ТОЧКА НЕВОЗВРАТА. ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА.

Несколько дней в квартире прошли обманчиво спокойно. Это была зловещая тишина, что воцаряется в ушах перед разрывом снаряда, но Саня, ослеплённый робкой надеждой, принял её за долгожданный покой. 

Они с Ликой существовали в режиме хрупкого перемирия: молча готовили еду, притворяясь, что их не связывает ничего, кроме быта. Смотрели телевизор, уткнувшись в экран, как в спасительный щит от необходимости говорить. 

Они тщательно избегали взглядов и прошлого, которое висело между ними тяжёлым занавесом воспоминаний. И чудо! В её глазах, что ещё недавно были пусты, понемногу возвращался свет. Робкий и вымученный, но свет. 

Саня ловил себя на мысли, что впервые за долгие месяцы видит в них просто человеческую усталость. И это уже было прогрессом. Он верил, что время поможет ей выкарабкаться, и она сможет вернуться. Сможет стать той, кем была раньше.

— Мне нужно в салон, забрать машину, — сказал он утром, стоя у двери и натягивая футболку. Он старался говорить легко и непринуждённо. 

Ниссан Альмера, подарок деда за его первую серьёзную победу в клетке, ради которого Саня и права-то получил, должен был стать символом их новой жизни и свободы.

Лика, закутавшись в свой шелковый халат, лишь молча кивнула. Но в глубине её прояснившихся глаз метнулась знакомая до боли тень страха. 

— Ты надолго? — сказала она дрогнувшим голосом.

— Часика на полтора-два. Не больше, — поспешил заверить он, завязывая шнурки. — Ты побудь одна, отдохни. Поспи. Всё хорошо.

Он произнёс это с напускной уверенностью, в которую сам уже не до конца верил. Димон молчал слишком долго. Это не предвещало ничего хорошего. 

Но сидеть в осаде вечно было нельзя. Он не мог запереть мать в четырёх стенах, как в тюрьме. Нужно было жить дальше. 

Он ушёл, щёлкнув замком, оставив её одну. Лика осталась стоять посреди гостиной, затем, словно призрак в собственном доме, начала бесцельно ходить из комнаты в комнату. Взяла книгу, но буквы сливались в чёрные строчки, не несущие смысла. 

Включила телевизор. Бодрые голоса дикторов  резали слух. Всё её существо было натянуто, как струна на грифе гитары, ожидая щелчка, который превратит тишину в хаос.

Она подошла к окну, раздвинула плотные шторы и выглянула на залитую утренним светом улицу. Ни души. Ни подозрительных теней. Ни чёрных машин с тонированными стёклами. Казалось, всё было спокойно. 

И тут раздался резкий звонок в дверь. Словно кто-то вдавил кнопку и не собирался отпускать. Сердце её провалилось в пятки. 

Это был до боли знакомый звук, от которого её словно ударило током. Она на цыпочках подкралась к двери и, затаив дыхание, прильнула к глазку.

Мир сузился до искажённого рыбьим глазом кружка. В нём были два лица. Паша и Сергей, и  на губах у каждого играла едва заметная усмешка.

Они стояли на пороге. И ждали. Их позы были красноречивее любых угроз. Они пришли за своим. У Лики перехватило дыхание. Руки задрожали предательской дрожью, и она судорожно сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться. Сын сказал... всё кончилось... Они не придут... Он обещал...

Но они пришли. Значит, Димон не сдался, и её  выстраданное перемирие с сыном, несколько дней тишины и надежды — это всего лишь иллюзия, которую они сейчас же, разобьют вдребезги своими грязными сапогами.

Она отшатнулась от двери, прижав ладони к лицу и чувствуя, как горячие слёзы позора уже подступают к глазам. Что делать? Не открывать? Притвориться, что никого нет? Дождаться Сани? Но он только что уехал... он будет не скоро... 

Они наверняка следили... ждали, когда он уйдёт, как шакалы, высматривающие момент, когда хищник покинет свою добычу... Сидели где-то в машине, в тени, и ждали, пока её сын выйдет из подъезда, сядет в такси и уедет. И только тогда они появились, уверенные в своей безнаказанности.

