Рассказ фанфик на Вселенную цикла "Черная Богиня"

Глава 10

Время тянулось монотонно долго. Я продолжал стоять на коленях, цепи не давали мне встать.

Но наконец в гулком коридоре возобновился цокот.

На этот раз ритм шагов был сложным, сдвоенным — легкий синкопированный пунктир двух пар женских туфель. Влажный скрежет засова полоснул по ушам, дверь распахнулась, и полоса желтого света из коридора больно ожгла отвыкшие от света глаза.

В подвал вошли двое.

Впереди шествовала та самая брюнетка в черном шелке. А за её спиной, неторопливо поправляя манжеты безупречно скроенного темно-синего делового костюма, шагала Елена Штейн. Никаких шелковых платков или неформальных пальто — в своём строгом юбочном ансамбле с золотыми пуговицами она выглядела как высший чиновник или топ-менеджер транснациональной корпорации.

Елена остановилась в центре подвала, скрестила руки на груди и медленно, с глубоким, искренним недовольством оглядела помещение: сырой бетон, плесень, якорную цепь и мое избитое, обнаженное тело. Ее огненно-рыжие волосы в свете лампы казались языками пламени.

— Вы держите прецизионный инструмент в свинарнике, — негромко, но со стальной, отсекающей любые возражения суровостью произнесла Елена. — Это не просто грубая работа, сестра. Это фатальная профессиональная ошибка.

Брюнетка дернула плечом, вспыхнув от досады, и шагнула к цепи:

— Он — предатель и раб! — в её тоне прорезалась злая, фанатичная ярость. — Его место у параши! Он должен скулить под ногами, а не сидеть в уюте!

— Замолчи, — отчеканила Елена. Голос психотерапевта окончательно испарился, уступив место тону верховного координатора Проекта «Белая Смерть». — Твой пещерный садизм годится только для выбивания мелкого компромата из дегенератов. Пред нами — один из лучших сетевых архитекторов страны. Человек, который сегодня ночью одной левой взломал закрытый периметр спецслужб и положил их СКУД.

Она сделала два шага ко мне, игнорируя запах сырости и капли крови на полу.

— Унижая его тело, ты не ломаешь его — ты жжёшь ресурс, за который мы заплатили месяцами подготовки, — Елена наклонилась ближе, и её внимательные зеленые глаза встретились с моими. — Нам предстоит финальная фаза. Нам нужно вскрыть резервные дата-центры «Белого Щита», доломать их финансовые реестры и навсегда заблокировать их контрнаступление. И сделать это без Логинова невозможно.

Она протянула руку и ласково, кончиками прохладных пальцев, коснулась моей мокрой от пота щеки.

— Отмойте его. Обработайте ссадины. Дайте чистую, удобную одежду, нормальную еду и горячий чай. Приведите его в рабочее состояние.

Елена чуть наклонила голову, и на её губах расцвела та самая, манящая, безупречно скомпонованная улыбка «чуткого наставника»:

— А потом Денис поможет нам завершить эту войну. Правда же, Денис? Ты ведь всё понял? Ты ведь останешься с теми, кто оценит твой гений по достоинству?

Первым, первобытным порывом моего тела было сжать в горле ком кровянистой слюны, наотмашь плюнуть в эту ухоженную, лживую физиономию и выкрикнуть всё, что я о них думаю. Послать их к черту вместе с их «Белой Смертью», Чёрной Богиней и загородными поместьями.

Но в ту же секунду в моей голове сработал холодный, отрезвляющий щелчок. Мой аналитический ум, выбитый из колеи пытками и химией, мгновенно включил режим экстренного вычисления.

«Стоп. Замри. Не сметь!» — скомандовал внутренний голос.

Открытый бунт — это автоматический билет обратно в глухую изоляцию или пуля в затылок. Если я гордо умру в этом подвале, я останусь лишь безымянным предателем, который своими руками отдал врагу отмычку от клиники. Светлана никогда не узнает правду. Она будет помнить меня как тварь, которая ушла к врагу за порцией новой грязи.

Но если я приму их правила... Если я сыграю роль сломанного, но прагматичного специалиста, погнавшегося за комфортом и безопасностью...

Они дадут мне терминал. Они дадут мне клавиатуру и сетевой шнур.

А клавиатура в моих руках — это не просто железная коробка с кнопками. Это оружие. Это консоль оператора Ring 0.

Если они усадят меня за свою локалку, думая, что полностью контролируют ситуацию, я стану для них «Троянским конем». Я напишу невидимый пакет, прошью их зашифрованный туннель, вытащу точные GPS-координаты этой базы и отправлю прямой, зашифрованный сигнал на личный терминал Светланы.

Я искуплю всё. Каждую свою ошибку, каждый шаг трусости, каждый байт слитого кода. Я послужу Порядку и своему настоящему, Светлому идеалу.

