# Глава 5. Четвёртая версия

Я убрала руку с карты прежде, чем Олег успел проследить за моим взглядом до мостика. Поспешность выдал тонкий браслет: он звякнул о край стола, а непослушная прядь скользнула по щеке.

Я неторопливо заправила её за ухо, словно именно ради этого и подняла руку, и заставила дыхание стать ровнее.

— Я проверяю границы участка.

— Для этого обычно не бледнеют.

Он произнёс это почти ласково. Прищурился, но улыбка уже пряталась в уголке его рта.

— Обычно партнёры не обсуждают цвет моего лица вместо условий договора.

Олег чуть улыбнулся, признавая удар, и перевёл внимание на документы. Его пальцы лениво прошлись по краю страницы; холодно блеснула запонка, и в этом спокойном жесте чувствовалась привычка человека, уверенного, что рано или поздно ему всё расскажут.

Марк не посмотрел на меня. Он сидел чуть в стороне, собранный, опустив взгляд к раскрытой папке. Большой палец сдавил ручку так, что на костяшке проступила белая полоска.

Именно эта деликатность выдала, что он заметил больше Олега.

Другой человек непременно потребовал бы объяснений.

Марк оставлял мне право на тайну даже тогда, когда тайна мешала работе. От этой молчаливой бережности стало труднее дышать, чем от прямого вопроса Олега.

— Что будет с объектами внутри красной зоны? — спросила я.

— Полная расчистка, — ответил Олег. — Школа давно закрыта, парк запущен, мост признан аварийным.

На карте это выглядело рационально: несколько старых строений, бесполезная зелёная зона и тонкая линия воды.

В моей памяти эта часть города оставалась живой. Я медленно вдохнула, и вместе с прохладным воздухом ресторана мне почудился запах нагретых досок, речной сырости и сирени. Будто снова дрогнули высокие школьные окна, выпуская во двор гул голосов и торопливый звонок. Весной там пахло мокрым мелом и молодой листвой, осенью — яблоками, холодным железом ограды и прелыми листьями, которые ветер собирал у крыльца в золотистые россыпи. Солнечные полосы лежали на старых ступенях, тополиный пух цеплялся за сетку забора, а после дождя в выбоинах асфальта долго держалось перевёрнутое небо.

Под мостиком шумела речка, неглубокая, быстрая, с янтарными бликами на песчаном дне. Потемневшие доски тихо отзывались на каждый шаг, перила хранили шероховатость старого дерева и дневное тепло. В сирени пряталась скамья, почти невидимая за тяжёлыми лиловыми кистями; на ней после дождя блестели крупные капли, а в жару кружились солнечные пылинки. Узкая дорожка вела мимо школы, то исчезая под листвой, то снова показываясь у самой воды. Мне вспомнились быстрые шаги за спиной, приглушённый смех и мгновение тишины на середине мостика — обрывки без лиц и объяснений, но такие ясные, словно всё случилось вчера.

И вдруг среди этих обрывков проступил далёкий облик.

Не лицо — оно расплылось за годами, — а тонкая линия плеч, тёмный силуэт на фоне воды, наклон головы перед поцелуем. Мы тогда уже были взрослыми, хотя ещё не умели вести себя как взрослые. Он ждал моего первого движения и смотрел так, будто от него зависела вся его жизнь.

Память вернула прикосновения раньше слов.

Его ладонь на моей талии. Пальцы, нерешительно скользнувшие под волосы. Горячее дыхание у виска. Первый поцелуй — осторожный лишь вначале, а потом жадный, долгий, заставивший меня прижаться к нему всем телом и забыть о речке, ночи и дороге домой.

Я прикрыла глаза.

На мгновение ресторан исчез. Под ногами снова пружинили тёплые доски, спина помнила шероховатость перил, кожа — поцелуй у ключицы.

Дыхание сбилось. Не от одного желания — от доверия, с которым я когда-то позволяла другому человеку подходить так близко. Тело сохранило его лучше, чем лицо.

Я впилась ногтем в ладонь и открыла глаза. Холодное стекло бокала вернуло меня за стол; я сделала глоток и поставила его на скатерть аккуратнее, чем требовалось.

Марк смотрел на меня.

Не в документы — прямо в лицо. Его брови сошлись, во взгляде появилась настороженная забота. Он видел румянец на моих щеках и мою хватку на бокале.

Мне показалось, что Марк способен прочитать всё: далёкий мостик, чужие руки, цену этого места. Я выпрямила спину и расправила салфетку на коленях.

Пусть решит, что меня расстроила судьба школы.

— Кто проводил оценку культурной и общественной ценности? — спросил Марк, опуская глаза к документам.

Он дал мне возможность спрятаться за деловым разговором — и, кажется, действительно не понял, от чего именно спасал.

— Наш подрядчик.

— В приложениях нет его заключения.

— Значит, оно не относится к финансовой части.

— Если изменение проекта потребует общественных слушаний, это повлияет и на сроки, и на финансирование.

Марк говорил спокойно и смотрел только в документы. Свет падал на его лицо сбоку, подчёркивая прямую линию носа и твёрдый изгиб губ. Когда Олег откинулся на спинку стула и откровенно посмотрел на меня, кончик ручки Марка замер над строкой.

Он защищал не мои воспоминания, о которых ничего не знал, а точность сделки.