Не открывать... Но они могут начать ломиться, кричать, бить в дверь кулаками, привлечь соседей... Кто-то вызовет полицию... Поднимется скандал, и тогда... тогда всё выплывет наружу. А потом... потом Димон разберётся с Саней. Этот страх за сына оказался гораздо сильнее страха за себя.

Внезапно звонок прозвучал снова, ещё более настойчиво и злобно, переходя в неумолимый рёв, не оставляющий места для сомнений. Они не уйдут.

Сердце Лики бешено колотилось где-то в горле, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Она стояла в коридоре, в одном халате, прижав ладони к стене, как будто стена могла защитить её и сделать невидимой. Она снова прильнула к глазку.

— Чего вам? — прошептала она, до того тихо, что слова едва ли пробились сквозь массив дерева.

— Лик, это мы, Паша с Серёгой! — сказал Паша нарочито дружелюбно. — Открой, поговорить надо! По-быстрому!

— О чём? — голос её дрогнул, выдав всю её панику. 

— Да так... — вступил Сергей, пытаясь звучать убедительно и искренне. Он был хитрее Паши, умел подбирать слова.— Насчёт всего... последнего. Неправильно мы себя вели. Извиниться хотим. По-честному. По-человечески. Хотим... ну, как-то всё исправить.

Слова «извиниться» и «по-человечески» прозвучали для Лики как волшебный пароль в нормальный мир. Инстинкт самосохранения кричал, что это ловушка, и эти двое не способны ни на какое раскаяние. 

Но её израненное сердце отчаянно ухватилось за эту соломинку. А вдруг и впрямь всё может измениться? Вдруг ты им нужна не только для этого?

«Врут. Всё врут, как дышат», — пронеслось в голове. Но вместе со страхом, из  самых потаённых уголков её души, поднялось и другое, стыдное чувство. 

То, что заставляло её кончать, стоя на коленях в грязи, под восторженный хохот и струи мочи. Чувство всепоглощающего подчинения, которое тело не хотело забывать. 

Обещание грубых рук и презрительных слов сливалось с обещанием извинений в один невыносимый коктейль, от которого кружилась голова и теплело между ног. 

Тело ждало этого момента. Оно ныло и томилось. Внизу живота возникло жжение, стоило только голосам за дверью стать настойчивее. Лика, наблюдая в глазок, увидела, как они переглянулись. Сергей чуть качнулся вперёд, сокращая расстояние.

— Ну, Лик, — ласково сказал он,   будто уговаривал капризную девчонку, которая сама не понимает, что для неё лучше. — Открывай. Не ломайся.

Её рука, предательски послушная этому властному позыву, сама потянулась к замку. Пальцы дрожали, когда она отщёлкивала цепочку. 

Ей казалось, что она вот-вот свалится в обморок от этого клубка ужаса и странного, извращённого предвкушения. Задыхаясь, Лика  будто во сне, потянула тяжёлую дверь на себя. 

Паша стоял с глуповатой ухмылкой. Сергей с хищной улыбкой в глазах. Ни о каких извинениях и речи не шло. Они вошли в квартиру, и дверь закрылась. Ловушка захлопнулась. И Лика, чувствуя, как по ногам разливается слабость, понимала, что она  добровольно в неё шагнула.

***

— Умница, — Паша вошёл первым, его пухлое тело бесцеремонно заполнило собой пространство прихожей. — А то мы уж думали, ты нас и вовсе забыла.

Он огляделся, как хозяин, который вернулся в собственную квартиру и проверяет, всё ли на месте. Сергей бесшумно вошёл следом.

— Вы... — начала она, и голос сел.

Паша не дал договорить. Его толстая рука впилась ей в плечо, резко развернула и с грубой силой прижала спиной к прохладной поверхности стены. 

— Тсс, — выдохнул Паша ей в ухо.— Тихо, королева. Не шуми.

