Ручка царапнула бумагу громче, чем должна была.

Я вывела фамилию медленно, будто каждая буква отнимала у меня ещё одну возможность остановить Марка. Чернила легли ровно. Рука не дрогнула. Я умела подписывать документы, от которых зависели заводы, счета и судьбы тысяч сотрудников. Никто из присутствовавших на таких церемониях не замечал, чего мне стоило сохранять безупречный почерк.

Но сейчас в переговорной не было никого, кроме нас, и я впервые ненавидела собственную подпись.

Марк смотрел не на меня — на движение пера. Утренний свет лежал на его лице бледной полосой, подчёркивал тени под глазами и чуть заметную складку между бровей. Без часов его запястье казалось непривычно обнажённым. Манжета рубашки сдвинулась, открывая тонкие синие жилки, и мне снова захотелось коснуться их губами.

Я поставила точку и закрыла ручку.

— Готово.

Голос прозвучал спокойно.

Марк взял заявление. Наши пальцы оказались рядом, но не соприкоснулись. Он будто заранее рассчитал расстояние — несколько миллиметров, способных удержать между нами всю мою власть.

— Спасибо.

— Не благодарите меня за это.

Он сложил лист вдвое.

— Я благодарю за то, что вы подписали.

— А если бы не подписала?

Марк поднял глаза.

В них больше не было служебной осторожности. Только усталость, боль и какая-то новая взрослая твёрдость, от которой у меня вновь потеплело под кожей.

Тепло не остановилось у груди. Медленно опустилось ниже, разлилось по животу и заставило меня плотнее прижать колени друг к другу. В самый неподходящий момент тело снова узнало в Марке мужчину, которого хотело вопреки всем правилам, разуму и страху. Чем яснее становилось, что я его теряю, тем мучительнее хотелось сократить эти несколько шагов, прижаться губами к его рту и почувствовать, как исчезает его безупречное самообладание.

Я осталась неподвижной. Теперь любое прикосновение должно было начаться не с моей власти, а с его свободного желания.

— Тогда я всё равно ушёл бы.

Я знала это и именно поэтому верила ему.

Он подошёл к двери, но у самого стекла остановился. За прозрачной стеной просыпался офис: сотрудники несли чашки, зажигались экраны, по коридору плыли привычные деловые голоса. Мир продолжал работать, не замечая, что мой только что изменился.

— Марк.

Он обернулся.

Я могла сказать слишком многое. Что верю ему. Что всю ночь держала ладонь на холодной ручке двери между нашими номерами. Что его отказ подчиниться мне возбуждал сильнее любого признания. Что я подписала заявление не потому, что хотела отпустить, а потому, что впервые уважала чужую свободу больше собственного желания.

Но все слова звучали бы либо поздно, либо опасно.

— Я найду того, кто это сделал.

— Найдите, — ответил он. — Не ради меня. Ради себя.

— Вы думаете, я способна оставить ваше имя под подозрением?

На его лице мелькнуло что-то похожее на нежность, но тут же исчезло.

— Я думаю, вы способны на всё, что считаете необходимым.

— Это упрёк?

— Это причина, по которой я вас...

Он замолчал; ресницы дрогнули, скрывая взгляд, а я не шевельнулась, боясь разрушить единственную секунду, в которой он почти позволил себе правду.

— По которой вы что?

Марк собрался с духом, и его плечи едва заметно опустились.

— Я никогда не причинял вам вреда, Марианна Андреевна. И никогда бы не причинил.

Это было не признание и не просьба, а последнее обещание человека, которого я больше не имела права удерживать.

— Я знаю, — сказала я.

Он кивнул и вышел. На этот раз дверь закрылась не тихо: воздушный доводчик на секунду задержал её, потом стекло с сухим щелчком вошло в паз. Я увидела удаляющуюся спину Марка, прямые плечи, руку без часов; у лифта он не оглянулся.