И всё же благодарность оказалась такой тёплой, что мне пришлось опустить глаза. Я коснулась волос у виска, поправляя и без того гладкую прядь, и увидела своё отражение в тёмном стекле: тонкая шея, порозовевшие щёки, блеск глаз, который деловая выдержка скрывала хуже обычного.

Олег заметил и это. Его взгляд на секунду задержался на моих пальцах, потом скользнул к лицу. Я выпрямилась и чуть отвела плечи назад, позволив ткани жакета мягче обрисовать фигуру. Если уж двое мужчин решили наблюдать за мной, я не собиралась выглядеть застигнутой врасплох.

— Я пришлю заключение утром, — сказал он. — Хотя сомневаюсь, что жители станут защищать заброшенную школу.

— Не решайте за людей, чего они не станут защищать.

— Вы говорите как человек, который уже выбрал сторону.

— Я всегда выбираю свою.

Я сказала это с лёгкой улыбкой и подняла подбородок. Олег прищурился, словно приглашение услышал даже там, где его не было. Марк перевернул страницу; угол листа смялся под его пальцами.

Я давно отучилась ждать разрешения быть собой.

И не собиралась отказываться от этого ради чьей-либо уверенности.

До конца ужина я обсуждала только цифры. Олег продолжал флиртовать, Марк — прятать короткие взгляды в документах. Ни тот ни другой не получил от меня ни одной лишней уступки.

Олег несколько раз пытался вернуть разговор к городу, но я отвечала вопросами о прибыли, сроках и ответственности сторон. Он флиртовал без слов: откидывался назад, лениво касался подбородка, улыбался прежде, чем я заканчивала фразу. Марк не позволял себе ничего подобного. Лишь тонкая жилка у него на виске билась чуть заметнее, когда Олег обращался ко мне по имени.

Марк вносил пометки и ни разу не назвал меня Марианной. Его сдержанность не давала доказательств — только причины продолжать наблюдать.

Когда мы поднялись на этаж, часы показывали почти полночь. Зеркальная стена лифта вернула мне усталое лицо, растрепавшиеся волосы и блеск глаз, который не имел отношения к переговорам.

Я глубоко вдохнула, возвращая себе выражение госпожи Ворониной.

Олег остался внизу, пообещав прислать оценку и альтернативную схему участка.

Перед соседними номерами Марк передал мне папку. Наши пальцы не соприкоснулись, но он задержал её на долю секунды дольше, чем требовалось. Потом поднял глаза; под ними легла усталая тень.

— Я сверю электронные версии и утром подготовлю список расхождений.

— Вы устали.

— Это не повлияет на результат.

Он говорил так, словно усталость была всего лишь ещё одной цифрой, которую можно не учитывать. Но ворот рубашки уже не прилегал к шее так строго, как утром, а на лоб упала светлая прядь. Мне неожиданно захотелось протянуть руку и поправить её.

Вместо этого я поправила собственные волосы.

Я знала, что это неправда, но спорить не стала.

— Работайте из своего номера, — сказала я. — Если обнаружите что-нибудь существенное, позвоните.

— Конечно, госпожа Воронина.

На слове «госпожа» его губы дрогнули. Он тут же опустил взгляд к карточке, будто опасался, что я прочту в его лице больше, чем он намеревался показать.

Мы одновременно приложили карты к соседним дверям.

На секунду я услышала только два коротких сигнала и собственное сердце. Я задержала дыхание; Марк тоже замер, положив ладонь на дверную ручку. Между нами оставалось меньше шага, и тишина гостиничного коридора вдруг стала личной.

Запертая внутренняя дверь разделяла наши спальни тоньше стены и надёжнее любой клятвы.

Через сорок минут Марк позвонил.

К этому времени я сняла жакет и распустила волосы. Они тёплой тяжестью лежали на спине, несколько прядей щекотали ключицы. Услышав его голос, я невольно задержала пальцы у горла и только потом ответила.

— Простите за поздний звонок. Я нашёл ещё одну версию третьего приложения.

— У нас было три.

— Теперь четыре. Последняя загружена вчера в девятнадцать двенадцать, когда мы ещё были в Венеции.

Я открыла ноутбук и приняла файл. Пока он загружался, я ходила по комнате босиком, собирая волосы на затылке и снова отпуская их. Дышать спокойно не получалось: воздух входил короткими глотками, словно тело раньше рассудка поняло, что за соседней дверью Марк нашёл не ошибку, а угрозу.

Внешне документ не отличался от согласованного: тот же номер, дата, подписи и таблица платежей.

Марк назвал страницу и пункт.

Если финансирование не поступало в течение семидесяти двух часов после подписания, мой российский актив переходил под внешнее управление.

Под условием стояла моя электронная подпись.

— Я этого не подписывала.

Голос прозвучал твёрдо, хотя пальцы, лежавшие на клавиатуре, похолодели. На экране отражалось моё лицо — побледневшее, с широко раскрытыми глазами и прядью, прилипшей к влажному виску.

— Знаю. В предыдущих версиях пункта нет.

— Чей ключ использовали для загрузки?

На линии повисла короткая пауза. Я услышала его глубокий вдох. Наверное, он провёл ладонью по лицу или сжал переносицу, как делал всегда, когда боялся ошибиться.

И впервые голос Марка утратил привычную ровность.

— Мой, госпожа Воронина.