ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

В гараже автосервиса из угла доносилось навязчивое гудение старого холодильника, где хранилось дешёвое пиво. Димон снова оказался в знакомой ему атмосфере своего маленького царства, которое вдруг дало трещину.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и нервно перекатывал в пальцах смартфон. Экран то загорался, то гас, отражая его надменное лицо. Он был удалён из чата «Эксклюзивный отдых» без объяснений, как выброшенный мусор. 

Все попытки дозвониться до Лопина упирались в глухую стену. Его номер не отвечал, а секретарша вежливо сообщала: «Виктор Юрьевич очень занят. Он вам перезвонит». 

Что-то произошло. Что-то серьёзное. 

И Димон каждой клеткой своего изворотливого естества, чувствовал, что за этим стоял один человек. Санёк. Этот долбанный щенок, возомнивший себя героем.

И странное дело: мысль об этом не приводила его в бешенство. Наоборот. Теперь его месть, которую он и так планировал, обрела философский смысл. Он уничтожит их. Раздавит и Саню, и его мать. Морально. Окончательно и навсегда. 

Вытопчет в них всё человеческое, оставив лишь две пустые оболочки. И от этой мысли по его спине разлилась приятная дрожь предвкушения. Ненавижу. Пронеслось в голове.

Напротив него, под светом люминесцентных ламп, стояли трое. Его правая рука, молчаливый и непроницаемый Стас; хамоватый Макс, с вечной, кривой усмешкой на губах; и безучастный, отстранённый Кирилл.

— Собирайте всех пацанов, — сказал Димон спокойно и деловито, но пацаны, стоявшие перед ним, почувствовали в нём напряжение. — Кого сможете. С нашего района и соседних. Не гоняйтесь за качеством, нужно количество. 

Он сделал паузу. Обвёл их взглядом. Проверил, доходит ли. 

— Макс, — продолжил Димон, — помнишь, ты говорил, что какие-то твои пацаны готовы заплатить, чтобы поебаться с королевой. 

Макс кивнул, потирая руки.

— Так вот, скажи, что теперь бесплатно можно. Сегодня вечером. Будем выставлять тёлку на круг. Сбор на старом пляже в 20.00.

Стас, чьё лицо, как всегда, ничего не выражало, лишь молча кивнул. Его задача была исполнять, а не мыслить или задавать вопросы. Макс хищно заулыбался и что-то буркнул в знак согласия. Кирилл поморщился, будто почувствовал неприятный запах.

— Речь об Анжелике? — спросил он, уже зная ответ, но почему-то надеясь ошибиться. Он не хотел верить, что Димон зайдёт так далеко. 

Даже для Димона это было слишком.

— О ней, — отрезал Димон, не глядя на него.

— Бля, Димон... — Кирилл с нервозностью провёл рукой по своим коротко стриженым волосам. — Чего ты так доебался именно до неё? До этой одной? — Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил. — Там же других полно. Чего ты её так... ненавидишь? Что она тебе такого сделала?

Вопрос, который напрашивался уже не первый день, наконец был задан вслух. Но вместо привычной вспышки злости, лицо Димона неожиданно прояснилось. 

Он поднялся и подошёл к заляпанному мухами окошку, за которым был виден равнодушный город. Посмотрел на своё отражение в стекле, на этого хищного, красивого ублюдка, каким он себя видел.

— Посмотри на неё, — начал он со странной проповеднической интонацией. — Она мажорка. Родилась и выросла в той самой хате, где всё есть. Серебряная ложка во рту с пелёнок. 

Она никогда не знала, что значит пахать с утра до ночи за копейки, гнуть спину и унижаться перед каким-нибудь усатым мудаком, который считает себя богом. 

Она олицетворение того самого мира, который я ненавижу всеми фибрами души. Мира, где всё даётся просто так. По праву рождения. Работу, квартиру, уважение: всё папочка-директор организовал. А я? 

Он резко обернулся от окна, и на его лице отразился огонь многолетней обиды. 

— Я с шестнадцати лет в этом мазуте, под днищами чужих, вонючих тачек. Этот сервис? — он резким жестом обвёл гараж как будто хотел, чтобы Кирилл увидел то, что видел он. Грязь, масло, ржавчину и старые покрышки,   разбросанные по полу. 

— Я здесь с самого его основания, когда тут ещё стены были из фанеры, батрачу. Спасибо хозяину, взял в подмастерья. Всё, что у меня есть, досталось мне кровью и потом. Каждая копейка.

Он замолчал. Сжал кулаки. С сожалением посмотрел на свои мозолистые руки, которые никогда не держали серебряной ложки.

— И знаешь, что самое интересное? — он горько усмехнулся. — Я в этот их гребанный мир так хочу, что аж пердеть хочется! Хочу их комфорт, уверенность, их чистые рубашки. Но они меня никогда не примут. Я для них грязь.

Он снова замолчал. Отвернулся к окну. Кирилл, стоявший за его спиной, невольно поёжился. Он много раз слышал от него нечто подобное. Но никогда Димон не говорил с такой силой.

— Так вот... — Димон снова заговорил, на этот раз тихо и проникновенно. — Унизить её, для меня значит плюнуть в лицо всему этому несправедливому миру. Понимаешь? 

Взять их принцессу, их эталон чистоты и красоты, и сделать своей общей шлюхой. Заставить её ползать на коленях и просить об этом. Это лучше и слаще любой мести. Это справедливость.

Кирилл слушал, и на его лице боролись понимание и подкатывающее к горлу отвращение. В словах Димона была своя уродливая, но пугающе искренняя логика.

— Но... ты же сейчас вроде неплохо живёшь, — осторожно заметил он, боясь, что любое неверное слово может вызвать взрыв. — У тебя дом свой, тачки... Не хуже их.

— Дом? — Димон ядовито рассмеялся. — Этот дом мне бабка старая, царство ей небесное, оставила, помирая. А родаки мои... — он махнул рукой, будто отгоняя муху. — Алкаши конченные. Я с ними лет десять не общаюсь, и слава богу. 

Тачки? Все эти мои «тачки» из автосервиса, клиентские, на время беру. Внедорожник, опять таки хозяин автосервиса дает погонять. Своего, по-настоящему своего, у меня по сути ничего и нет. 

Всё, чего я добился, я выгрыз, выцарапал, вырвал зубами. Сам. Так что не гони мне тут, Кирилл, про «неплохо живу». 

Ты со мной или нет?

Вопрос повис ультиматумом. Кирилл посмотрел на неподвижного Стаса и мерзкого Макса, а потом встретился с требовательным взглядом Димона. 

Он был частью этой системы, и выйти из неё сейчас, в одиночку, было страшнее, чем остаться и плыть по течению, даже если это течение вело в трясину.

— Конечно, с тобой, — шёпотом выдавил он, опуская взгляд.

Димон подошёл к нему вплотную и с силой ударил его своей рукой по раскрытой ладони. Это был уличный жест, скрепляющий сделку.

— Тогда до вечера. Жду вас с пацанами. На том самом пляже. Там, где всё и началось.

Они разошлись, не прощаясь. Стас и Макс молча растворились за дверью. Кирилл вышел на улицу последним. Он толкнул дверь и шагнул в душное утро. 

Воздух был горячим и плотным. Он ударил его в лицо и Кирилл зашёлся сухим кашлем. Он кашлял, согнувшись, и старался не встречаться глазами с собственным отражением в заляпанных грязью гаражных окнах.

А Димон остался стоять посреди своего царства. Среди запахов бензина, металла и двигателей. Его месть целому миру была идеальна. Оставался последний, решающий акт. И он знал, что сыграет его безупречно.

***

В зале было душно, но привычно. В углу, кто-то с глухим стуком ронял штангу. Небольшая группа парней занималась кардио тренировками. 

Саня с Глебычем отрабатывали удары. Саня стоял в ринге и бил Глебыча по лапам. Руки работали чётко, доводя каждый жест до автоматизма. Глебыч стоял напротив и командным голосом отдавал приказы.

— Правой, левой. Двойка, — говорил он, и Саня в то же мгновение наносил нужный удар. Реакция включалась раньше, чем он успевал подумать. От каждого удара ладони Глебыча вздрагивали, отлетали в сторону и тут же возвращались на место.

— Хорошо, — сказал Глебыч, не меняя интонации. — Давай ещё быстрее. Следи за ногами.

Саня сделал шаг вперёд, перенеся вес, и снова ударил. В груди всё горело, но он не чувствовал усталости. Саня был в своей стихии.

Из общей группы отделился старый противник Сани. Дэн. Он стоял у канатов и смотрел на Саню с тем же вызовом, что в их первую встречу.