Я стояла до тех пор, пока металлические двери не сомкнулись перед ним; только тогда ноги перестали держать меня, и я опустилась в кресло, в котором Марк сидел несколько минут назад. Оно ещё хранило едва заметное тепло; я провела ладонью по подлокотнику, и этот бессмысленный жест оказался последним, что могла выдержать.

Мне почудилось, что в воздухе остался его запах — чистая ткань рубашки, прохладный древесный одеколон и едва уловимое тепло кожи. Я жадно втянула его и на мгновение закрыла глаза, представляя, будто Марк всё ещё здесь, стоит за моей спиной, наклоняется, касается губами виска. Невозможная картина болезненно сжала сердце и одновременно разбудила под кожей ту тягучую чувственность, которую я так долго запрещала себе замечать.

Слёзы пришли без предупреждения — некрасивые, громкие. Я закрыла лицо руками, согнулась, прижав локти к коленям, и впервые за много лет позволила себе плакать так, словно никто не зависел от моей выдержки; тушь оставляла тёмные следы на пальцах, горло болело от слов, которые я не сказала.

Слёзы стекали по щекам, попадали на губы, солёные и горячие; я вытирала их ладонями, но они появлялись снова, а вместе с ними росло мучительное телесное желание. Грудь налилась тяжестью под тонкой тканью блузки, внизу живота пульсировало тепло, и бельё постепенно становилось влажным. Я плакала и хотела его, потому что эти чувства не спорили друг с другом, а были одним голодом по Марку: по его голосу, сдержанным рукам, взгляду, который всегда останавливался раньше, чем выдавал желание. Мне хотелось не просто его тела — хотелось услышать, как он впервые произносит моё имя без отчества, почувствовать губы на шее и позволить ему увидеть меня не госпожой Ворониной, а женщиной, способной дрожать в его объятиях.

Вопреки правилам мне хотелось выбежать в коридор, догнать его у лифта, взять за руку и сказать, что теперь, после подписи, он свободен, а потому я наконец могу признаться, как давно наблюдаю за ним, как по ночам представляю за соседней дверью, как одно движение его пальцев будит во мне больше, чем откровенные ласки других мужчин. Я почти поднялась.

Но металлические двери лифта уже сомкнулись, а главное — даже теперь моё признание могло прозвучать попыткой отменить его выбор. Я снова опустилась в кресло и обхватила себя руками. Ладони легли на плечи там, где мне хотелось чувствовать его руки.

Вместе с новым рыданием желание сжало меня изнутри: бёдра непроизвольно сомкнулись, по спине пробежала дрожь, и воздух застрял в груди. Тело просило близости, сердце — возвращения, а разум повторял единственное правильное слово: «Отпусти».

Я плакала не только потому, что Марк ушёл, но и от гордости за него. Он сделал то, чего не смогли сделать рядом со мной многие сильные мужчины: не попытался взять мою власть себе, не попросил укрыть его ею и не позволил превратить заботу в повод распоряжаться его жизнью; именно за то, что он выбрал себя, я хотела его ещё сильнее.

Эта мысль была жестокой. Близость Марка, его спокойный голос и рука на заявлении остались во мне не воспоминанием, а почти прикосновением; влажное тепло под бельём не отпускало, и от такой настойчивости собственного желания становилось почти стыдно. Я прижала ладони к лицу, но перед внутренним взглядом снова возник Марк — свободный, упрямый, смотрящий на меня без страха.

Я не знала, любовь ли это. Слишком долго я называла любовью привычку, удовольствие, благодарность и союз. Но ни один мужчина до Марка не заставлял меня одновременно так отчаянно тянуться к нему и удерживать собственные руки. Если любовь начиналась с признания чужой свободы, значит, она уже случилась — раньше, чем я позволила себе произнести её имя.

Теперь я могла желать его без должностного запрета — и именно теперь могла потерять навсегда, поэтому слёзы хлынули снова.

Дверь переговорной открылась.

Я выпрямилась так быстро, что закружилась голова.