В следующее мгновение Сергей надавил ладонью на её затылок, заставляя согнуться в коленях. Она опустилась на холодный пол, как тряпичная кукла в руках жестоких детей.

— Ну что, соскучилась по нам, шлюха королевская? — просипел Паша прямо над ней. Его грубые пальцы, как клешни, рванули пояс её шелкового халата. 

Тонкая ткань с противным шелестом распахнулась, и её идеальное тело с упругой грудью и тонкой талией, обнажилось перед ними в полумраке прихожей. — А уж мы как по тебе соскучились... По этой самой... королевской плоти.

Он не стал ждать ответа, смотреть и любоваться. Его мозг не был приспособлен для эстетики, лишь для примитивного обладания. Его тяжёлая ладонь с силой сжала её грудь, сминая нежную плоть так, что по коже побежала стыдная волна боли, от чего внутри всё заныло и предательски отозвалось тупым пульсированием.

Паша тискал и мял. Перекатывал сосок между шершавыми подушечками пальцев, пока тот не затвердел до сдавленного стона, который Лика не смогла удержать в горле. Паша усмехнулся, чувствуя, как её тело отзывается, и как она невольно подаётся вперёд, навстречу его хватке.

— Мы, правда, скучали, Королева — прошептал он, наклоняясь к самому уху, и в этих словах было столько презрения и обожания одновременно, что у Лики закружилась голова. — Димон сказал, ты тут одна совсем. Заскучала, поди. Дай-ка мы тебя развлечём. 

Сергей молчал, но его присутствие было ощутимее любой ласки. Он перехватил её запястья, сжал их в одной руке, и грубо рванул вверх, вынуждая её спину выгнуться, а грудь податься вперёд. 

Он прижал её руки к холодной стене над головой, лишая последней возможности  сопротивляться. Лика больше не могла пошевелиться и даже опустить рук, чтобы прикрыть распахнутый халат и обнажённую грудь.

— Ну, давай, покажи, как ты умеешь. Как ты любишь. — Договорил Паша.

В ту же секунду послышался агрессивный звук расстегивающихся молний. Они оба освобождали свои члены, уже налитые кровью и готовые к насилию. 

Член Паши выскочил первым. Толстый, багровый, с набухшей головкой. Он держал его в руке и сжимал у основания, показывая, как сильно он по ней соскучился.

Сергей освободился следом. Его член был длиннее и тоньше. Он не стал его демонстрировать, просто пристроил у её виска, касаясь головкой щеки и края губ.

— Открой рот, — приказал нетерпеливо Паша уже без наигранной ласковости, с которой уговаривал её открыть дверь. Он стоял над ней, расставив ноги, и его налитая до предела головка пульсировала в нескольких миллиметрах от её губ.

Они были здесь не для извинений. Они пришли, чтобы поставить её на место. На то самое, грязное место, которое, как она с ужасом понимала, стало для неё единственно возможным. 

Эти несколько дней, проведённые под присмотром Сани, оказались сном. Паузой, которую они милостиво дали ей, чтобы она сама поняла, что без них не может.

Лика зажмурилась, пытаясь уйти в себя. Её губы сжались в упрямую линию последнего сопротивления. Она инстинктивно попыталась отклонить голову, чтобы уклониться от надругательства, но железная хватка Паши в её волосах была безжалостна, приковывая её к месту казни. Она была зафиксирована, как бабочка на булавке.

Тёплые и отвратительно живые головки с настойчивой силой тыкались ей в щёки и сомкнутые губы.

Паша водил членом по её лицу: по щеке, по переносице, шлёпал её по губам. Сергей, пользуясь её беспомощностью, тёрся головкой о её висок. Его член запутывался в её волосах. 

Резкий запах мужской плоти с кислой ноткой пота и застарелой мочи заполнял ноздри и проникал в лёгкие. Это было омерзительно. И  до слёз унизительно. 

Но затем, как это бывало с ней всегда, в самый пик унижения, её собственное тело начало предавать её с потрохами. 

Где-то в глубине, под грудой стыда и отвращения, по жилам начал разливаться  предательский жар, похожий на тление торфа под болотной водой. 