С момента, как он проиграл Сане, прошло уже много времени. То поражение сильно повлияло на него. Он стал тренироваться усерднее и теперь выносил в спаррингах всех, кто выходил против него.

— Слышь, Глебыч, — крикнул он через ринг, и голос его перекрыл гул зала. — Когда уже ты мне реванш дашь с твоим чемпионом?

Глебыч остановился, кивнув Сане, давая понять, что пора сделать перерыв. Он опустил лапы и повернулся к Дэну.

— А что ты у меня спрашиваешь? — сказал Глебыч, вытирая со лба пот. — Спрашивай у чемпиона, готов ли он дать тебе реванш.

Дэн перевёл взгляд на Саню. В его глазах горело желание доказать, что прошлое поражение было случайностью. Он оттолкнулся от канатов и подошёл ближе.

— Ну что, чемпион. — Усмехнулся он. — Готов? Только не простой спарринг, а полный контакт. Как тогда. В этот раз ты так просто меня не поймаешь.

— Я всегда готов, — перебил его Саня, — Если Глебыч будет нас судить, давай прямо сейчас. — Он поправил перчатки и поманил Дэна к себе ладонью. — Только, когда в больничке окажешься, потом не жалуйся.

Они встали друг напротив друга, меряясь взглядами, и Глебыч, поняв, что остановить их не получится, уже готов был дать отмашку к началу боя.

В этот момент, дверь в зал с жалобным скрипом отворилась. Голос одного из бойцов разрезал рабочий шум.

— Саня! К тебе пришли! Срочно! 

Саня, метнул вопросительный взгляд на тренера и, не дожидаясь ответа, рывком рванул в раздевалку. 

Его тело ещё пылало адреналином, но разум, когда он вышел из зала, застыл в абсолютном изумлении. У стойки администратора, заваленной бутылками с водой, разномастными перчатками и грязными эластичными бинтами, стоял Кирилл. 

Он был бледен, как саван, и беспрестанно переминался с ноги на ногу. Пальцы нервно теребили подол поношенной футболки. Он был здесь, в логове Сани. Один, без Димона. Только этот факт кричал о том, что мир перевернулся с ног на голову.

— Саня... — Кирилл сделал неуверенный шаг вперёд, его голос сорвался на шёпот, едва слышный под аккомпанемент тяжёлого дыхания зала. — Я тебя... я весь день, как последний лох, у твоего дома торчал. Чуть не поседел, пока узнал, где ты пропадаешь. Телефона твоего... бля, — он нервно махнул рукой, — потерял ещё тогда, когда тебя из группы выкинули. В общем, слушай, тут такое дело... горит, блядь, синим пламенем. Пиздец полный.

Саня молчал, впитывая каждый нервный тик на  осунувшемся лице бывшего товарища. Он видел неприкрытый ужас, который искривлял черты Кирилла, делая его похожим на затравленного зверя.

— Димон... — Кирилл сглотнул непослушный ком в горле. Его глаза бегали по грязным шкафчикам, словно искали несуществующий выход. — Он везёт твою мать. Прямо сейчас. На пляж. Тот самый, понимаешь? Тот, с которого всё началось. 

Кирилл замолчал, переводя дыхание. 

— Сегодня, — продолжил он. — Он сгоняет толпу пацанов, бродяг, отбросов со всех окрестных районов... её... её пустят по кругу.

Слова «по кругу» прозвучали в тишине раздевалки с такой чудовищной силой, будто похоронный колокол ударил прямо здесь, разрывая душу. Саня почувствовал, как тошнотворная волна прокатилась от его пяток до самого затылка, сжав горло. 

Он прекрасно знал, что скрывается за этим ёмким, до ужаса конкретным словом. «Пустить по кругу». Не просто групповой секс, оргия, или дикая ночь разврата. 

Это был варварский ритуал полного уничтожения человеческого достоинства, в котором женщина переставала быть личностью, превращаясь в живой объект для выплеска самой беспощадной ненависти.

Выжить после этого и остаться вменяемым человеком было практически невозможно.

— Я видел такое однажды, Сань... давно... — Кирилл дрогнул, на его глазах выступили неподдельные слёзы отчаяния. — Это пиздец. Это самый настоящий ад на земле. 

Он замолчал. Провёл рукой по лицу, вытирая пот.

— Она... она может просто не выжить, — прошептал он. — Сердце не выдержит. Или с ума сойдёт. У тебя час, может, меньше. Они уже собираются. На том самом пляже. Их будет... тьма. Тьма, Саня.

Он замолчал, опустив голову, будто разглядывая трещины на кафельном полу. 

Потом, сделав над собой нечеловеческое усилие, он поднял взгляд. В его полных отчаяния глазах Саня увидел яркую искру чего-то чистого, посреди всей этой грязи, страха и предательства.

— Понимаешь... я твою мать... — слова давались Кириллу с трудом, будто рвались из самой глубины его души. — Я с первого взгляда, там, на том пляже, когда она появилась... я её... полюбил. По-настоящему, — добавил он. — Не так, как они. Она... она другая. Она крутая. И красивая. И... — он замолк, подбирая слова, —. ..несчастная. Но всегда весёлая. Всегда улыбчивая и приветливая. Как солнышко... Передай ей, если... если всё получится... Я так и не решился сам ей сказать... И... прости. 

Он сделал глубокий вдох, и его лицо снова исказила гримаса страха, но на этот раз за себя.

— Я буду там. Но я буду на их стороне. Иначе меня просто прибьют, как стукача. Я не смогу... Обещаю, после этого... я завяжу. Нахуй всё это. Они не пацаны... они ублюдки. Отбросы.

Саня молчал и смотрел на этого парня, который был врагом, но сейчас казался просто мальчишкой, запутавшимся в паутине, которую сплёл Димон.

Не решаясь встретиться с Саниным взглядом, Кирилл резко развернулся и выбежал на улицу, растворившись в городской пыли, как призрак, уносящий с собой последние следы наивной веры в справедливость.

Саня стоял неподвижно, как глыба, вдавливаясь подошвами в пол. Он пытался переварить услышанное, но мозг отказывался воспринимать чудовищный масштаб катастрофы. 

Его мир, так тщательно выстроенный за год тяжёлых тренировок, в одно мгновение, рассыпался в прах под тяжестью трёх слов: «пустят по кругу».

Он был силён. Очень силён. Он мог выстоять против Стаса и Кирилла, против Паши и Сергея, даже против Димона. Но против озверевшей, безликой толпы, движимой жаждой разрушения, он был никто. Одинокий волк против стаи гиен.

Саня резко бросился в раздевалку к телефону. Трясущимися руками набрал её номер, но тот предательски молчал. Он набрал снова. Тишина. Либо был не в сети, либо она сама его выключила. Либо это опять проделки Димона. Это не имело значения. Он не мог до неё дозвониться. Не мог предупредить. 

Сердце бешено колотилось, но он заставил себя успокоиться. Его принцип разбираться с проблемами в одиночку, желание оградить от этой грязи Глебыча и зал, всех этих людей, которые стали ему семьёй, всё это в один миг превратилось в детский лепет перед лицом чудовищной реальности. 

Его силы были катастрофически малы. И время стремительно утекало. Каждая потерянная минута делала её спасение всё более призрачным.

Саня резко развернулся и решительным шагом направился обратно в зал. Его лицо, ещё минуту назад покрасневшее от напряжения, теперь было бледным, как мрамор. 

Все бойцы, застигнутые врасплох этим внезапным преображением, прервали свои упражнения. 

Дэн, увидев его лицо, отшатнулся, мгновенно поняв, что ни о каком реванше сейчас и речи быть не может.

Даже Глебыч, чьи нервы были закалены в десятках настоящих драк, нахмурил свои седые брови, почуяв запах смертельной угрозы.

— Глебыч, — сказал Саня с такой сокрушительной силой, что слова, казалось, отдались эхом в притихшем зале. — Мне нужна помощь. Твоя. И всех, кто готов. Потом, по дороге, я всё объясню. Но ехать нужно сейчас. Прямо сейчас. — Он сделал микроскопическую паузу, и следующая фраза прозвучала, как гром среди ясного неба. 

— Моя мать в смертельной опасности. Её могут убить. Или сломать так, что смерть покажется милостью.

Глебыч не задал ни одного вопроса. Не спросил «кто», «где» или «почему». Он посмотрел в глаза Сане, в которых читалась готовность  умереть, и неуклюже кивнул. 

Это был кивок воина, смотрящего в глаза собрату по оружию и понимающего без слов. Пришёл час битвы.

— Слышали, мужики?! — его бас, подобный подземному толчку, пророкотал под сводами зала. — Подъём! Тревога! Собираемся! Кто на чём, к машинам! 

