тёма тебе просто под руку попался, потому что он рядом стоял, а того давно нет.

Мама посмотрела на Лену, и видно было, что ей хочется спросить ещё, про того, про «Лен... кто это?», но она не спросила.

— Я не хочу знать, — сказала мама, — ты мне не рассказывай, не надо, я не выдержу. — Она поджала губы, и лицо у неё стало жёстким, таким Лена видела его только однажды, когда мама выставляла из квартиры пьяного дядю Валеру. — Но ты запомни, что я скажу. Он тебя спросит, не сегодня, не завтра, может и никогда больше, но, если спросит, ты ему не «почти» скажешь, ты ему всё скажешь, как было, без своих бухгалтерских «почти». Соврёшь ему ещё раз — ко мне не приходи: пустить я тебя пущу, я мать, а смотреть на тебя не смогу.

— Мам, я...

— Всё, я сказала.

Мама подвинула к ней тарелку с пирогом, ближе, ещё ближе, пока тарелка не упёрлась ей в руку.

Чай остыл у обеих, а они всё сидели молча, пока мама не сказала, глядя в чашку:

— Отец вон тоже такой.

— Какой такой, мам?

— Коляска у тебя была синяя, с Анькой, так это не мы, это он. — Мама потёрла клеёнку пальцем. — На Париж тебе копил, в словарь твой французский клал, лет семь, я нашла, когда ты Аню ждала, а он покраснел только: «Ну а чего, Рай, коляска нужнее», и курить ушёл. — Она махнула рукой. — Ты ему не говори, он не любит.

Лена вспомнила, как папа один несёт эту коляску на четвёртый этаж, проверяет тормоз, раз, другой, и уходит, не выпив чаю и не сказав ни слова ни про Дениса, ни про живот.

— Я думала, это ты, — сказала Лена шёпотом и снова заплакала, тихо, уже без сил.

— Я тоже много чего думала, — сказала мама, — что он меня не любит, лет десять так думала. — Она разгладила фартук на коленях. — А потом, тебе лет девять было, он по выходным пропадать стал: шабашки, говорит, с мужиками в Ольховке крыши кроют, приходил в воскресенье ночью, весёлый, усталый, рубашка не тем пахнет, и молчит. А я ему эти рубашки нюхала, Лен, как ты куртку, и такого себе напридумывала, что вспомнить стыдно, и тоже молчала, и злилась, и полгода с ним через губу разговаривала, а на Новый год он мне на тарелку коробочку положил. — Она тронула мочку уха, где темнел маленький гранат в тонком золоте, который Лена видела у неё всю жизнь и так и не спросила, откуда. — Вот эти, полгода за них по чужим крышам лазил, а я тогда весь вечер проревела в ванной, вот как ты сейчас. Они, Лен, не говорят, они делают, а ты сиди и думай, что хочешь. — Она посмотрела мимо Лены, на щель в двери спальни, и добавила тише: — Только ты не думай, что это всё. Серёжки серёжками, а почему я столько лет думала, что он меня не любит, это не моя история, Лена, это отцова, захочет — сам расскажет, а ты не спрашивай.

За стенкой папа глухо закашлялся, будто в подушку, и мама замерла, посмотрела на щель в двери спальни и повернулась к Лене.

— Позвони ему.

— Мам, не надо.

— Позвони, вот прямо сейчас.

— Я не могу, мам, ну что я ему скажу? Он подумает, что я из-за этого, — она кивнула на папку, — что я узнала и теперь прибежала.

— Пусть думает что хочет, а ты позвони.

— Мам, я ему изменила.

Мама вздрогнула, как от сквозняка.

— Я не спрашиваю, — сказала она.

— Ты сказала, что не хочешь знать, а я говорю. Почти, не почти, я не знаю, как это называется, когда... — Лена закрыла глаза. — Как я ему позвоню?

— Набери номер, — сказала мама наконец. — Пальцем, вот так, как всегда набираешь.

Лена достала телефон и нашла «Артём». С фотографии он улыбался, в белом халате, у кресла в своём кабинете, подняв вверх большой палец, и её собственный палец завис над зелёной кнопкой.

— Ну, Лена, давай.

— Сейчас, мам, сейчас!

Она вспомнила, как в среду он сидел на полу с Катиным лаком на ногтях и у него гасло лицо, когда она вошла, и поняла, что он уже тогда всё понял и промолчал, потому что до пятницы оставалось два дня. А если он не возьмёт или возьмёт и скажет, чтобы она не звонила? Девочкам он звонит, а ей за четыре дня ни одного слова.

— Лена, — сказала мама.

Экран погас сам, и Лена положила телефон на стол, рядом с ключами.

Мама молча налила ей горячего чаю, убрала фотографию в папку и, подумав, подвинула папку к Лене.

— Яблоня там антоновка, Жанна говорит, — сказала она. — Отец всё спрашивает, плодоносит или нет, а я говорю, откуда я знаю, зима, весной, говорю, посмотрим.

— Посмотрим, — повторила Лена, и это было Катино слово, которое значит «нет».

— Ты папку возьми, — сказала мама, — пусть у тебя будет.

— Зачем она мне?

— Не знаю, просто возьми.

Синий пластик на коленях был холодный, хотя на кухне было жарко.

Девочек она собрала в половине десятого.

Катя спала на диване с дедушкиной колодой карт в кулаке, а Аня сидела в кресле, поджав ноги, перед выключенным телевизором и подняла на Лену глаза, но ничего не спросила, только встала, подняла сонную Катю и обняла её за плечи.