Я заставил себя гасить пламя в глазах. Сделал взгляд тусклым, тяжелым, немного испуганным и заискивающим — именно таким, какого от меня ждала Елена. Тяжело выдохнул, сглотнул сухую слюну и тихо, едва слышно пробормотал, опустив голову:

— Да... Я... я понял. Откройте цепи, Елена. Я... я буду работать.

– Не так быстро, Денис, – снисходительно улыбнулась она.

Елена, цокая каблучками, прошлась по камере вперед назад, жрица с любопытством и легким недоверием следила за ней.

– Сначала мы должны убедиться в твоей лояльности, – сказала Штейн, – Мы будем тебя... пытать.

Жрица вдруг понимающе улыбнулась.

– Но прежде всего я расскажу историю. Про тебя. То, что ты все это время очень старательно пытаешься забыть, но только загоняешь глубоко в подсознание. Это не про твою деспотичную маманьку. Нет. Помнишь ту прекрасную страшекласницу?

Я вздрогнул. Откуда она знает? Перед глазами вихрем пронесся тот постыдный эпизод из моего школьного детства. Начальные классы. Мне очень нравилась одна девочка. Но я не знал, как начать с ней дружить, как сказать ей об этом. И не придумай ничего более умного, чем выразить симпатию дернув ее за косичку. До сих пор стыжусь этого поступка. А еще больше стыжусь того, что последовало потом. Девочка пожаловалась своей старшей сестре. Та подкараулила меня после школы и избила. Она таскала меня за волосы. Пинала, давала унизительные оплеухи. Она была старшеклассницей и сильнее меня. И тут на фоне стресса у меня случилась эрекция. Страшекласница продолжала меня избивать, ничего не заметив. Или сделав вид. А мне было ужасно стыдно.

– Так вот, – продолжала Елена, – ты же понимаешь, что правильно она тебя тогда уделала, да?

Я понял, что они хотят сломать меня психологически, используют постыдный эпизод из детства — тот самый, который я годами старательно загонял в самые тёмные, запечатанные углы подсознания. Но я должен выдержать. Это не просто допрос — это хитроумная, многоходовая психологическая игра, где на кону не только моя жизнь, но и моя личность. И я должен пройти её. Ради Порядка. Ради Светланы. Ради моей Белой Богини, которая сейчас, наверное, сходит с ума от неизвестности, не понимая, что её Паладин не предатель, а троянский конь в стане врага. Я должен. И я выдержу. Я пройду этот квест, чего бы мне это ни стоило — даже если придётся снова и снова пачкать губы воображаемой пылью их воображаемых подвалов. Но я должен быть осторожен. Каждое слово, каждый вздох, каждое микродвижение зрачков — всё под контролем. Я должен играть убедительно, чтобы сёстры не заподозрили, что в их руках не сломанная игрушка, а сжатая пружина.

Пока я думал, Елена продолжала говорить. Её голос струился вязко, как подсолнечное масло, обволакивая сознание липкой, тёплой паутиной. Она не торопилась. Она смаковала каждое слово, как гурман — устрицу.

— Ты дёрнул девочку за косичку, — произнесла она, и уголок её алых губ чуть дрогнул в снисходительной полуулыбке. — Инфантильный, трусливый жест. Ты не умел сказать о своей симпатии словами — и выразил её через агрессию. Это универсальный мужской паттерн, Денис. Все вы, самцы, — одинаковые. Не умеете любить, не умеете просить, не умеете быть нежными. Умеете только хватать, дёргать, разрушать. И получать заслуженное наказание.

Она сделала паузу, обошла меня по кругу, и её тонкие каблуки чеканили по бетолну размеренный, гипнотический ритм. Я слышал, как за спиной шелестит подол её тёмно-синей юбки. Чувствовал лёгкий, прохладный ветерок от её движения — и запах. Тот самый запах дорогого крема, сухого шалфея и чего-то ещё, неуловимого, женского, от чего в груди противно сжималось что-то тёплое и постыдное.

— Она тебя наказала, — продолжала Елена, снова останавливаясь передо мной. — Старшеклассница. Сильная, красивая, взрослая. Она таскала тебя за волосы, пинала, давала оплеухи. А ты... — она наклонилась ближе, и я почувствовал на щеке её тёплое дыхание. — Ты был на коленях. Красный, униженный, с содранной на ногах кожей. И у тебя встал. Прямо там. Прямо тогда. Посреди школьного двора, под смех её подружек.

Я зажмурился. Нет. Не хочу. Не хочу это вспоминать.

Но тело не слушалось. Тело помнило. Оно помнило всё: колючий асфальт под коленями, ссадины на ладонях, острую боль в затылке, когда она дёрнула за волосы. И этот постыдный, невозможный, горячий импульс внизу живота — такой же реальный, как кровь на разбитой губе.

— Это не единственный твой проступок, — голос Елены стал мягче, почти ласковым. — Был ещё. Помнишь?