Все, кто может держать в руках и дать в морду, с нами! Быстро, блядь, секунды на счету! Не геройствуем в одиночку. Горой стоим за своего!

Зал, секунду назад напоминавший замершую картину, мгновенно взорвался хаотичным движением. Бойцы, не задавая лишних вопросов, срывались с мест, с грохотом бросая гантели, хватая свои спортивные сумки и на ходу натягивая одежду. Кто-то уже бежал к выходу, не дожидаясь остальных.

Зал наполнился лязгом железа, грохотом захлопывающихся шкафчиков и тяжёлым топотом ног. Саня стоял в эпицентре этого внезапно нахлынувшего братства, поднятого одним его словом. 

Он смотрел на этих людей, которые бросали свои дела и планы, чтобы ехать с ним. Не зная куда, зачем, и вернутся ли. Видел их сосредоточенные лица, и в его груди разрасталась безмерная благодарность. 

Его личная, одинокая война за искупление закончилась. Начиналась война общая. И им предстояло штурмовать самые грязные ворота порока, чтобы вырвать из них одну-единственную, изломанную, но такую дорогую ему душу.

***

Косые лучи солнца пробивались сквозь густую хвою сосен, окрашивая лесную тропу в тревожные тона, словно сама природа предупреждала о надвигающемся кровопролитии. 

Лика шла, доверчиво положив свою тонкую ладонь в руку Димона, и её лёгкий смех, словно колокольчик, звенел неестественно и неуместно в этом месте, хранящем в своей памяти позор её первого падения. 

Димон казался сейчас таким заботливым и внимательным. Он сжимал её руку с подчёркнутой нежностью. И Лика, изголодавшаяся по капле человеческого отношения, позволила себе поверить в эту уродливую сказку, где насильник волшебным образом превращается в принца.

— Помнишь, здесь у нас всё и началось, — сказала она мечтательно, сжимая его ладонь.

— Начнётся снова, — с лёгкой усмешкой ответил Димон, и его пальцы внезапно сжали её руку чуть сильнее, предвещая повторение кошмара.

Ближе к пляжу, сквозь умиротворяющий шелест листьев и щебет птиц, начал пробиваться настойчивый гул. Музыка с примитивным битом, пьяный смех и рёв возбуждённой толпы. Всё это сливалось в один зловещий рокот. 

Сердце Лики ёкнуло, предчувствуя недоброе. Она остановилась как вкопанная, вглядываясь в просвет между деревьями. И её взору открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. 

На песке, у самой кромки воды, копошилась беспокойная масса людей. Десятки, если не больше. Мужики и пацаны. Все они были обращены к лесу, словно поджидая её. 

— Димон... что это? — её голос дрогнул, в нём впервые за этот вечер прозвучала неподдельная тревога. — Что здесь происходит? Что за сборище?

Он повернулся к ней, и по его лицу, в зверином оскале, расползлась хищная улыбка. 

— Сегодня мы тебя коронуем, королева, — прошипел он, и каждое его слово было похоже на плевок. — Окончательно. Твой трон ждёт.

Она рванулась назад, пытаясь вырвать свою руку, но его хватка вмиг стала железной. Вся его притворная нежность испарилась, уступив место грубой силе.

— Нет! Димон, отпусти! Я не хочу! — её крик был полон ужаса и осознания чудовищного обмана.

Но он уже тащил её волоком из чащи леса на открытый пляж. Её каблуки, которые она надела, чтобы ему понравиться, вязли и ломались в сыпучем песке, оставляя за собой рваные следы. Словно раны на идеально выхолощенной поверхности её последних иллюзий, которые сейчас разбивались вдребезги о жестокую реальность.

***

В это самое время, когда на пляже начинался разнузданный шабаш, на удалённой грунтовой стоянке, скрытой за крутым поворотом и густой стеной деревьев, с резким визгом тормозов, остановились четыре машины. 

Серая иномарка Сани, старый, но надёжный джип Глебыча, и две машины бойцов, которые приехали в зал на своих. Неказистые, потрёпанные жизнью, но исправные. Такие же, как и их пассажиры.

Двери распахнулись почти синхронно, и из них, словно десант, высыпали шестнадцать человек. Мужчины. Их лица были сосредоточены и суровы, а мышцы напряжены в предвкушении драки. 

Саня выскочил первым, отстранившись от всех. Его лицо, освещённое вечерним солнцем, казалось непроницаемым, но по жилам его струился жидкий огонь. Он был тем стержнем, вокруг которого сгруппировалась эта стихийная сила. 

За ним, отбрасывая длинную тень, двигался Глебыч. Его бычьи плечи были расправлены, а взгляд, привыкший высматривать слабину в спарринге, теперь выискивал врага. Рядом Руслан, Артём, Дэн и остальные бойцы зала. Они шли не спрашивая и не сомневаясь в своей правоте.

Без лишних слов, единым, молчаливым потоком, они ринулись в чащу леса. Их ноги, обутые в кроссовки и армейские берцы, бесшумно и уверенно поглощали хвойную подстилку, не оставляя следов. 

Они бежали как тени, неумолимо приближаясь к эпицентру бури, откуда уже доносился нарастающий рокот толпы. 

Как остриё копья, готовое вонзиться в самое сердце тьмы.

***

Димон с силой швырнул Лику на холодный песок, словно выбрасывая ненужный хлам. Она тяжело приземлилась на колени, и, задыхаясь от шока и унижения, подняла голову.

Перед ней, словно стена, стояла толпа. Несколько десятков человек, слившихся в единый, дышащий организм. Лица уставшие, обозлённые жизнью, пьяные и амёбные, совсем юные, но уже испорченные. И все без исключения пары глаз были прикованы к ней, с одним и тем же выражением ненасытной похоти. 

— Встань, шлюха, — прорычал Димон. Его голос резал воздух, как тупой нож. — Раздевайся. До гола. И будь послушной, а то будет хуже. Сегодня твой главный выход. Коронация, блядь.

Толпа загудела. Задышала чаще. Кто-то крикнул: «Давай! Королева!». Раздался хохот и свист.

Лика, вся дрожа, как осиновый лист, с трудом поднялась. Ноги подкашивались, но голос, к её собственному удивлению, когда она заговорила, звучал твёрдо.

— За что, Димон? — прошептала она. — За что ты со мной так? Я же... я же тебе поверила. Сегодня... я тебе поверила.

Он рассмеялся своим безжизненным смехом.

— Глупая блядь. — сказал он громко, перекрывая музыку, так, чтобы слышали все вокруг. Толпа затихла. — Ты была всего лишь игрушкой. Красивой, дорогой куклой. Шёлковым платочком, которым вытирают руки после грязной работы. А сейчас я покажу тебе твоё настоящее место. В грязи, вместе со всеми.

В её сознании что-то щёлкнуло. Словно с глаз упала непроницаемая пелена. Все его недавние ласки, все слова о какой-то извращённой любви и тот поцелуй, в котором она увидела искупление... Всё это, до самого основания, была тотальная, расчётливая ложь. 

И она, наконец, увидела его настоящего. Не романтичного разбойника и не несчастного мальчика, а ущербного, озлобленного на весь мир человека, одержимого лишь одной жаждой: разрушать всё прекрасное, до чего он не мог дотянуться. В этот миг страх внутри неё испарился. 

— Какая же ты мразь... — прошептала она, вложив в эти слова всё своё бездонное презрение и бесконечную усталость человека, прошедшего все круги ада и не нашедшего в конце ничего, кроме пустоты.

Она потухла. Последний огонёк, что теплился в ней даже в самые унизительные моменты, погас, уступив место чёрной безысходности. 

Она упала на колени, безвольно опустив руки,   оказавшись на грани, где единственным спасением становилось бегство в небытие или в сладкое, обволакивающее беспамятство. 

Димон шагнул к ней, пальцы, похожие на стальные когти, впились в тонкую ткань её сарафана, готовые со свистом сорвать его, обнажив перед всеми её последнюю уязвимость...

***

И в этот кульминационный миг, из-за спины оголтелой толпы, из непроглядной чащи леса, раздался крик. 

— Стоять, суки!

На опушку, озарённую кровавым светом заходящего солнца, выскочил Саня. Он направил на толпу травмат, тяжело дыша после бега, и за его спиной, словно из-под земли, выросли остальные.  

Глебыч, Руслан, Артём, Виталя, Дэн и другие бойцы зала встали за ним монолитной стеной. Невероятно грозной в своей готовности. Кто-то сжимал в кулаке тяжёлую цепь, кто-то тупую монтировку. Кто, что успел захватить по дороге.