На пороге стояла моя помощница Лена. Увидев моё лицо, она замерла с папкой в руках.

— Марианна Андреевна...

— Пять минут.

Она молча закрыла дверь.

Я подошла к зеркальной панели, смыла с щёк следы туши влажной салфеткой, собрала волосы и нанесла новую помаду. Через несколько минут на меня снова смотрела госпожа Воронина — спокойная, собранная, недоступная.

Только глаза выдавали, что внутри неё что-то уже не подчиняется приказам.

Работа ждала.

К полудню служба безопасности прислала копию архива Марка. Доступ к его корпоративной учётной записи был закрыт, устройства изъяты, файлы помещены в отдельное хранилище. Ракитин приложил короткую записку:

«Материалы сотрудника Северова проверены. Данных, опровергающих заключение экспертизы, не обнаружено».

Слишком окончательная формулировка.

Я открывала папку за папкой. Коммерческие таблицы, протоколы, сверка банковских условий, отчёты по земле. Всё было выстроено с привычной точностью Марка. Ни одного лишнего документа, ни одной личной заметки.

Последним значился файл «Сверка_4».

Я открыла его.

Пустая таблица.

Сорок белых строк, серые границы ячеек и дата последнего изменения — ночь перед нашей поездкой в город.

Ракитин, вероятно, решил, что Марк удалил данные. Или сам очистил их прежде, чем передать архив.

Я почти закрыла файл, но заметила внизу тонкую полосу прокрутки. Она была сдвинута вправо.

Марк никогда не оставлял активную ячейку случайно.

Я потянула полосу дальше.

За пределами видимой области начиналась схема.

Не текст — стрелки, инициалы и даты. Марк не успел закончить её. Несколько ячеек были отмечены жёлтым, две — красным. От банка шла линия к юридической компании «Фортис». От неё — к посреднику с инициалами С. Р.

Сергей Ракитин.

Рядом стояли номера трёх телефонных соединений и адрес терминала, с которого в ночь загрузки четвёртой версии был подтверждён одноразовый код.

Терминал находился не в Венеции.

Он находился в петербургском офисе.

Я приблизила схему. В самой дальней ячейке Марк оставил короткую заметку:

«Ключ скопирован заранее. Искать физический носитель и человека, имевшего доступ к кабинету С. Р.»

У меня перехватило дыхание.

Марк нашёл направление ещё до того, как его обвинили. Не успел доказать. Возможно, понимал, что за ним наблюдают, поэтому спрятал схему там, где её не стал бы искать человек, привыкший видеть только то, что помещается на экране.

Я провела пальцем по инициалам С. Р.

Телефон завибрировал.

Олег.

— Я слушаю.

— Совет Бестужева собирается через час, — сказал он без приветствия. — Ракитин потребовал признать вашу компанию ненадёжным партнёром и заморозить проект.

— На каком основании?

— На основании того, что мужчина, отвечавший за вашу цифровую безопасность, подал заявление сразу после обнаружения подделки.

Я закрыла глаза.

Даже уход Марка они собирались использовать против него.

— Чего вы хотите, Олег?

— Чтобы вы впервые за сегодня не воевали одна. Я остановлю голосование.

— Какую цену назовёте?

В трубке стало тихо.

— Никакой, Марианна. Иногда мужчина защищает женщину не потому, что рассчитывает получить её в собственность.

Я посмотрела на пустое кресло напротив.

За одно утро двое мужчин по-разному напомнили мне: настоящая защита всегда оставляет право выбора.

Но один уже держал моё сердце, а другой протянул руку в минуту, когда я почти падала.

***

Хотите предложить героям место для романтической встречи, придумать необычное свидание, поделиться мыслями о сюжете или просто поддержать автора — ищите **Маргарита Айс на Boosty.** Возможно, именно ваша идея однажды появится на страницах истории.

**Я буду вас ждать.**

»

Олег остановил голосование за семь минут до начала.

