Фотография появилась в деловой ленте через сорок минут после совещания.

На ней Олег держал для меня дверь ресторана, а я смотрела на него снизу вверх и улыбалась. Дождь превратил фонари за нашими спинами в золотое сияние, ветер прижал платье к ногам, рука Бестужева почти касалась моей талии.

Снимок выглядел интимнее, чем всё, что происходило на самом деле.

Заголовок был ещё выразительнее:

«Контракт с личной гарантией: что связывает Марианну Воронину и Олега Бестужева».

Ниже стояла вторая фотография.

Я выходила из машины возле старой школы. Марк находился рядом — подозрительно близко для человека, заранее ищущего доказательство. Его ладонь поддерживала мой локоть, моё лицо было повёрнуто к нему, волосы касались его плеча.

Объектив поймал не прикосновение.

Он поймал мой взгляд.

Я увеличила изображение двумя пальцами.

На собственном лице я увидела то, чего так боялась: мягкость, доверие и желание, ещё не названное вслух. Это мог прочитать любой посторонний.

Любой сотрудник.

Любой член совета.

Любой человек, готовый использовать Марка против меня.

— Удалить публикацию невозможно, — сказала руководитель пресс-службы по видеосвязи. — Её уже перепечатали семь изданий. Мы можем выпустить опровержение.

— Опровержение сделает снимки заметнее.

— Тогда нейтральный комментарий о деловом характере поездки.

— Подготовьте.

Я закрыла окно связи.

В номере пахло свежим кофе и духами Лучиано, оставшимися после ночи. Его чемодан исчез, подушка была перевёрнута горничной, но на ковре возле кровати я заметила маленькую перламутровую пуговицу от его рубашки.

Я подняла пуговицу и положила в ящик — вовсе не как память, просто я никогда не любила мусор на полу.

В дверь постучали.

Марк вошёл с папкой, планшетом и тем выражением лица, которое появлялось у него перед плохими новостями.

— Госпожа Воронина, служба безопасности получила оригинал фотографии с терминала.

— Позже.

Он остановился.

— Это срочно.

— Я сказала: позже.

Слова прозвучали резче, чем требовалось.

Марк опустил папку.

Его взгляд скользнул к открытому на ноутбуке снимку. На секунду он увидел нас со стороны — собственную ладонь на моём локте, мои волосы у его плеча.

Ресницы дрогнули.

— Понимаю, — сказал он.

Я едва не спросила, что именно.

Но за дверью уже могли стоять сотрудники. В коридоре могли работать камеры. Любая лишняя мягкость становилась материалом для чужого толкования.

— Отныне все рабочие вопросы обсуждаем только в присутствии третьего лица, — сказала я. — Поездки — раздельно. Никаких соседних номеров и личных звонков после окончания рабочего дня.

Марк побледнел так незаметно, что другой человек не увидел бы.

Я увидела.

— Конечно, госпожа Воронина.

— И ещё. Передайте все материалы по четвёртой версии службе безопасности.

— Вы отстраняете меня от проверки?

— Я исключаю конфликт интересов.

— Чьих?

Вопрос прозвучал тише шороха дождя за окном.

Я подняла глаза.

Марк стоял прямо, но пальцы на папке сжались. Под строгим воротником быстро бился пульс.

Мне хотелось подойти, коснуться этой точки на его шее и сказать, что защищаю его.

Но защита, о которой человек не просил, уже напоминала любовь Лучиано.

— Это служебное решение.

— Разумеется.

Он положил папку на край стола.

Между нами осталось не больше двух шагов и всё расстояние, которое я сама только что создала.

В петербургском офисе нас встретили тишиной.

Разговоры обрывались, когда я проходила мимо. Секретарь уткнулась в монитор, двое аналитиков замерли у кофейного автомата, а на экране телефона у одного из них я успела увидеть ту самую фотографию.

Я шла ровно, не ускоряя шага.

Марк держался на три метра позади.

Раньше это расстояние казалось правильным.

Теперь каждый шаг отдавался во мне пустотой.

В переговорной собрались руководители отделов. Сергей Ракитин подключился по видеосвязи из другого кабинета, сославшись на срочный разговор с банком.

На экране его лицо выглядело спокойным и немного озабоченным.

— Неприятная публикация, — сказал он. — Репутационные риски могут осложнить заседание.

— Репутационные риски создаёт не фотография, а человек, который передал её прессе.

— Разумеется. Мы уже ищем источник.

Ракитин поправил очки.

На его запястье блеснули часы с прямоугольным корпусом.

Не такие, как у Марка.

Я почувствовала разочарование и тут же разозлилась на себя. Мне хотелось простого доказательства, которое немедленно оправдало бы Марка. Реальность не была обязана облегчать мне выбор.

К тому же Ракитин был мне неприятен не только потому, что я его подозревала. Его аккуратная, чуть обиженная улыбка, привычка поправлять очки перед особенно скользкой фразой и самодовольная уверенность человека, не допускающего в себе изъяна, напоминали моего первого мужа — мужчину, которого теперь я без жалости назвала бы полуимпотентом.