В толпе Димона кто-то достал и надел на руку кастет. В руке у другого блеснул короткий, с чёрной рукояткой нож. Кто-то сжал бутылку за горлышко, готовый разбить её и пустить в ход острое, рваное стекло. Толпа загудела, веря в своё численное превосходство.

Два мира встали друг напротив друга, как два войска перед решающей битвой. Воздух трещал от напряжения, насыщенный ненавистью и злобой. Всё было готово к последней схватке.

***

Две группы мужчин стояли друг напротив друга, разделённые лишь несколькими метрами песка, который вот-вот мог превратиться в кровавое поле боя.

Бойцы Глебыча стояли плечом к плечу, как части отлаженного механизма. Холодными глазами профессионалов они сканировали разношёрстную толпу Димона. 

Численный перевес был на стороне банды. Почти три к одному. Но на это и был расчёт. Неуправляемая и разрозненная уличная шпана против сплочённой стаи тренированных волков. Каждый боец зала, прошедший школу Глебыча, стоил трёх таких оборванцев. 

В этой зловещей паузе Саня, не сводя горящего взгляда с Димона, резким движением сорвал с себя тёмную толстовку и несколькими мощными прыжками, отбрасывающими комья песка, оказался рядом с Ликой. 

Толпа отступила перед ним, кроме Димона.

— Ты чё творишь, брось травмат, придурок, — раздались пьяные голоса гопников.

Саня бережно набросил толстовку на дрожащие плечи матери, заслонив её собой от сотен похотливых глаз, словно щитом.

— Руки прочь от неё, — бросил он через плечо Димону, и в этой одной фразе была такая стальная ярость, что, казалось, сам воздух застыл вокруг него. 

Даже толпа, которая только что гудела, затихла, ощутив исходящую от него силу. 

Но на Димона это не произвело никакого впечатления. Он сделал шаг вперёд, всем своим видом показывая, что он здесь хозяин положения. 

Его взгляд, перебегая с напряжённой фигуры Сани на застывшее в шоке лицо Лики, наполнился ядовитым удовольствием.

Казалось, его совсем не смущал травмат в руке Сани. Надо было отдать ему должное, смелости ему было не занимать.

— Охраняешь, щенок? — он рассмеялся, и смех его был похож на скрежет железа. — Напрасный труд, герой. Она тебе не мать. Она моя собственность. Я её нашёл, я её приручил. 

— ОНА МОЯ МАТЬ, — каждое слово Сани падало на песок весом свинцовой гири. — И я её забираю. Навсегда.

— Собственность, — парировал Димон, играя мускулами и демонстрируя силу. — Вещь. И вещи не уходят от хозяина. Они ломаются и выбрасываются, когда надоедают.

— С этим надо покончить, Димон, прямо сейчас. — Сказал Саня, направляя травмат прямо Димону в лицо, — Я больше не позволю тебе издеваться над ней.

Глебыч и все остальные приблизились вплотную. Шестнадцать бойцов, готовых идти до конца. К Димону стеклась его стая. Десятки пьяных, озлобленных человек выстроились за его спиной, создавая стену из ненависти и агрессии. 

Напряжение достигло критического пика, застыв на лезвии ножа. В воздухе запахло массовой резнёй, которая могла вспыхнуть в любую секунду, от одной неверной искры. 

Две армии, стихийно сформировав живой круг, столпились вокруг Лики, словно древние воины, готовые сразиться за обладание таинственной богиней, сошедшей с небес. 

Нервы у всех были натянуты до предела, готовые лопнуть в следующее мгновение.

— Последний раз говорю, — сказал Саня. — Отойди от неё.

Димон усмехнулся, но не отступил, потому что не умел отступать.

— А если нет? — спросил он.

Саня шагнул вперёд, оказавшись в каких-то сантиметрах от лица Димона. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Он мог бы расстрелять Димона прямо сейчас, но его останавливала лишь одна мысль. Тогда бы Димон стал героем для своих приспешников. А Саня не мог этого допустить. За его спиной, как единый организм, шагнули все остальные.

Толпа за спиной Димона замолкла. Кто-то попятился и, наконец, понял, что сейчас начнётся что-то страшное.  

***

И в этот момент, когда тишина стала невыносимой, чей-то хриплый от дешёвого алкоголя голос, из задних рядов толпы, прорезал воздух.

— Чего ждём, блядь?! Решайте по-пацански! Поединком! Кто победил, того и баба!

Примитивная, но ясная идея, словно искра, перекинулась по возбуждённой толпе. Люди зашевелились и закивали. Кто-то крикнул: «Правильно!». Гул одобрения прокатился от задних рядов к передним, от тех, кто хотел крови, к тем, кто просто ждал зрелища. Это был неоспоримый в их среде закон силы.

Димон довольно усмехнулся. Он выставил вперёд мощную грудь.

— Слышишь, щенок? — сказал он громко, на весь пляж. — Решим, чья «баба» по-честному. Дерёмся. Один на один. До полного отключения. Победитель забирает всё. Проигравший уползает. Согласен?

Саня, не отводя от него взгляда, резко кивнул. Его скулы напряглись.

— Согласен.

Толпа взорвалась и засвистела. Люди расступались, толкая друг друга и освобождая место для боя. Круг стал шире и в центре этого круга, как гладиаторы на арене, должны были остаться двое. Саня и Димон. 

Глебыч, стоявший в полушаге за спиной Сани, наклонился к его уху. 

— Саня, не расслабляйся ни на секунду, — сказал он. —  Забудь про спарринги. Уличная драка — это не спортзал. Здесь нет правил, нет раундов и нет чести. 

Он сделал паузу. Окинул взглядом фигуру Димона.

— Он старше, тяжелее, и по стойке видно: кое-что умеет. Не жди. Бей первым и бей жёстко. В пах, в горло, в глаза, куда получится.

Саня слушал, не оборачиваясь. Впитывал каждое слово. Потом он поднял голову. Посмотрел на Глебыча, Руслана и Артёма. На всех, кто пришёл с ним. 

— Чтобы ни случилось, — сказал он негромко, но с такой железной волей, что его услышали все. — Даже если я буду умирать... не вмешивайтесь. Это мой бой. Мой долг.

Он передал Руслану с Артемом свой травмат и телефон. Потом резким движением сбросил с себя майку и остался в одних спортивных шортах. Его тело, выточенное месяцами каторжного труда, под лучами угасающего солнца, обрело скульптурную рельефность. Каждый пучок мышц был готов к взрывному действию. 

Димон, более грузный, с бочкообразной грудной клеткой, с мощными, тяжёлыми руками, и торсом, покрытым паутиной старых, белесых шрамов, немых свидетелей прошлых боёв, с презрительной ухмылкой, тоже скинул футболку. Он принял низкую, устойчивую стойку человека, который явно умел драться, и который не раз выходил из таких драк победителем. 

Они сошлись в центре очищенного круга, под прищуром заходящего солнца и взглядами десятков людей. Две правды, сведённые на узком пятачке песка. Всё должно было решиться здесь и сейчас.

— Зря ты согласился, щенок, — сказал Димон. — Я тебя порву.

— Начинайте, — крикнул кто-то из толпы.

— Давай! — заорали другие.

***

И словно саундтрек к надвигающемуся личному апокалипсису, из чьего-то мощного колонка полились оглушительные гитарные риффы. Многие вздрогнули, но тут же втянулись и задвигались в такт. Это была тяжёлая и бескомпромиссная музыка из «Многоточия», знакомая многим до слёз. 

И те слова, что неслись над толпой: 

«То, ради чего стоит быть в этом мире,  

через боль, переступая 

— это жизнь и свобода», — для Сани в этот миг обрели выстраданный смысл. 

В них был весь его год. Год унижений, год каторжного труда в зале, год боли, который привёл его сюда, на этот песок, чтобы отстоять самое дорогое. 

И бой начался. Внезапно, без сигнала, как взрыв.

Димон, как разъярённый бык, сорвавшийся с привязи, ринулся вперёд, сметая всё на своём пути. Его тело, натренированное годами уличных драк, двигалось с пугающей скоростью. Он был тяжелее и грубее, движения дышали первобытной силой. 

Его первая атака была яростной и подавляющей. Он пробил двойной джеб, и, не дав Сане опомниться и найти дистанцию, пошёл в жёсткий клинч, пытаясь повалить его, как мешок с костями. 

Саня, пойманный врасплох свирепостью и скоростью натиска, не успел выставить блок, и оказался прижатым снизу. Димон навалился на него всей своей массой, и они рухнули на песок. Тяжёлые, как кувалды, кулаки Димона обрушились на него градом, целясь в голову и рёбра. 

Димон молотил руками, как настоящая машина для убийств. Песок летел Сане в лицо, забиваясь в рот и нос. В глазах темнело от яростных ударов. 