Он не повышал голоса и не произносил красивых речей. Просто вошёл в зал совета своей компании, положил на стол папку и сообщил, что без его личного согласия ни один пункт инвестиционного соглашения не может быть пересмотрен.

Я наблюдала по закрытой видеосвязи.

За длинным столом сидели мужчины, привыкшие считать чужие слабости быстрее, чем проценты по кредиту. Ракитин находился справа от председателя. Он держался спокойно, но большой палец слишком часто тёр край массивного кольца.

— Господин Бестужев, — сказал председатель, — вы готовы рисковать проектом ради партнёра, внутри компании которого произошла утечка?

— Я готов рисковать проектом только ради проекта, — ответил Олег. — А вот вы предлагаете уничтожить его до окончания расследования, опираясь на версию человека, чьи действия тоже должны быть проверены.

Ракитин побледнел.

— Вы на что намекаете?

— Я никогда не намекаю, Сергей Павлович. Я формулирую.

Олег открыл папку.

Внутри лежало юридическое заключение: заморозка проекта до экспертизы автоматически освобождала банк от прежних обязательств и позволяла связанной компании выкупить часть земли по залоговой стоимости.

— Совпадение слишком выгодное, — продолжил он. — Поэтому до получения независимых результатов я накладываю вето на любые решения.

— Вы не можете один...

— Могу. Читайте устав внимательнее.

Он повернул голову к камере.

На мгновение мне показалось, что Олег смотрит прямо на меня.

Не торжествует. Не требует благодарности. Просто даёт понять: сегодня удар не пройдёт.

После заседания он позвонил.

— У вас есть сорок восемь часов, — сказал он. — Потом они соберутся снова.

— Мне хватит.

— Вы всегда так отвечаете, даже когда не уверены?

— Особенно когда не уверена.

Олег тихо рассмеялся.

Его смех неожиданно согрел меня. После ледяного утра, заявления Марка и пустоты, в которую превратился офис, простое мужское присутствие казалось почти спасением.

— Поужинайте со мной, — предложил он. — Без совета, без Ракитина и без договора.

Я посмотрела на схему Марка, открытую на экране.

— Где?

Олег назвал адрес квартиры на Петроградской стороне.

— Это приглашение домой?

— Это приглашение туда, где никто не сфотографирует, на кого вы смотрите.

Я должна была отказаться.

Вместо этого сказала:

— В десять.

До вечера я работала, почти не вставая. Служба безопасности отказывалась передавать журнал доступа к кабинету Ракитина. Юристы банка присылали безупречно вежливые письма. Лучиано звонил дважды, но я не ответила.

Марк не звонил.

Его молчание ощущалось сильнее любого сообщения.

В половине десятого я закрыла ноутбук и подошла к зеркалу. Волосы за день потеряли форму. Я распустила их, провела пальцами от корней до кончиков, чуть встряхнула и позволила тёмным прядям лечь на плечи. На губы нанесла красную помаду, потом стёрла её салфеткой и выбрала более мягкий, винный оттенок.

Платье было чёрным, закрытым спереди и почти обнажавшим спину.

Я долго смотрела на своё отражение.

Мне нравилась женщина в зеркале. Нравилась линия её плеч, высокая грудь под тонкой тканью, стройные ноги, которые каблуки делали ещё длиннее. Она не выглядела разбитой. Она выглядела женщиной, способной сама выбрать, кому сегодня позволено увидеть её слабость.

Олег открыл дверь без пиджака и галстука. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, волосы казались чуть влажными после душа. От него пахло кедром, чистой кожей и вином.

Он посмотрел на меня медленно, не скрывая удовольствия.

— Если это благодарность за заседание, я начинаю подозревать, что сделал недостаточно.

— Не портите вечер, Бестужев.

— Уже молчу.

Квартира занимала последний этаж старого дома. Высокие окна выходили на тёмную Неву, в стекле дрожали отражения мостов. В гостиной горели только торшер и несколько низких ламп; на столе стояли тарелки с сыром, виноградом, горячим хлебом и рыбой. Всё было приготовлено без демонстративной роскоши, но каждая вещь находилась на своём месте.

