# Глава 1. Чужое имя

Прошлой ночью Лучиано держал меня за бёдра, пока я медленно двигалась на нём. За окнами венецианского дома шумел дождь, простыни сбились к краю кровати, а его пальцы впивались в мою кожу ровно настолько сильно, как мне нравилось.

Я любила мужские руки. Любила момент, когда сдержанность ломалась и мужчина переставал скрывать, как сильно меня хочет. В такие минуты я не стеснялась ни своего тела, ни голоса, ни жадности до ласки.

Лучиано приподнялся и прижался губами к моей груди. Я запустила пальцы в его тёмные волосы и выгнулась навстречу. Он знал меня слишком хорошо: где задержаться, когда замедлиться, как заставить просить — и как не дать мне спрятаться за привычной насмешкой.

— Открой глаза, — хрипло сказал он.

Я открыла.

В его взгляде было слишком много огня и слишком мало привычного веселья.

— Кого ты видишь, когда закрываешь их, Марианна?

— Ревнуешь?

Лучиано замер. Ладонь на моём бедре стала жёстче.

— Я не люблю делить женщину, которая сейчас в моей постели.

— Тогда сделай так, чтобы я ни о ком другом не думала.

Он перевернул меня на спину, но прежде чем снова коснуться, остановился.

— Скажи, если хочешь, чтобы я прекратил.

Я обвила его талию ногами и притянула ближе.

— Только попробуй.

Лучиано поцеловал меня — глубоко, почти сердито. В каждом движении чувствовалась ревность, которую он не хотел признавать. Я принимала её вместе с его жаром, отвечала так же открыто и требовательно, пока спальня, дождь и завтрашний перелёт не исчезли, оставив только наши сбившиеся вдохи.

Когда напряжение наконец отпустило, он не отстранился. Прижал меня к себе и провёл большим пальцем по следу собственного поцелуя на моей шее.

— Ты хочешь его, — сказал Лучиано.

Это прозвучало не как шутка. И даже не как вопрос.

— А ты всё-таки ревнуешь.

— Я предпочитаю женщин, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Не знаю, как твой помощник смотрит на тебя. Хуже другое: я вижу, как ты смотришь на него.

Лучиано говорил о Марке.

И был прав.

Марк нравился мне сильнее, чем следовало.

Светлые волосы, которые он безуспешно пытался удерживать в порядке. Серые глаза. Мягкий рот, слишком чувственный для человека, составлявшего протоколы совещаний. Длинные пальцы, быстрые и аккуратные, — ими он печатал, перелистывал контракты и поправлял очки, когда уставал.

И вся деловая атрибутика: белые рубашки, тёмные брюки, узкие галстуки, тонкие часы без единого украшения, планшет, который Марк всегда держал перед собой, словно щит.

Всё в нём говорило: работа.

И я не знала, есть ли за этой безупречной сдержанностью хоть что-нибудь ещё.

Иногда я подходила ближе, чтобы посмотреть документ через его плечо, и вместо цифр следила за тем, как светлая прядь падает ему на лоб. Марк спокойно перелистывал страницы, объяснял правки и ни разу не давал мне повода решить, что замечает мой интерес.

Однажды он случайно назвал меня Марианной, тут же поправился и до конца дня обращался исключительно «госпожа Воронина». Я потом слишком долго вспоминала, как прозвучало моё имя в его голосе, и злилась на себя за это почти девичье волнение.

— Умный у тебя помощник, — произнёс Лучиано.

— Очень.

— Надёжный?

— Безупречно.

— И милый.

Я повернула к нему голову.

— Это уже не деловое качество.

— Вот и я о том же, "mia bella".

Он сказал это спокойно, но я слишком хорошо знала Лучиано. Спокойствие появлялось у него именно тогда, когда внутри начинала закипать ревность.

— Ты его изучал?

— Мне хватило двух встреч. Он заранее знает, когда тебе понадобится кофе. Помнит, какие духи ты не переносишь. Смотрит на дверь, пока ты разговариваешь, и на тебя, когда думает, что никто не видит.

— Наблюдательный.

— Ревнивый, — поправила я.

— Итальянец.