Люди смотрели, раскрыв рты, не веря, что этот бой может закончиться так быстро. Кто-то крикнул: «Давай, Димон!». Но большинство молчали. 

Глебыч стоял, сжав кулаки, и с тревогой смотрел на Саню истекающего кровью. Руслан рванулся вперёд, но Артём схватил его за плечо.

— Нельзя, — сказал он тихо. — Он сказал, не вмешиваться.

— Да пошёл ты! — заорал Руслан, но не двинулся с места. Только сжал от бессилия кулаки.

Но именно в этот момент, под оглушительный аккомпанемент гитары, в сознании Сани, сквозь пелену боли, вспыхнула яркая, как фотография, картина. Его первый настоящий бой в клетке. 

Тот, где он, чувствуя, как силы покидают его, поймал противника в удушающий приём. Где его сильные и гибкие, как удавы, ноги сомкнулись в мёртвую хватку. 

«Через боль, переступая...» 

Игнорируя град ударов, которые продолжали безостановочно сыпаться на него, он ловко, действуя исключительно на инстинктах, забросил ноги, оплетая шею Димона в «треугольник». Мускулистые, налитые силой бёдра сомкнулись в мёртвую хватку, перекрывая поток кислорода. 

«Как я смогу тебя простить, когда ты мог лгать

Близким пацанам в глаза...»

Давление на сонные артерии стало невыносимым, отключая мозг от тела. Из носа Димона от напряжения хлынула кровь. На мгновение Саня почувствовал, как мощное тело противника дрогнуло и начало обмякать. Мышцы Димона расслабились и удары прекратились. Сладкая и полная победа была так близка, что Саня почти ощутил её вкус.

— Почти... держи, Сань! — крикнул кто-то из его бойцов, не в силах сдержать напряжение.

Но Димон не зря был уличным волком. Он дрался за свою жизнь в грязных подворотнях, пока Саня осваивал стойку в зале. Правил для него не существовало. Из последних сил, ведомый инстинктом смертельно раненого зверя, он впился зубами во внутреннюю часть бедра Сани, в самое уязвимое место захвата. 

Невыносимая боль, похожая на удар раскалённым ножом, прошила тело Сани. Он пронзительно закричал и разжал захват. Димон, наконец, вырвался. Он откашлялся, и с побагровевшим от удушья лицом, отполз в сторону. Оба, истекая кровью, с нечеловеческим усилием поднялись на ноги, чтобы продолжить свой страшный танец.

И тут оглушительный гитарный рифф сменился  настойчивым пульсом электронного синтезатора. Заиграл новый трек, ворвавшийся в пространство пляжа как звуковой шторм. Alex Megane - Turn Me On. 

Женский вокал, одновременно хрупкий и полный невероятной силы, прозвучал прямым вызовом самой судьбе. Он проникал в самое нутро, заставляя кровь быстрее бежать по венам, а сердце биться в такт музыке, забывая о боли.

Let's get legendary...

Саня, хромая и сплёвывая крупинки песка и крови, чувствовал, как эти слова вливаются в него, как топливо. Он наконец-то окончательно и бесповоротно понял. Никакой честной спортивной борьбы здесь не было и не будет. 

Это был бой на истребление, где все средства хороши. Где побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто готов зайти дальше. И слова песни, как будто отчеканивая его собственные мысли, диктовали ритм. Теперь каждый его шаг подчинялся этой электронной волне.

You really turn me on...

Они снова сошлись в стойке, два израненных гладиатора на арене из песка. Два человека, которые ненавидели друг друга лютой ненавистью, каждый по своей причине. И Саня вспомнил. Вспомнил свой второй бой на турнире. 

Того цепкого бразильца, которого он разобрал по частям хлёсткими лоу-киками. Он вспомнил, как Глебыч кричал ему из угла: «Руби ноги! Подрубай! Он без них никто!» И он подрубал. Пока бразилец не стал хромать и не открылся для финального удара.

Теперь Саня работал с той же хладнокровной точностью, вкладывая в каждый удар весь свой накопленный за год тренировок опыт. Он не бросался в слепую атаку и не пытался вырубить Димона одним ударом. Он терпеливо, как шахматист, разгадывал его грубую, но эффективную тактику. 

Каждый раз, когда Димон делал шаг вперёд, пытаясь сократить дистанцию, Саня отправлял в его опорную ногу мощный лоу-кик. Голень с глухим стуком встречалась с мышцами бедра противника, и по лицу Димона пробегала судорога. Он непроизвольно клонился на повреждённую ногу, и его хромота становилась всё заметнее.

Димон вложил слишком много сил в свою первую атаку. Выплеснул всю ярость в первые минуты боя, надеясь на быструю победу, и теперь выдыхался. Руки его опускались всё ниже, удары становились слабее и медленнее. Он пытался отдышаться, но Саня не давал ему восстановиться. Он постоянно атаковал, наносил удар и тут же уходил на безопасную дистанцию.

Кулаки Димона просто не поспевали за ним. Они рассекали воздух и попадали в пустоту, оставляя Саню в целости. Димон рычал от бессилия, пытался поймать его в клинч, но Саня ускользал, как тень. И бил. Монотонно,   как робот. Песок взлетал из-под его ног, смешиваясь с грязью, в которую Димон хотел втоптать Лику.

Let's get legendary... — летел над толпой женский голос, прорезая шум прибоя, и Саня чувствовал кожей, как легенда, его легенда, рождается прямо здесь, на этом проклятом, пропитанном болью и позором пляже, в сумерках, окрашенных в багровые тона.

Толпа ревела, расколовшись на два враждующих лагеря. Одни выкрикивали имя Сани, другие Димона. Это дикое и завораживающее зрелище напоминало средневековое ристалище, где судьба решалась исключительно остротой стали, силой удара и крепостью духа. Два воина, освещённые заревом угасающего солнца, бились не просто за женщину. Они бились за душу. За право называться человеком, а не животным.

You really turn me on...

И Саня увидел, как в глазах Димона, помимо привычной злобы и ненависти, появилось что-то новое и незнакомое. Рождённое в глубине его чёрной, больной души, вымученное уважение, смешанное с первой искоркой страха.

И это осознание придавало Сане новых, нечеловеческих сил. Саня выпрямился во весь рост, игнорируя боль, прекрасно понимая, что самая страшная часть этого боя только начинается.

Let's get legendary... — в последний раз прозвучало над пляжем, и Саня шагнул вперёд. 

Навстречу своей легенде. 

***

И вот, будто сама судьба дирижировала этим кровавым балетом, из колонки полилась пронзительная мелодия. Она сначала была тихой, но с каждой секундой набирала силу, вытесняя крики толпы, и оставляя только похожую на плач музыку. 

Гитара плакала надтреснутой струной, а надрывный голос Честера Беннингтона звучал, как голос отчаяния, нависшего над пляжем: это была «Final Masquerade» Linkin Park. 

Песня о конце маскарада, о срывании всех масок и обнажении неприглядной правды. Она как зеркало отразила, всё что произошло в жизни Сани за этот бесконечный год. 

Весь его путь от мальчика до мужчины, который сейчас без страха смотрел в глаза своему врагу. Все его сомнения, его победы и поражения были в этих словах и этом голосе.

«All I ever wanted, the secrets that you keep,

Все, что мне было нужно, это секреты, которые ты хранила,

All you've ever wanted, the truth I couldn't speak.

Все, что тебе было нужно, это правда, которую я не смел произнести...»

Саня, ведомый этим плачем по утраченным иллюзиям, нанёс ещё один хлёсткий, как удар бича, лоу-кик. Удар пришёлся точно в уже распухшее бедро Димона. Тот с коротким стоном, вырвавшимся из глубины его существа, рухнул на одно колено, впиваясь пальцами в песок, словно пытаясь ухватиться за свою ускользающую власть. Его маска непобедимого хищника и уличного царя, с треском развалилась, обнажив искажённое болью и яростью лицо.

«The light on the horizon was brighter yesterday...»

Свет на горизонте был светлее вчера...

Увидев открывшуюся цель. Склонённую, уязвимую голову. Саня, как пантера, рванулся вперёд, чтобы добить мощным, финальным ударом колена в висок. Победа, избавление, искупление — всё было в сантиметрах от него. Он летел, сокращая расстояние, и чувствуя, как сердце бьётся в унисон с музыкой, которая всё ещё вела его вперёд.

Но Димон, даже стоя на коленях, был смертельно опасен, как раненный зверь. Его рука метнулась из песка, и горсть острых, как стекло, крупинок полетела прямо в лицо Сани. В его широко раскрытые, полные решимости глаза.