— Вы готовили? — спросила я.

— Я умею удивлять.

— Вы заказали.

— Я умею честно признаваться, когда меня разоблачили.

Мы ели у окна. Олег рассказывал о доме, который его дед проиграл в карты и потом двадцать лет пытался выкупить. Я впервые услышала, как он говорит о семье без иронии. В мягком свете его лицо теряло привычную жёсткость. У внешнего уголка глаза обнаружилась тонкая морщинка, на подбородке — маленький белый шрам.

— Откуда? — спросила я, коснувшись своего подбородка.

— В шестнадцать лет решил, что умею драться.

— И?

— Оказалось, другой мальчик тоже так думал.

Я рассмеялась.

Олег замолчал и смотрел, как я смеюсь. Не на губы — на всё лицо, словно хотел запомнить его именно таким.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто вы редко позволяете себе быть красивой без намерения кого-нибудь победить.

— А сейчас я красива?

— Сейчас вы опаснее обычного.

Я поставила бокал.

— Сегодня вы защитили меня.

— Сегодня я защитил наши общие деньги.

— Не лгите хотя бы дома.

Олег отвёл взгляд к реке.

— Хорошо. Я не позволил им добить вас в тот день, когда от вас ушёл человек, которого вы любите.

Слово ударило точно, но я не отвернулась.

— Вы многое замечаете.

— К сожалению.

— И всё равно пригласили меня.

— Потому что я тоже имею право на один вечер глупости.

Я встала.

Расстояние между нами составляло два шага. Олег не сократил его. Сидел, откинувшись на спинку стула, и ждал — так же, как когда-то ждал Марк, только без страха перед моей должностью.

Я подошла сама.

Положила ладонь ему на плечо, почувствовала под тонкой рубашкой тепло и силу. Олег поднял голову. В его глазах исчезла насмешка.

— Марианна, — сказал он тихо, — если вы хотите расплатиться со мной, не надо.

— Я не расплачиваюсь.

— Тогда что вы делаете?

Я провела пальцами по его щеке, задержалась на маленьком шраме.

— Дарю вам одну ночь.

Олег медленно втянул воздух, и под моей ладонью заметно напряглись мышцы его плеча.

— А утром?

— Утром ничего не изменится.

— Вы не полюбите меня?

— Нет.

— Не станете моей?

— Я никогда не стану ничьей.

Олег накрыл мою ладонь своей.

— И вы уверены, что хотите этого сейчас?

Я наклонилась и коснулась его губ.

— Да.

Первый поцелуй был медленным. Почти осторожным. Он словно давал мне время передумать, отступить, превратить всё в красивую ошибку. Я не отступила. Обхватила его за шею, приоткрыла губы и сама углубила поцелуй.

Тогда Олег перестал быть осторожным.

Он поднялся одним движением, притянул меня к себе и поцеловал так, будто всё его терпение держалось только на моём согласии. Ладонь легла на обнажённую спину, горячая, широкая. Пальцы скользнули вдоль позвоночника, задержались на талии. Я почувствовала его возбуждение сквозь одежду и прижалась сильнее.

Бокал на столе дрогнул.

Олег оторвался от моих губ.

— Последний раз спрашиваю.

— Если спросите ещё раз, я уйду.

Он улыбнулся.

— Вот теперь я вам верю.

Я расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки. Потом следующую. Под пальцами открывалась тёплая грудь, плотные мышцы, тёмная дорожка волос. Олег наблюдал за моими руками, но не помогал. Позволял мне самой определять скорость.

Я толкнула рубашку с его плеч.

— Ваша очередь, — сказала я.

Он развернул меня спиной к себе.

Его губы коснулись шеи. Поцелуй был мягким, почти нежным, а руки уже нашли скрытую молнию. Она медленно поползла вниз. Платье ослабло на груди, соскользнуло с плеч и тёмной волной упало к ногам.