Её отчаянные попытки отворачиваться стали игрой, в которую она сама верила всё меньше и меньше. Мышцы её лица, искажённые гримасой отторжения, постепенно расслабились и сгладились. 

Паша почувствовал это. Складка между бровями на её лице исчезла, напряжение ушло и челюсть слегка разжалась. Только чуть-чуть, но этого было достаточно. Губы его растянулись в торжествующей ухмылке. Он надавил сильнее.

— Открывай, слышишь? — прошептал он, прижимаясь членом к её губам, и стараясь раздвинуть их как можно шире. — Сама же хочешь. Мы знаем. 

Лика слышала их голоса, чувствовала их члены, и желание. Губы её  дрожали. Челюсти ныли от напряжения и внутренней борьбы, которую она вела сама с собой. Мышцы лица застыли. Но там, внизу, всё горело. Трусики давно промокли насквозь, и каждый удар их членов по её губам отзывался в паху сладким спазмом.

Сергей дёрнул её запястья, приподнимая их выше, и заставляя лицо запрокинуться ещё больше. Его член упирался ей в щёку, ожидая своей очереди.

— Давай, открой рот, — сказал он спокойно. — Не мучай себя.

И она открыла. Сжатые в ниточку губы, будто против её воли, разомкнулись в тихом вздохе. Воздух вырвался из лёгких вместе с последней каплей гордости.

Её горячий язык показался изо рта и коснулся головки Пашиного члена. Это было похоже на поцелуй. Она лизнула его член, вспоминая знакомый до боли вкус. Паша посмотрел вниз и увидел её глаза, которые открылись и смотрели на него снизу вверх затуманенным взглядом.

Её чувственный рот, словно самостоятельное, жаждущее существо, повинуясь постыдному инстинкту, раскрылся навстречу насилию.

Губы разомкнулись шире, и язык уже свободнее скользнул по головке. Она без приказа всем телом подалась вперёд, превращая это грубое вторжение в акт сладострастного принятия.

Паша, смакуя момент, вошёл в неё, чувствуя, как её губы смыкаются вокруг головки. Язык начал ласкать ствол снизу. Лика нетерпеливо втянула его в себя, забыв про всякий стыд. 

Член заскользил внутри, заполняя влажную полость рта. Он упирался ей в горло, и она давилась, но не останавливалась.

— Вот так, — выдохнул Паша и чуть расслабил пальцы, вцепившиеся в её волосы. Словно поощряя и благодаря за уступчивость. 

Его член ритмично пульсировал у неё во рту, и она чувствовала каждый миллиметр его плоти, которая была ей так ненавистна и необходима.

Она не просто уступила. На смену ужасу пришла странная покорность, перемешанная с тлением того самого жара, что разъедал её изнутри. Он разгорался с новой силой, обещая скорое, неминуемое пламя.

Она начала жадно, с каким-то отчаянным исступлением, сосать. 

Сперва одному. Голова её двигалась вперёд и назад, насаживаясь на член Паши, заглатывая его до самого основания, до тех пор, пока нос не утыкался в жёсткие волосы на лобке. Лика задыхалась, слёзы от размеров его члена, пробивающего её горло, смешивались со слюной на подбородке, но она и не думала останавливаться.  

Потом Паша отстранялся, уступая место Сергею, и она сосала уже ему. Её умелый язык скользил по знакомым складочкам. Она знала каждую венку на члене Сергея, где она вздувается сильнее, и где касание кончиком языка вызывает судорогу в его бёдрах. 

Она помнила, как глубоко можно взять длинный член Сергея, прежде чем начнётся рвотный рефлекс, и как задержаться на этой грани, чтобы он застонал. Её скулы напрягались и работали в том ритме, что был отточен месяцами её добровольного позора. 

Паша и Сергей менялись, передавая её голову из рук в руки, как общую игрушку, которой можно пользоваться по очереди, и она покорно следовала за их членами, как собачонка на поводке. 