Ослепляющая, жгучая боль. Мир погрузился в мутную, рыжую пелену. Словно кто-то вылил в глаза кислоту. Саня отшатнулся, пытаясь протереть глаза заляпанными кровью руками, но это лишь втирало песок глубже. Этой секунды его беспомощности хватило.

Димон с жутким хрипом набросился на него сзади. Его железное, как стальной обруч, предплечье сомкнулось на шее Сани. Это был  смертельный, удушающий захват. Кислород был перекрыт напрочь. 

Саня, теряя опору, закачался на ногах. Пальцы бессильно скользили по залитому потом мускулистому предплечью противника. Тёмные пятна поплыли перед ослепленными глазами. Рёв толпы, музыка и шум прибоя стали глухими, как под толщей воды. Сознание начало уплывать и сдаваться на милость победителю, уступая накатывающей волне тьмы.

«...with shadows floating over, skies begin to fade...» (С тенями, проплывающими над нами, небеса меркнут) — пел Честер, и эти слова звучали как эпитафия для всей этой истории.

И тут, сквозь нарастающее удушье, в кромешной темноте, он услышал голос. Тихий и едва различимый. Мамин голос. Он звал его. Звал по имени. Как последняя надежда, умирающая вместе с ним, но не желающая сдаваться. 

— Саня! Сыночек!

Разум, отчаянно цепляющийся за сознание, вспыхнул пронзительными образами, выжигающими на подкорке одну простую истину. Ради чего он здесь.

Лика! 

Воплощение всего светлого в его жизни. Молодая, сияющая, в лёгком летнем платье. Она ведёт его, маленького, за руку в первый класс. Её тёплые руки. И она шепчет: «Не бойся, сынок, всё будет хорошо». И он верит. Потому что мама никогда не врёт.

Его десятый день рождения. Солнце, двор, друзья. Паша и Сергей, ещё не предатели, а просто пацаны с соседнего двора, с озорными улыбками вручают ему потрёпанный футбольный мяч. Самый лучший подарок на свете.

Снова Лика. Она в элегантном коротком платье, её волосы уложены, глаза горят любовью и гордостью. Она улыбается, поправляя ему галстук перед выпускным вечером. Он уже выше неё, его плечи шире, а голос грубее. Но для неё он всё тот же маленький мальчик, которого она вела в первый класс. «Ты у меня такой красивый, Санёк...» — говорит она.

Внезапный, болезненный переход. 

Лика в том самом бирюзовом бикини, на этом самом проклятом пляже. До кошмара, до Димона. Она смеётся, запрокинув голову, и её красота кажется вечной и нетронутой. Она не знает, что ждёт её впереди. Она счастлива. Она свободна. Она жива.

И тут резкая, как пощёчина, смена. 

Смеющиеся, перекошенные похабным возбуждением рожи Димона, Паши и Серёги. Грубые пальцы, тыкающие в её сторону. И слова, врезавшиеся в душу, как раскалённые гвозди: 

«Брось, щенок! Твоя мать шлюха! Конченная шлюха!»

Тьма. Боль. А потом луч света. Поход в зал. Запах пота и металла. Первая кровь на бинтах, обмотанных вокруг его ещё неокрепших костяшек. Суровое лицо Глебыча, в глазах которого он впервые увидел уважение. 

И братские улыбки Руслана и Артёма. Они приняли его. Они стали его новой семьёй.

И снова Лика. 

Не воспоминание, а реальность. Здесь и сейчас. Всего в нескольких метрах от него. Беззащитная, с потухшими глазами, застывшая в ожидании своей ужасной участи, которую он, её сын, не смог предотвратить. Её образ, наложенный на ту, сияющую богиню из прошлого, стал последней каплей.

«НЕТ!» — закричало что-то внутри него. Сама его душа, его сыновья любовь, вырвавшаяся наружу в оглушительном рёве.

Он не мог проиграть. Не здесь и не сейчас. Не сегодня. Никогда. Он должен вернуть её настоящую, сияющую улыбку. Должен стереть весь этот кошмар из её памяти. Должен сделать так, чтобы она снова стала той, кем была. Чтобы она снова смеялась, запрокинув голову. 

Чтобы она снова была свободна.

В этот миг все его страхи рухнули и сгорели в огне этого откровения. Есть только одна, простая и страшная правда. Жизнь! Её жизнь. И его долг. Любой ценой спасти её. Пусть даже ценой своей жизни.

И это осознание, эта ярость, очищенная от всего наносного, дала ему последний, нечеловеческий прилив сил. Его тело, уже почти обмякшее, снова напряглось, превратившись в пружину. Он нашёл точку опоры в самом себе, в той глубине, куда не мог дотянуться никто. Бой ещё не был окончен. Он только что начался по-настоящему.

Собрав последние, самые глубинные силы, вытащенные со дна его воли, Саня чуть присел, сместив центр тяжести, и резко, с чудовищной силой, от которой хрустнули его собственные рёбра, ударил локтем назад. Коротко и точно, как молоток, в пах Димона.

Раздался нечеловеческий, раздирающий глотку вопль, больше похожий на визг. Железная хватка, сковывавшая его шею, мгновенно ослабла. И как только руки Димона чуть разжались на его шее, Саня тут же с силой откинул голову назад, затылком впечатавшись в нос Димона, разбивая его до крови.

Димон, скрючившись пополам от невыносимой боли, отполз, захлёбываясь рвотными позывами. Его тело билось в конвульсиях на песке.

Саня, высвободившись, сделал глубокий вдох. Воздух раскаленными иглами ворвался в его пережатые лёгкие. И из его груди, из самой глубины истерзанной души, вырвался рёв. 

Первобытный, полный накопленной за год унижений, ярости. Он не видел ничего, кроме расплывчатой фигуры врага, затянутой рыжей пеленой. Но это было не важно. 

Саня обрушился на Димона градом ударов. Тот, корчась на песке, инстинктивно пытался прикрыть голову и пах. Удары сыпались без счёта. Это был уже не бой. Это была казнь. Слепой и яростный самосуд.

Колени, локти, хаммерфисты. Всё слилось в один непрерывный ливень из свинца и ярости. Костяшки кулаков превращались в кровавое, лишённое кожи месиво, но он не чувствовал этой боли. Она тонула в море адреналина и ненависти. 

Каждый удар был словно выбиваемым на камне словом в его кровавой, обвинительной речи. Хруст хрящей и приглушённые звуки ударов по мягким тканям сливались в жуткую симфонию.

«It's your final masquerade...» — пел Честер, и казалось, что это поют о Димоне, о его падении, и конце его власти и маскарада.

Из толпы Димона, что секунду назад жаждала зрелища, ринулись несколько одурманенных  алкоголем фигур, чтобы оттащить своего поверженного вожака. 

Но Саня, почуяв движение, резко обернулся. Он издал животный, идущий из самой глотки рык, и в его налитых кровью глазах пылал такой дикий огонь абсолютной ярости, что нападавшие застыли на месте, парализованные страхом.

— Стоять! — заорал он, и этот звук, похожий на шипение раскалённого металла, нёс в себе такую неоспоримую власть хищника, защищающего свою добычу, что никто не посмел сделать ни шага. Они отступили и попятились назад, в безопасную толпу.

— Саня! Всё, братан! Ты победил! Хватит, он уже кончен! — кричал ему Руслан, его голос пробивался сквозь гул толпы.

— Остановись, сынок! Довольно! — гремел бас Глебыча, в котором слышалась не только команда, но и отцовская тревога.

Но он уже не слышал их. Он был в другом измерении, где существовали только он и эта груда окровавленного мяса под ним, олицетворявшая всё зло его жизни. 

Он наклонился над телом Димона, которое уже не сопротивлялось и не пыталось защититься, а лишь рефлекторно вздрагивало от каждого нового удара.

— Я ещё не закончил, — срывающимся на кашель голосом проскрежетал Саня, снова занося окровавленный кулак для очередного удара.

И в этот миг Димон, с лицом превратившимся в  кровавое месиво, пузырями алой пены что-то выдохнул. Словно его душа покинула тело. Но в его глазах, едва видных из-за заплывших век, ещё теплился угасающий огонёк сознания. 

Он видел и чувствовал. Агония ещё не отпустила его, а значит и неумолимое правосудие, которое обрушил на него Саня, ещё не было завершено. 

Последний акт этой кровавой драмы ещё не был сыгран до конца.

***

Саня стоял над поверженным телом. Его грудь вздымалась в такт прерывистому дыханию. Кулаки, превратившиеся в кровавые молотки, были липкими от тёплой крови. 