— Не сваливай недостатки характера на родину.

Лучиано улыбнулся, однако взгляд остался тёмным.

Я сидела перед ним на смятых простынях. На мне оставалась короткая шёлковая сорочка цвета тёмного вина — тонкая, почти невесомая, с чёрным кружевом по краю. Одна бретель соскользнула с плеча. Ткань мягко облегала грудь, подчёркивала талию и собиралась складками на округлых бёдрах.

Лучиано провёл пальцем по упавшей бретели, не спеша возвращать её на место.

— Он видел тебя в этом?

— Марк видел меня в костюмах, пальто и дурном настроении.

— И всё равно смотрит так, будто под каждым костюмом представляет именно это.

Его палец скользнул ниже — по кружевному краю, по шёлку, натянувшемуся на груди. Я вдохнула глубже. Лучиано заметил и едва заметно усмехнулся.

— Тебе нравится, когда я ревную.

— Мне нравится, когда ты перестаёшь притворяться равнодушным.

— Я никогда не был к тебе равнодушен.

— Но очень старался выглядеть именно так.

Он наклонился и поцеловал моё плечо. Затем ещё раз — ближе к шее. Его губы двигались медленно, будто он намеревался стереть саму мысль о другом мужчине. Я запрокинула голову, открывая ему больше, и почувствовала улыбку на своей коже.

— Вот за это я тебя и не люблю, — прошептал он.

— За что?

— Ты всегда знаешь, чего хочешь.

— Разве это плохо?

— Плохо, когда ты хочешь не только меня.

Лучиано уложил меня на спину. Шёлк прохладно скользнул по животу, а его ладонь легла на талию, словно проверяя изгиб, который он и без того знал наизусть. Он провёл по боку, задержался на бедре и медленно поднялся обратно. Ни одного случайного движения. Ни одной ласки, которая не заставляла бы ждать следующую.

Моё тело всегда охотно отвечало на прикосновения. Я любила это в себе — способность не прятать удовольствие, не сдерживать дрожь, не делать вид, будто нежность значит меньше, чем значит на самом деле.

— Лучиано...

— Что, "tesoro"?

— Ты прекрасно знаешь.

— Хочу услышать.

Я поймала его за ворот рубашки и потянула к себе.

— Поцелуй меня так, чтобы я забыла собственное имя.

Он выполнил просьбу с почти оскорбительной точностью.

Поцелуй был долгим, горячим и терпеливым. Лучиано целовал меня, пока я не перестала различать шум дождя и собственное дыхание. Его ладонь скользнула под край сорочки, согревая кожу. Он коснулся внутренней стороны бедра, но остановился прежде, чем я успела податься навстречу.

— Издеваешься?

— Стараюсь быть изощрённым.

— Стараешься наказать меня за Марка.

На этот раз он не улыбнулся.

— Я хочу, чтобы сегодня ночью ты произносила только моё имя.

— Тогда тебе придётся постараться.

Его глаза вспыхнули.

— Ты уверена, что хочешь бросать мне такой вызов?

Вместо ответа я подняла руки, позволяя ему снять сорочку. Шёлк прошелестел по коже и упал рядом с кроватью. Лучиано на мгновение замер, разглядывая меня — изгиб груди, линию живота, бёдра, к которым его руки вернулись почти сразу.

В его взгляде не было вежливости. Только восхищение, желание и ревность, от которой воздух между нами становился горячее.

— "Dio, Marianna..." — выдохнул он.

— Кажется, ты собирался заставить меня говорить.

— Передумал. Теперь хочу слушать.

Он целовал меня медленно, спускаясь от ключиц к животу, задерживаясь там, где кожа становилась особенно чувствительной. Кружево последнего белья он не снял сразу — провёл по нему пальцами, заставляя меня выгнуться, потом коснулся губами через тонкую ткань. Я запустила пальцы в его волосы и больше не пыталась скрыть ни дыхание, ни тихий стон.

Лучиано поднял голову.

— Кого ты хочешь?

Я могла подразнить его. Обычно именно так и поступала. Но сейчас его ревность была слишком настоящей, а моя нежность к нему — слишком тёплой.

— Тебя.