Паша, посмеиваясь, выходил из её рта, предварительно оттянув щёку членом, и уступал место Сергею. Раздавался весёлый, чавкающий звук, и Лика, не делая паузы, со слюной на подбородке, широко открывала рот, впуская в себя следующего. 

Их смазанные её слюной члены блестели в полумраке прихожей, и она брала их снова и снова, не разбирая и не думая. Просто работала ртом, как работала всегда. Как умелая и безотказная шлюха.

Паша смотрел, как её алый, опухший ротик перескакивает с одного члена на другой, и не мог сдержать улыбку. 

— Королева, — прошептал он, вложив в это слово всё своё презрение и торжество. — Наша королева. Смотри, как работает. Как по струночке ходит.

Он стоял рядом, надрачивая член, не отрывая глаз от её лица и губ, сомкнутых вокруг члена Сергея.

А Лика не реагировала и просто сосала. Сосала жадно, с упоением. Рот работал без остановки, механически и сладострастно одновременно. Прижатые ладонями к холодной стене руки больше не пытались бороться. 

Лишь пальцы судорожно цеплялись за  прохладные обои, будто ища последнюю точку опоры в сладостно-ужасном водовороте своего очередного падения. 

Она была прижата в узком коридоре, как распятая, на коленях, с идеальной, высокой грудью, которую мозолистая ладонь Паши мяла и сжимала с такой силой, что на коже проступали синяки. 

Её изысканный, дорогой рот, был набит до отказа солёными на вкус членами, от которых у неё захватывало дух. Рот, который дарил всем окружающим ослепительную улыбку, они превратили всего лишь в ещё одну дырку. Место для слива их спермы.

И в этом тотальном унижении, её тело вдруг пронзила острая волна возбуждения. Она ударила, как ток, от поджилок до самой матки, заставляя её внутренности сжаться.

Где-то на задворках сознания, в том месте, где ещё теплилась искра прежней Лики, мелькнула мысль: «Что же я делаю?» На секунду она увидела себя со стороны. 

На коленях, с задранными руками, с размазанной помадой и членом во рту. Увидела и ужаснулась. Но мысль утонула в горячей, липкой волне удовольствия.

Внутри всё заныло, затрепетало и поплыло. Сознание затуманилось, отступая под натиском всесокрушающей физиологии. Она сама не понимала, что с ней происходит, и не хотела анализировать этот чудовищный парадокс.

Как можно кончать от того, что тебя унижают?  Как можно находить удовольствие в насилии? Вопросы вились, как мухи. Они бились о стену её затуманенного сознания и падали, не находя ответа. Потому что ответа не было. Или он был слишком страшным, чтобы его произносить вслух. 

Оргазм накрыл её без предупреждения. Просто взорвался где-то в самой глубине, заставив тело выгнуться. Пальцы впились в обои с такой силой, что ногти оставили на стене глубокие, рваные царапины.

Она кончила, не переставая сосать. Член Сергея подрагивал у неё во рту, слёзы от переполнивших чувств текли по её лицу, не прекращаясь. Это было сильнее стыда и разума. Её тёмная, всегда скрываемая сущность, снова вырвалась на свободу под аккомпанемент  отборного, грязного мата над ухом.

Она снова оказалась на дне. В самой густой, вонючей и липкой грязи. И она, чудовищным образом, снова почувствовала, что, наверное, так и должно быть. 

Здесь не нужно было притворяться сильной, красивой и независимой. Здесь была только голая правда её сущности. Она блядь, тварь. Существо, рождённое для того, чтобы её ебали и кончали ей в рот. 

Лика непроизвольно дёрнулась, исторгая из горла приглушённый стон, который был признанием её поражения. Она больше не боролась. Она тонула. 

***

Сполна насладившись её ртом, они, словно мешок с костями, оторвали Лику от стены. 

Паша схватил её за плечи и рванул вверх, заставляя распрямить колени, которые уже затекли и потеряли чувство реальности. Сергей отпустил её руки, и они безвольно упали вдоль её тела. Колени подкосились, но они оба удержали её, не позволив упасть.

— Давай, быстро в спальню. — хохотнув сказал Паша, хлопнув её по заднице.