Музыка смолкла, и на пляже воцарилась звенящая тишина. Был слышен лишь булькающий хрип Димона и равнодушный шёпот прибоя. В этот миг стало ясно: истинная власть заключалась не в силе кулаков, а в праве вершить последний суд.

— Дайте мне телефон, — сказал Саня сорванным от напряжения голосом.

Чья-то рука, он даже не видел чья, тут же протянула ему его чёрный смартфон. 

Саня взял его, и стеклянный корпус стал в его залитых кровью пальцах орудием высшей справедливости. Он наклонился над Димоном, чьё лицо было превращено в бесформенную маску из крови, и включил запись. Замигал красный огонёк камеры.

— А теперь слушай меня, Димон, — сказал он негромко, но отчётливо. Заставив прислушаться всех, кто его слышал. — Ты должен извиниться. Не передо мной. Перед всеми девушками, чьи жизни ты исковеркал. Чьи души сломал ради своей прихоти. Вслух. Чтобы все услышали.

Димон, сквозь распухшие, разорванные губы, с клокотанием крови и последними каплями ненависти, которые ещё теплились в его разбитом теле, зашевелился, выдавливая из себя нечленораздельные звуки.

— Да... пошёл... ты... на... х...

Саня не стал угрожать снова. Он подошел к нему и медленно наклонился, так что его губы оказались в сантиметре от уха Димона. И что-то прошептал. Всего несколько слов. Тихих, как шелест чешуи ядовитой змеи, подползающей к своей жертве. Никто, кроме Димона, их не услышал.

Но эффект был мгновенным и ошеломляющим, словно от удара током. Глаза Димона, едва видные в прорезях страшных, багровых отёков, внезапно округлились, наполнившись безумием. 

В них вспыхнул животный ужас. Он словно заглянул в бездну и увидел там нечто неизмеримо более чудовищное, чем смерть. 

Это было осознание неминуемой погибели. Расплаты, растянутой на всю оставшуюся жизнь. Его тело затряслось в истерических конвульсиях, куда более сильных, чем те, что вызывала физическая боль.

Саня выпрямился, его тень накрыла изуродованное лицо врага. Он снова поднёс телефон с мигающим красным глазком к его разбитым губам. 

— Ну, же. Говори.

И Димон, захлёбываясь собственной кровью и всепоглощающим унижением, прохрипел в микрофон:

— Я... извиняюсь... Перед всеми... кого... трогал... насиловал... Использовал...

Тишина на пляже стала абсолютной. Эти чудовищные слова, прозвучавшие из уст того, кто ещё несколько минут назад был здесь неоспоримым царём и палачом, стали его эпитафией. Это было низвержение, моральное самоубийство и публичная казнь его чудовищного эго.

— Живи теперь с этим, грязь, — бросил Саня с безразличным презрением. — Ты всегда ею был.

Он выпрямился во весь рост и положил телефон в карман, как использованный инструмент. Потом повернулся спиной к поверженному врагу и пошёл через толпу, которая расступилась перед ним, как перед пророком. 

Он шёл к матери. 

Лика сидела на песке, закутавшись в его тёмную толстовку. Её лицо было бледным, как мрамор, а глаза огромными, бездонными озёрами, полными слёз, шока и какого-то нового, неведомого доселе чувства. Смеси благоговейного ужаса и бесконечной благодарности. 

Саня, не говоря ни слова, легко поднял её на руки, как когда-то, в детстве, когда, он боялся темноты, она брала его на руки и шептала: «Не бойся, сынок, я рядом». Она обвила его шею и прижалась к его окровавленной груди.

И вся их группа: Глебыч, Руслан, Артём, Дэн и остальные бойцы, как по команде, развернулись и молча двинулись в сторону тёмного леса. Они уходили победителями, не оглядываясь на оставшийся позади хаос. 

Саня уносил с собой свою добычу. Спасённую душу. А на песке оставалось лишь тело некогда грозного хищника, разбитое кулаками, и обрушившимся на него грузом правды и позора.

***

Банда Димона стояла в ошеломлённом оцепенении, наблюдая, как их недавний идол, превратившись в груду окровавленного мяса, бормочет на песке что-то невнятное. Аура непобедимости, что годами окутывала его, рассеялась, как дым. 

Затем, один за другим, не сговариваясь, они начали расходиться. Как стая испуганных шакалов, потупив взгляды, стараясь не встречаться глазами ни с кем. Ни друг с другом, ни с поверженным вождём. Каждый был сам за себя.

Кто-то, проходя мимо, сдавленно выругался. Другой, коренастый парень в рваной куртке, с силой плюнул в сторону лежащего Димона. Жёлтый комок слюны угодил в песок в полуметре от его головы. Не попал, но символический смысл был яснее любого прямого попадания. 

— Пацаны не извиняются... — прошипел он, обращаясь к своему товарищу, но громко, чтобы слышали остальные. — Никогда. Не знаю, что этот ублюдок ему нашептал, но я бы... я бы сдох, но не извинился. Слабак. Конченный слабак.

И даже Макс со Стасом не сделали ни шага, чтобы помочь своему недавнему лидеру подняться, перевязать раны и оттащить в сторону. Они стояли в стороне и смотрели, как расходятся остальные, и не двигались. 

Димон был не просто побеждён. Он был «зашкварен». На него легло самое страшное в их мире клеймо, которое уже невозможно было смыть. Клеймо публичного унижения и слабости. Подходить к нему теперь значило разделить с ним это клеймо, стать изгоем.

Бездействие его ближайших сподвижников поставили окончательную точку. Авторитет Димона, так тщательно выстроенный на грубой силе и иллюзии безнаказанности, был уничтожен и предан анафеме прямо на этом пляже, где когда-то началось его восхождение. Здесь же оно и завершилось.

Он остался лежать один, на сыром песке, с клеймом публичного извинения на устах и тем страшным знанием, которое Саня оставил ему в наследство. Шёпотом, что сломал его сильнее любых кулаков.

Его царству, его эпохе страха, пришёл бесславный и окончательный конец. Вокруг не осталось никого. Лишь наступающие сумерки, равнодушный шёпот океана и горечь абсолютного поражения, прожигающего душу.

****

Сосновый лес поглотил их и окутал приятной прохладой. Саня нёс мать на руках, как самое хрупкое и драгоценное сокровище в мире. Она прижималась к его окровавленной груди, и её горячие слёзы медленно капали на его кожу, символически смывая её прошлое.

— Как ты вырос, сынок... — сказала она слабым шёпотом, доносящимся из глубины наброшенной на неё толстовки. — Прости меня... Я такая плохая мать... Я всё испортила... Я... я снова позволила...

— Молчи, — сказал он мягко, но не оставляя места для возражений. Его шаги по лесной подстилке были уверенными и несокрушимыми. — Ты не имеешь права так говорить. Никогда. Ты лучшая мать на свете. Ты родила меня, ты растила одна, ты отдавала мне последнее. Я люблю тебя. И всегда буду любить. Ничто и никогда этого не изменит. Ни один урод в этом мире.

Он почувствовал, как её беззащитное тело содрогнулось в его руках от нового, глубокого приступа рыданий. Но теперь это были слёзы облегчения. 

— Слушай меня внимательно, — продолжил Саня, с незнакомыми ей оттенками твёрдой, сыновьей заботы. Он смотрел вперёд, на уходящую в сумрак леса тропу, словно прокладывая маршрут в их общее будущее. 

— Всё, что было, кончено. Навсегда. Мы уезжаем. Я уже всё обдумал. В другой город, большой, где никто не тыкает пальцем и не шепчется за спиной. Где мы просто Анжелика и Александр. Мать и сын.

Она затихла в его руках, вслушиваясь в каждое слово.

— Я найду тебе лучших врачей, — сказал он, и по его голосу было видно, что он уже давно всё решил. — Не тех, что выписывают таблетки от грусти. А тех, кто действительно понимает, что такое травма, насилие и посттравматический синдром. Лучших психологов. Я сам за этот год столько прочёл, столько статей и книг проглотил... — он на мгновение замолчал, подбирая самые важные слова. 

— Ты не виновата. Ни в чём. Слышишь? Ты жертва. Обычная, классическая жертва. Твой мозг, твоя психика после того, что с тобой сделали, просто... перестроились, чтобы выжить. Они внушили тебе, что ты этого хочешь, что ты сама во всём виновата, что ты этого достойна. Это — ложь. Ты сильная, красивая, умная женщина, которая просто... очень хотела любви и счастья. И ты их получишь. Я тебе это обещаю. 

Лика медленно подняла к нему своё заплаканное, но уже спокойное лицо. В нём появился свет. Едва заметный, но настоящий огонёк надежды. Он был слабым, но он там был.