— Скажи имя.

— Лучиано.

Он прикрыл глаза, словно одно это слово доставило ему удовольствие. Потом избавил меня от кружева и вернулся к ласкам — уже без прежнего терпения, но всё ещё внимательно, прислушиваясь к каждому движению моего тела.

Когда он снова оказался надо мной, я сама притянула его ближе. На этот раз между нами не осталось ни ткани, ни шуток, ни безопасного расстояния. Лучиано вошёл в меня медленно, не отрывая взгляда от моего лица.

Я обхватила его ногами.

— Только я? — спросил он сквозь неровный вдох.

Я провела ладонью по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами.

— Сейчас — только ты.

Это было не то обещание, которого он хотел. Но Лучиано знал: я не принадлежала никому и не раздавала красивой лжи даже в постели.

Он принял мой ответ таким, каким я его дала. Поцеловал меня и начал двигаться — сначала медленно, растягивая каждое мгновение, потом глубже и настойчивее. Ревность делала его требовательным, но не невнимательным. Он знал, когда замедлиться, где коснуться, как удержать меня на самой границе и не позволить отступить от нарастающего удовольствия.

Я отвечала ему без стеснения. Вцепилась пальцами в его плечи, подалась навстречу, произнесла его имя — сначала тихо, потом громче. Лучиано ловил каждый звук губами, словно действительно хотел оставить в этой комнате только себя.

Когда наслаждение накрыло меня, я прижалась к нему всем телом. На несколько ослепительных секунд исчезли Марк, перелёт, Петербург и всё, что ждало утром. Остался только Лучиано — его руки, его сорвавшееся дыхание и моё имя, произнесённое по-итальянски мягко, почти нежно.

Потом мы лежали рядом. Его ладонь осталась на моём бедре, а моя голова — у него на плече. Он медленно перебирал мои волосы, но я чувствовала: ревность никуда не исчезла.

Лучиано продолжал перебирать мои волосы, но его рука постепенно замедлилась.

— Ты уже не здесь, — произнёс он.

— Я лежу рядом с тобой.

— Твоё тело — да.

Я подняла голову. В его лице не осталось ни насмешки, ни торжества мужчины, который только что получил желаемое. Лучиано смотрел на меня так, словно впервые понял: удержать в объятиях — ещё не значит удержать рядом.

— Не придумывай драму.

— Это не драма, Марианна. Это тот мальчишка.

— Его зовут Марк.

На скулах Лучиано проступило напряжение.

— Вот видишь. Стоило мне назвать его мальчишкой, и ты сразу бросилась защищать.

— Я всего лишь поправила тебя.

— Нет. Ты снова выбрала его сторону.

Я хотела отшутиться, но Лучиано уже отвёл взгляд. Его ладонь по-прежнему лежала на моём бедре, однако прикосновение стало почти осторожным — будто он чувствовал, как я ускользаю, и боялся сжать пальцы слишком сильно.

— Ты его не любишь, — сказала я.

— Я не обязан его любить. Мне достаточно видеть, что между вами происходит.

— Между нами ничего нет.

— Пока нет, — тихо ответил он. — Но ты хочешь этого мальчишку. Можешь спорить со мной всю ночь, и всё равно будешь хотеть.

Утром Лучиано снова стал моим другом.

Он сварил кофе, застегнул рубашку и проверил, не забыла ли я паспорт. Мы говорили о погоде, перелёте и встречах в Петербурге. Не говорили о его ревности, о моём молчании и о том, почему на прощание он поцеловал меня не в губы, а в висок.

У двери Лучиано забрал у меня чемодан.

— Я сам отнесу вниз.

— Не обязательно.

— Знаю.

Он взялся за ручку, но не тронулся с места.

— Ты хочешь этого мальчишку, Марианна.

— Ты уже говорил.

— И повторю ещё раз, пока ты не перестанешь лгать хотя бы себе.

На рейсе Венеция — Петербург я вспоминала его тяжесть, тёплые руки и последний взгляд у дверей. Но сильнее всего в памяти звучала фраза, которую Лучиано твердил с упрямством ревнивого мужчины:

"Ты хочешь этого мальчишку."