Когда я выходила за него, то ещё не была разбужена как женщина и принимала собственную нечувствительность за скромность, а его равнодушие — за супружескую сдержанность. Он приходил ко мне дважды в неделю, словно исполнял пункт домашнего расписания: укладывал на спину, наваливался сверху и за полторы минуты совершал свои пятьдесят или шестьдесят торопливых фрикций. Потом кончал, тяжело выдыхал мне в висок и отворачивался с удовлетворением мужчины, уверенного, что полностью выполнил долг.

Для него эрекция, которой едва хватало на эти полторы минуты, была неоспоримым доказательством мужской состоятельности, а моё неподвижное тело — подтверждением моей холодности. Он ни разу не спросил, чего я хочу, приятно ли мне, знаю ли я вообще, что такое желание. Не целовал между бёдер, не ласкал грудь, не ждал, пока я стану влажной; просто пользовался моим телом в миссионерской позе и оставлял меня смотреть в потолок, всё сильнее убеждая, будто со мной что-то не так.

Так продолжалось достаточно долго, чтобы унижение стало привычкой, а привычка — болезнью. Непрожитое возбуждение, отвращение к его тяжести и стыд за собственную пустоту накапливались во мне, пока тело не начало кричать вместо голоса: бессонницей, дрожью в пальцах, внезапными слезами и приступами ярости. Нервный срыв оказался не слабостью, как считал муж, а последним способом спасти женщину, которую он методично приучал ничего не чувствовать.

Лучиано появился в моей жизни намного позже, когда за плечами остались уже оба брака, и не сделал меня страстной — он первым понял, что страсть всё это время жила во мне, только была заперта слишком глубоко. Он не считал фрикции и не спешил получить своё. Целовал меня, пока я сама не начинала выгибаться ему навстречу, гладил так медленно, словно знакомился с каждым нервом, и смотрел в лицо, замечая малейшую перемену дыхания. Его пальцы и язык доводили меня до исступления прежде, чем он входил; а когда входил, то заставлял не терпеть молча, а двигаться, требовать, сжимать его бёдрами и произносить вслух всё, чего мне хотелось.

В первый раз я кончила с ним громко и почти зло — выгнулась, впилась ногтями в его плечи и разрыдалась от потрясения, потому что моё тело, годами казавшееся мёртвым, вдруг оказалось жадным, сильным и ненасытным. Лучиано не испугался ни слёз, ни моей ярости. Он обнял меня, а потом снова развёл мои бёдра и показал, что удовольствие не бывает случайной милостью мужчины: женщина имеет право хотеть его столько, сколько способна вынести.

С тех пор я особенно остро чувствовала мужчин, похожих на первого мужа: самодовольных, вялых и заранее готовых обвинить женщину в холодности, лишь бы не признать собственную несостоятельность. В Ракитине было именно это — оскорблённое достоинство слабого мужчины, который считал себя сильным, пока рядом все молчали.

— Господин Ракитин, передайте службе безопасности список всех сотрудников, имевших доступ к терминалу.

— Уже передал.

— И ваш рабочий график за последние три недели.

В его улыбке появилась лёгкая обида.

— Вы подозреваете меня?

— Я проверяю всех.

На этих словах Марк поднял глаза.

Он стоял у стены рядом с экраном. В руках не было ни блокнота, ни планшета — всё передано проверяющим. Без привычных рабочих предметов особенно ясно проступала его молодость: гладкая кожа, едва заметный румянец под скулами, слишком тёмные ресницы. Но беззащитным Марк не выглядел: прямая спина и твёрдо поднятый подбородок делали его взрослее многих мужчин за этим столом.

Я отвела взгляд первой.

После совещания сотрудники вышли, но Марк остался.

Стеклянная дверь закрылась. За ней двигались размытые силуэты, и всё равно мы не были наедине: прозрачные стены превращали переговорную в витрину.

— Госпожа Воронина.

— Да?

Он подошёл к столу, сохраняя положенное расстояние.

— Я прошу один ответ.

— По какому вопросу?

— Вы считаете, что четвёртую версию загрузил я?

Я посмотрела на него. Правда была простой: нет, я не считала его виновным.

Но если я произнесу это без доказательств, он услышит не решение руководителя, а доверие женщины. А если позже выяснится обратное, совет директоров назовёт мою уверенность предвзятостью.

— Проверка не завершена.

— Это не ответ.

Впервые он позволил себе возразить не как сотрудник; голос остался тихим, но в глазах появилась боль.

— Другого сейчас не будет.

Марк кивнул.

— Я понял.

— Вы ничего не поняли.

Слова вырвались прежде, чем я успела остановиться.

Он замер.

На секунду между нами вернулось прежнее тепло — хрупкое, почти видимое.

Я могла сказать: «Я защищаю вас».

Могла сказать: «На фотографии слишком хорошо видно, как я на вас смотрю».

Могла просто назвать его по имени.

За стеклянной стеной остановилась сотрудница с папкой и невольно посмотрела в нашу сторону.

Я взяла со стола телефон.

— Вернитесь к работе, господин Марк.

В его лице что-то закрылось.

— Конечно, госпожа Воронина.

Он вышел, не оглянувшись.

Через минуту на мою почту пришёл официальный запрос службы безопасности: предоставить сведения о возможной личной заинтересованности в отношении сотрудника Марка Северова.

К письму была приложена фотография у школы.

На увеличенном снимке моё желание действительно было слишком заметно.

***

Если после этой главы Вам хочется ещё немного побыть со мной — ищите Маргарита Айс на Boosty.