— Ты... — её голос сорвался, и она прошептала с таким чувством, что у него сжалось сердце, — ты мой мужчина.

Именно так она попыталась выразить ему всю свою безграничную благодарность, гордость и признание глубины его жертвы, всей мощи его силы, которую он отдал, чтобы спасти её.

— Я твой сын, — нежно, но не позволяя усомниться, поправил он, и на его покрытом синяками лице заиграла усталая улыбка. — А ты обязательно найдёшь своего мужчину. Настоящего. Не ублюдка, а того, кто будет тебя ценить, беречь и любить по-человечески. И я ему устрою проверку, — добавил он с намёком на шутку.

Лика по-девичьи всхлипнула, но теперь уже почти смеясь, и прижалась к его плечу. В этом смехе, пробивающемся сквозь слёзы, была первая ласточка их новой жизни и общего исцеления.

И они шли. Длинной, молчаливой вереницей, растянувшись по узкой лесной тропе, будто тень, отбрасываемая уходящим днём. Впереди, как живой символ победы, шагал Саня. Он нес на руках свою мать, как рыцарь, вынесший из огня и пепла свою королеву, отвоёванную у самого дьявола. 

А за ними, как верные, проверенные в бою оруженосцы, молча и сплочённо следовали бойцы Глебыча. Руслан, Артём и остальные. Здоровенные, пропахшие порохом и мужским потом мужики, на чьих плечах лежала тяжесть не одного года тренировок.

Они шли, опустив головы от переполнявшего их странного, священного чувства. У многих, на суровых лицах, в тусклом свете сумерек, отчётливо блестели слёзы. 

Они видели на своём веку многое. Боль, кровь, предательство, подлые удары и грязные победы. Но такую силу! Всесокрушающую силу сыновней любви, способную выстоять против целого ада, выйти один на один с бандой и не сломаться, а победить! Такую силу они видели впервые. И это зрелище тронуло в них какие-то потаённые, давно забытые струны.

Лес, казалось, понимал это. Он расступался перед ними, пропуская в новую, чистую жизнь. 

А позади оставалось лишь растоптанное тщеславие и призрак былого кошмара, который, наконец-то, начал медленно рассеиваться, уступая место тишине и надежде.

ЭПИЛОГ

НАВСТРЕЧУ НОВОЙ ЖИЗНИ

Утреннее солнце заливало золотым светом пустынную обочину за городской чертой, где их автомобиль уже до отказа был забит немудренными пожитками. Всем, что осталось от старой жизни. 

Рядом, могучий и вдруг ставший немного неловким, словно гора, сдвинувшаяся с места, стоял Глебыч. Тренер, который никогда не показывал слабости, сейчас переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, и что сказать.

А за его широкой спиной, выстроившись в шеренгу, стояли Руслан, Артём, Денис, Виталий и все остальные бойцы, специально приехавшие проводить их в этот ранний час. 

Глебыч тяжело ступил вперёд и положил свою огромную, испещрённую шрамами ладонь на плечо Сани. Его бас звучал необычно мягко и сокровенно.

— Ну, парень, — начал он, глядя на юное Санино лицо, на котором уже проступали черты взрослого мужчины. — Я за свою жизнь много кого видел. Но талант... настоящий, бойцовский талант... он редко встречается. У тебя он есть. 

Он замолчал, сжал плечо Сани сильнее, словно не желая отпускать его.

— Бросить всё это будет преступлением. Ты должен продолжать. Обязательно.

Глебыч сунул руку в карман своей потрёпанной куртки и протянул исписанный простым карандашом клочок бумаги. 

— Вот, — сказал он. — Мой старый друг, в том городе, куда ты едешь. У него серьёзный, взрослый зал, не то что наша качалка. Приедешь, обустроишься, отдышишься, и звони. Скажешь, что от Глебыча. Он с радостью возьмёт.

Саня взял заветный номер, крепко сжал его в своей ладони, чувствуя шершавость бумаги. Обвёл взглядом лица своих товарищей. Суровых, преданных мужчин, на чьих лицах он сейчас видел глубочайшее уважение. Посмотрел на грустное, но в этот миг по-отечески светлое лицо наставника.

— Спасибо, Глебыч, За всё. За зал. За науку. За... то, что не бросили тогда. Я обязательно продолжу тренироваться. Это уже часть меня. Но... — он сделал паузу, переводя взгляд на мать, которая, закутавшись в лёгкий платок, робко улыбалась, стоя у открытой дверцы машины.

— Сейчас у меня новая мечта. Хочу перевестись на юридический. Я за этот год, можно сказать, уже сам себе юристом стал. Буду помогать таким, как мы. Жертвам, которым некуда податься и некому заступиться. Чтобы у них был голос. И защита. По закону.

Саня метнулся к машине, порылся среди вещей и извлёк на свет свой чемпионский пояс. Тот самый, который он выиграл на турнире. Металл блеснул в лучах утреннего солнца, отражая свет драгоценными бликами. 

— Возьми, — сказал он, передавая пояс Глебычу. — Пусть этот пояс останется у нас в зале. Это была твоя победа, Глебыч. 

На глазах Глебыча выступили слёзы. Он смотрел на этот кусок металла и кожи, который был свидетельством их общей победы, и не мог вымолвить ни слова. Могучий и несгибаемый, Глебыч, вдруг стал таким уязвимым, таким человечным и простым.

— Его в следующем году защищать надо будет... — сказал он с грустью, едва не расплакавшись. Он передал пояс рядом стоящему Руслану. Тот принял его бережно, как реликвию.

— Защитите, — заверил Саня. — Обязательно защитите. — Я уверен, что таких поясов у тебя будет куча. Ты лучший тренер на свете. 

Они крепко, по-мужски, обнялись. Глебыч хлопнул его по спине своей мозолистой ладонью.

— В любом случае, — сказал Саня, отстраняясь, словно давая обещание самому себе и всем им, — всё будет хорошо. Мы все справимся.

В этот момент Лика, поправив рукой волосы, растрёпанные свежим утренним ветерком, сделала несколько женственных шагов вперёд. 

— А вас как зовут? — спросила она Глебыча, слегка склонив голову набок. И Саня с радостью заметил в ней прежнюю искру жизни, которую считал уже навсегда угасшей. — По имени-отчеству? Я ведь за все эти месяцы только «Глебыч» и слышала от сына.

Могучий тренер, способный одним взглядом остановить разбушевавшихся в зале бойцов, вдруг покраснел, как провинившийся мальчишка. 

Его смущение было настолько искренним и неожиданным, что даже суровые ребята за его спиной не выдержали. Кто-то сдержанно хмыкнул, кто-то улыбнулся, а Руслан, чтобы не заржать, отвернулся, делая вид, что внимательно рассматривает гравировку на бляхе чемпионского пояса.

— Глеб... Глеб Иванович я, — пробормотал богатырь с неожиданной робостью.

— Глеб Иванович... — протянула Лика. — Красивое имя. Очень сильное. Очень вам идёт. — Она сделала маленькую паузу, и её взгляд стал тёплым и безмерно благодарным. — Спасибо вам. Большое человеческое спасибо. За то, что были рядом с моим мальчиком.

Саня закатил глаза к небу, но на его сияющем лице играла искренняя улыбка.

Попрощались без лишних слов. Крепкими, мужскими рукопожатиями. Глебыч первым пожал руку Сане. Сжал её своей жилистой ладонью, и отступил на шаг, давая дорогу другим. Остальные подходили по одному, по двое, жали руки, хлопали по плечам, желали удачи. 

Просто, без пафоса, как и положено мужчинам, которые знают цену словам и не разбрасываются ими. Саня обвёл их взглядом в последний раз. Запомнил каждого. Тех, кто был с ним до конца. Тех, кто стал его семьёй.

Он повернулся, подошёл к машине, открыл дверь и сел за руль. Лика уже была на пассажирском сиденье. Саня повернул ключ зажигания, и двигатель отозвался ровным урчанием. 

Лика пристегнулась и сразу же прильнула к его плечу, словно боялась, что он растворится, и всё это лишь мираж. Автомобиль плавно тронулся с места, и пыльный асфальт зашуршал под колёсами. 

В зеркале заднего вида, уменьшаясь, медленно уплывала группа людей на обочине, машущих им вслед. Их фигуры постепенно превратились в точки, а потом и вовсе исчезли, навсегда оставшись в Санином сердце и памяти. 

Машина выехала на бесконечную ленту трассы и уверенно взяла курс на восток, навстречу восходящему солнцу. Дорога была длинной и прямой, убегающей за горизонт. Но впереди их ждало выстраданное и отвоёванное будущее. И они ехали ему навстречу. Плечом к плечу. Мать и сын. Вместе.

КОНЕЦ