— Пойдём, Кать, домой пора.

Мама натянула Кате сапоги и сунула Лене пирог в фольге и клетчатом полотенце, «утром девочкам дай», и с пирогом в одной руке, папкой в другой и ключами в кармане Лена почувствовала, что руки заняты, и это было хорошо. Мама хотела что-то сказать, но только махнула рукой.

— К отцу зайди, он не спит.

Дверь спальни была чуть приоткрыта, и за ней горел ночник с жёлтым абажуром из её детства. На тумбочке лежал блистер с маленькими белыми таблетками, два гнезда надорваны неровно, торопливо, а папа лежал лицом к стене, в рубашке, не раздевшись, и одеяло поднималось неровно, с присвистом.

— Пап, — позвала Лена.

Одеяло на секунду замерло, но он не повернулся.

Можно было войти, сесть на край кровати, сказать про коляску, и на стуле у кровати лежала Катина золотая рыбка, которую он не повесил на холодильник, а принёс сюда. Лена не вошла, потому что боялась, что он повернётся и у него будет такое же лицо, как у Артёма тогда, у машины.

— Иди, Леночка, — сказал папа в стену сиплым голосом, будто в горле у него что-то застряло, — иди, там дети.

— Пап, тебе плохо?

— Нормально мне, иди.

Большая рука, та, что подбрасывала её к потолку, лежала на груди, слева, и пальцы комкали рубашку.

— Пап, может...

— Иди, — сказал он, — и позвони ему, — и больше ничего не сказал.

Лена прикрыла дверь, но дверь не закрылась, а отошла обратно, оставив щель, и из щели упала на пол полоска жёлтого света, на мамины коробки: «Посуда», «Книги Гриши», «Хрупкое!!!».

Лена взяла Аню за руку, и Аня не отдёрнула свою, а за спиной мама закрыла оба замка.

За руль Лена садиться не стала, побоялась собственных рук, и мама забрала у неё ключ от машины: «Толя из третьего подъезда завтра тебе к дому пригонит, он мимо на работу ездит». Домой они ехали на такси, Катя уснула у Лены на коленях, Аня смотрела в другое окно, и между ними лежал пирог в клетчатом полотенце, как граница. Водитель включил старую песню про вокзал, и под песню можно было не говорить.

На светофоре дворники мерно счищали снег со стекла, туда и обратно.

— Мам, — сказала Аня, не поворачивая головы, — а кто там был?

Лена смотрела на Анин хвостик, на светлую детскую шею над воротником куртки.

— Где, Ань?

— Тогда, в пятницу. — Аня всё так же смотрела в окно и говорила тем самым, слишком взрослым голосом. — Ты дышала, как будто бежала, а потом дядька какой-то, который спросил «кто это». Это он про нас спросил, да, кто мы такие?

Водитель убавил радио, совсем чуть-чуть, но Лена заметила.

Можно было сказать «коллега» или «я потом объясню, ты маленькая», и Аня сделала бы вид, что поверила, она с маленьких лет умела притворяться, что не слышит и что ей не больно. Но Лена поняла, что больше не может ей врать, ни одного раза.

— Это был мужчина с моей работы, — сказала она. — Его зовут Кирилл, и я была у него дома.

Аня медленно повернулась к ней.

— Ты ему изменила? — спросила она тихо. — Папе? Я слышала, у бабушки, там стены как бумага.

Лена кивнула, потом поняла, что в темноте кивка не видно.

— Да, — сказала она.

Это было второй раз за день, после мамы, и во сто раз страшнее, потому что мама могла её ударить, а Аня могла только смотреть.

Аня ничего не сказала, только отодвинулась, медленно, не резко, как отодвигаются от горячей батареи, пересела к самой двери, так что пирог в клетчатом полотенце остался посреди сиденья один, прижалась плечом к холодному стеклу и подтянула к себе рюкзак, как будто между ними нужно было положить ещё что-нибудь.

Светофор переключился, машина тронулась, а Лена видела в тёмном стекле её отражение, сжатые губы и дрожащий подбородок.

— Ты от нас уйдёшь? — спросила Аня наконец шёпотом, не оборачиваясь от окна. — К нему?

— Нет, — Лена сказала это так быстро, что сама испугалась, — нет, Анечка, никогда, я от вас никуда не уйду, слышишь, ни к кому, никогда в жизни.

— А папа?

— Что папа, Ань?

— Папа вернётся?

Она так хотела сказать «конечно», что заболело в горле, но она только что пообещала себе больше не врать этому ребёнку, и слово так и не вышло.

— Я не знаю, Ань, — сказала она. — Правда не знаю.

Аня ничего не ответила и до самого дома так и просидела у двери, вжавшись в неё, и Лена весь этот путь, через два светофора и мост, держала руку на сиденье рядом с пирогом, ладонью вверх, на всякий случай, а Анина рука так и не пришла. Когда такси свернуло во двор, к их дому, Аня открыла дверь раньше, чем машина остановилась, и вышла первой, и пошла к подъезду, не оглядываясь, неся рюкзак в обеих руках перед собой.

Лена не знала, что в эту самую минуту по пустой трассе, под полной луной, к городу уже который час ехала его машина, и что ночевать он сегодня будет не в деревне и не дома, а на пластиковом стуле под дверью, за которой будет лежать её отец.

А ночью, под одеялом, Аня первой нашла в телефоне то, о чём мать молчала тринадцать лет.