Я осталась перед ночным окном в тонких трусиках и чулках.

В стекле отражались мы оба: моё светлое тело, распущенные волосы и высокий мужчина за спиной, чей открытый взгляд уже делал грудь мучительно чувствительной, хотя он ещё не успел прикоснуться.

— Какая вы, — прошептал Олег.

— Договаривайте.

— Невыносимая.

Он обхватил грудь ладонями. Большие пальцы провели по соскам, и я выгнулась, прижимаясь спиной к его груди. Поцелуи спустились от шеи к плечу. Олег ласкал меня без спешки, но в каждом движении чувствовалась сдерживаемая сила. Я накрыла его руки своими, заставляя сжимать крепче.

— Не берегите меня.

— Я и не собирался.

Он развернул меня, подхватил под бёдра и посадил на край стола. Тарелки звякнули; виноградная кисть скользнула на пол. Я засмеялась, но смех оборвался, когда Олег опустился передо мной на колени.

Его ладони раздвинули мои бёдра.

— Уже влажная, — сказал он, проводя пальцем по ткани белья.

— Не заставляйте меня ждать.

Он стянул трусики медленно, почти дразняще. Потом поцеловал внутреннюю сторону колена, выше, ещё выше. От тёплого дыхания кожа покрылась мурашками. Я опёрлась ладонями о стол, запрокинула голову и увидела над собой тёмное отражение люстры.

Первое прикосновение его языка заставило меня резко вдохнуть.

Олег держал мои бёдра уверенно, не позволяя закрыться, и ласкал так, словно хотел услышать каждый звук, который я обычно запрещала себе издавать. Я сжала пальцами край стола, пока наслаждение медленно сгущалось внизу живота, становясь всё требовательнее; когда его палец вошёл в меня, я уже была настолько мокрой, что движение оказалось лёгким и мучительно приятным.

— Олег...

Он не ответил.

Только усилил ласку.

Оргазм настиг меня резко. Тело выгнулось, бёдра дрогнули в его руках, из горла вырвался стон, слишком громкий для тихой квартиры. Несколько секунд я не видела ни реки, ни огней, ни мужчины перед собой — только горячую темноту, расходившуюся по телу быстрыми толчками.

Олег поднялся и поцеловал меня. Я ощутила на его губах вкус собственного наслаждения и ответила жадно, без стыда. Расстегнула ремень, провела рукой по твёрдой плоти под тканью.

Он закрыл глаза и на мгновение прижался лбом к моему.

— Вы даже благодарите как стихийное бедствие.

— Я ещё не закончила.

Мы дошли до спальни, оставляя за собой одежду. Белая рубашка осталась на спинке кресла, мои чулки — у двери, его ремень — посреди коридора.

В спальне пахло чистым бельём и прохладой из приоткрытого окна. Олег уложил меня на кровать, провёл ладонью от груди до живота и снова раздвинул мои ноги. Он лёг между ними, коснулся меня горячей обнажённой плотью, и от этого первого скольжения возбуждение вернулось почти сразу.

Он вошёл медленно, без преграды, давая мне привыкнуть к его жару и полноте. Я подняла бёдра навстречу и обхватила его талию ногами.

— Сильнее, — попросила я.

Олег подчинился.

Кровать глухо ударялась изголовьем о стену. Его тело двигалось во мне глубоко и ритмично, ладонь удерживала моё бедро, губы находили грудь, шею, рот; я царапала ногтями его спину, захлёбывалась короткими стонами и впервые за последние дни позволяла себе не помнить ни совета, ни подделки, ни заявления на столе.

Это был просто секс — жаркий, щедрый, взрослый, без обещаний и без будущего.

Олег перевернулся, увлекая меня сверху. Я выпрямилась, отбросила волосы назад и начала двигаться сама. Его руки легли на мои бёдра, но не направляли — только следовали. Мне нравилось видеть, как исчезает его привычный контроль, как темнеют глаза, как напрягается рот, когда я ускоряю ритм.