Я вспоминал. Отчаянно, лихорадочно перебирал архивы детства. Но память, как назло, подсовывала только тот день. Только ту старшеклассницу. Только её смеющиеся глаза и свою непрошенную, постыдную эрекцию.

И сейчас, стоя на коленях в этом холодном подвале, прикованный цепью, я чувствовал, как между ног снова разгорается тот самый огонь. Постыдный, жаркий, пульсирующий. Член наливался тяжестью, поднимался, упираясь в живот. Голый, беспомощный, я стоял перед этой ухоженной, холодной женщиной — и моё тело снова предавало меня. Как тогда. Как всегда.

Елена заметила. Конечно, заметила. Она опустила взгляд — медленно, демонстративно, задержавшись на моём пахе. На её губах расцвела та самая улыбка — мягкая, понимающая, торжествующая.

— Вот видишь, Денис, — проворковала она, и в её голосе не было ни капли осуждения. Только бесконечное, усталое понимание. — Твоё тело умнее тебя. Оно помнит правду. Ты можешь обманывать себя сколько угодно, называть это «травмой», «стокгольмским синдромом», «психовирусом». Но правда в том, что ты возбуждаешься от унижения. От боли. От подчинения. Это не дефект, Денис. Это твоя истинная природа. И чем скорее ты это примешь, тем легче тебе будет жить.

Она выпрямилась, отошла на шаг, давая мне возможность прочувствовать весь стыд этого момента. Мой член пульсировал, требуя прикосновения. Я чувствовал, как капли предэякулята выступили на головке, и это было невыносимо. Невыносимо стыдно. Невыносимо сладко.

— Светлана пыталась переубедить тебя, — продолжала Елена, и в её тоне проскользнула лёгкая, презрительная усмешка. — Она поила тебя своим «Светлым Порядком», своими «закалками», своими «рыцарскими ритуалами». Она хотела сделать из тебя человека. Но человека из тебя не выйдет, Денис. Потому что ты — не человек. Ты — идеальный, выточенный природой инструмент для служения Женщине. И мы это знаем. И ты это знаешь. Просто боишься признаться.

Она подошла ближе. Её туфля — та самая, чёрная, лакированная, с острой шпилькой — снова замерла в сантиметре от моего лица. Но на этот раз она не требовала поцелуя. Она просто стояла. Ждала. И я, стоя на коленях, с эрекцией, которую невозможно было скрыть, смотрел на эту туфлю и чувствовал, как внутри меня рушится последняя стена.

«Нет, — билась мысль. — Нет. Я не сдамся. Я не сдамся. Ради Светланы. Ради Порядка. Я должен выдержать. Должен».

Но тело. Тело предавало. Тело хотело. Тело помнило.

И Елена, видя мою внутреннюю борьбу, тихо, ласково рассмеялась:

— Бедный, бедный мальчик. Ты так стараешься быть хорошим. Но хорошие мальчики не возбуждаются от побоев. Хорошие мальчики не текут, стоя голыми в подвале. Хорошие мальчики не мечтают упасть на колени и лизать пыль с туфель своей Госпожи. А ты мечтаешь. Ты хочешь. И ты сделаешь это. Не потому, что я прикажу. А потому, что не сможешь иначе.

Она чуть наклонила носок туфли, указывая на пол перед собой. И я понял, что выбора нет. Не потому, что я сломлен. А потому, что это часть игры. Часть плана. Чтобы выжить. Чтобы добраться до терминала. Чтобы спасти Светлану.

Я медленно, чувствуя, как каждый мускул сопротивляется, наклонился. Губы дрожали. Член пульсировал. Стыд выжигал внутренности.

«Это игра, — шептал я себе. — Это просто игра. Я выдержу. Я пройду. Ради неё».

Но когда мои губы коснулись холодной, пыльной кожи её туфли, я почувствовал, как по всему телу прокатилась волна дикого, запретного, невыносимого наслаждения. И где-то на самом дне сознания, в самом тёмном, самом заплёванном углу, мелькнула предательская мысль:

«А может, Елена права? Может, это и есть моя истинная природа?»

Я зажмурился и заставил эту мысль замолчать. Нет. Я — Паладин. Я — Клинок Порядка. Я принадлежу только ей.

Но тело. Тело не слушало.

И Елена, видя это, только улыбалась — тихо, торжествующе, как паук, который наконец-то дождался, пока муха запутается в паутине.

— Я рада, что ты понял, — сказала Штейн. Её голос струился мягко, почти вкрадчиво, но в глубине зелёных глаз пульсировала холодная, торжествующая сытость. Она смотрела не на моё лицо — на член, который так и не опал, налитый постыдной, непрошенной тяжестью, упирающийся в живот. Этот взгляд длился всего секунду, но в нём было всё: и презрение, и понимание, и обещание. Потом она повернулась к жрице, которая наблюдала за нами с торжественной улыбкой, и коротко кивнула. — Сестра, переведи пленника в более человеческие условия. Ему нужно... набраться сил. Перед тем как начать настоящее служение.