— Марианна...

На этот раз моё имя прозвучало не как обращение и не как просьба.

Я наклонилась к нему, прижалась грудью и почувствовала, как новый оргазм поднимается из самой глубины. Олег провёл пальцами между нашими телами, нашёл чувствительную точку, и всё внутри меня сжалось вокруг него. Я вскрикнула, уткнувшись губами в его плечо. Он удержал меня, сделал ещё несколько сильных движений и замер, тяжело выдыхая моё имя.

Потом мы лежали молча.

За окном по чёрной воде тянулась дорожка лунного света. Олег гладил мои волосы, медленно пропуская пряди между пальцами. Его дыхание постепенно становилось ровным.

Мне было хорошо.

Тело насытилось лаской, расслабилось, стало тёплым и тяжёлым. Я была благодарна Олегу — за защиту, за его честное желание, за то, что он не попытался превратить моё «да» в обещание на завтра.

Но воображение оставалось тревожно пустым.

И стоило закрыть глаза, как в этой пустоте возникла не дерзкая улыбка Олега.

Рука без часов.

Светлые глаза.

Спокойный голос Марка: «Тогда я всё равно ушёл бы».

От одной мысли о нём где-то глубоко снова шевельнулось желание — не сытое и телесное, а беспокойное, почти болезненное. Олег подарил мне наслаждение. Марк будоражил само воображение, заставляя хотеть того, чего у нас ещё никогда не было.

— Вы опять не здесь, — тихо сказал Олег.

Я открыла глаза.

Он не спал.

— Простите.

— Не надо. Вы предупреждали.

Он поцеловал меня в висок и отвернулся к окну.

Утром на кухне пахло крепким кофе. Я надела его рубашку; подол едва прикрывал бёдра, рукава пришлось подвернуть. Олег стоял у окна в брюках, босой, с телефоном в руке.

— Машина будет через двадцать минут, — сказал он.

— Я могу вызвать свою.

— Знаю.

На столе рядом с чашкой лежала папка с логотипом банка. Она была повёрнута ко мне и лежала слишком заметно, чтобы оказаться здесь случайно.

Я узнала её сразу.

— Откуда это у вас?

— Я должен был показать её раньше, — сказал Олег. — После этой ночи продолжать молчать было бы подлостью.

Я открыла папку.

Внутри находился прогноз отказа в финансировании, датированный двумя месяцами ранее. На полях стояли пометки Олега. Он знал, что банк собирается изменить условия, ещё до наших переговоров.

— Вы знали о готовящемся отказе ещё до начала наших переговоров.

— О риске отказа. Не о поддельной версии.

— И молчали.

— Я рассчитывал использовать давление банка, чтобы снизить цену вашего участия и увеличить свою долю.

Тепло прошедшей ночи исчезло с кожи.

Я медленно застегнула верхнюю пуговицу его рубашки.

— Вы защищали меня вчера, потому что до этого сами помогли загнать в угол?

Олег подошёл ближе.

— Вначале это была сделка. Потом появилась подделка. Потом появился Ракитин. И появилась вы.

— Я была с самого начала.

— Нет, — сказал он тихо. — Сначала было имя в договоре. Женщину я увидел позже.

Я сняла его рубашку и надела своё платье, не попросив выйти.

После всего, что произошло ночью, нагота уже не имела значения.

— Я подарила вам одну ночь, Олег. Не право что-либо от меня скрывать.

— Я знаю.

— Тогда запомните её именно такой. Второй не будет.

Он не попытался удержать меня.

Только поднял с пола мой чулок и протянул его с горькой улыбкой.

— Я никогда не рассчитывал на второй подарок.

Я ушла, унося с собой удовольствие, благодарность и новое доказательство того, что даже мужчины, способные меня защитить, всё равно пытались однажды меня просчитать.

***

Если после этой главы Вам хочется ещё немного побыть со мной — ищите **Маргарита Айс на Boosty**.