Шлепок получился звонким и хлёстким, и Лика вздрогнула, почувствовав, как по телу её снова пробежала предательская, тёплая волна. Паша усмехнулся, глядя, как её ягодицы дрогнули, и как Лика, повинуясь его руке, сделала шаг вперёд.

Лика пошла в спальню, по пути скинув надоевший халат. Шёлк скользнул по плечам и упал на пол, оставшись лежать в коридоре, как ненужная больше оболочка. Она перешагнула через него, оставляя за собой эту последнюю, смешную преграду.

Бёдра её покачивались широко и вызывающе. Она не играла. Она просто шла, как ходила всегда, когда знала, что на неё смотрят. Мокрые трусики облепили её ягодицы, подчёркивая дразнящие изгибы.

Паша и Сергей переглянулись. Паша усмехнулся шире, Сергей чуть заметно кивнул, и они не спеша двинулись за ней следом, наслаждаясь моментом и давая ей время дойти первой.

Прихожая сменилась пространством спальни, где всего час назад она пыталась мечтать и верить в призрачную возможность иного будущего. 

Теперь это святилище, пахнущее её духами, снова безжалостно превращалось в место её поругания.

— Ну что, на кроватке своей барской разляжешься, шлюха королевская? — с наслаждением хохотнул Паша.

Сергей сразу запрыгнул на смятую постель. Пружины жалобно взвизгнули, когда матрас прогнулся под его весом. Он разлёгся на ней как король, широко расставив ноги.

— Давай, продолжай сосать, — сказал он, указав пальцем на свой член.

Лика дрожащими руками стянула с себя промокшие насквозь трусики. Она скомкала их в руке, и отбросила куда-то в угол под тумбочку. Она залезла на кровать и повинуясь вбитому в подкорку рефлексу, поползла к его члену. 

Сергей прислонился к спинке кровати, его высокое, жилистое тело было напряжено, как тетива. Твёрдый, налитый кровью и влажный от её слюны член стоял столбом перед её лицом. 

И вновь её сознание, окончательно отключилось, уступив безраздельную власть телу, знавшему лишь язык тотального унижения. 

Она впилась в его член с истерической жадностью, словно пыталась заполнить зияющую пустоту внутри себя хоть каким-то физическим ощущением. Пусть и самым гнусным. 

Голова её двигалась быстро и нетерпеливо, заглатывая член до того предела, когда начинаешь задыхаться, а слёзы текут сами собой. Она вцепилась в его бёдра, прижимая к себе и требуя большего. Её рот работал с неистовым усердием. 

Язык, как заведённый, скользил по напряжённой плоти. Она вылизывала каждую его венку, вздувшуюся под тонкой кожей. Язык  обводил головку по кругу и нажимал на уретру, заставляя Сергея дёргаться и сжимать простыни. 

Она опускалась ниже, к самому основанию, брала яйца в рот по одному, перекатывала языком, втягивала, посасывала, и снова поднималась к головке, вылизывая ствол по пути, не пропуская ни миллиметра.

Слюна текла рекой. Она заливала её подбородок, грудь и живот, стекая на простыни. Она была повсюду: на его члене, на её лице и руках, превращая этот отвратительный акт в извращённый ритуал самоочищения через окончательное падение. Каждое её движение было и признанием своей природы, и попыткой сжечь себя дотла в этом огне позора. 

Паша стоял рядом и гладил её задницу. Тяжёлая ладонь скользила по её округлостям. Он ласкал её поясницу, переходил на ягодицы и киску, потом проходил по внутренней стороне бёдер и снова возвращался к заднице. С лица его не сходила довольная ухмылка. 

Он не спешил, наслаждался каждым своим ленивым прикосновением к её идеальному телу, которое было для него таким желанным, и наконец доступным.

Иногда шлёпал. Каждый раз, когда ладонь опускалась на ягодицу, тело её вздрагивало, и она, не переставая сосать, издавала вибрирующий стон. Шлепки оставляли горящие следы, и Паша сражу же поглаживал их, успокаивая Лику как маленькую девочку.

Иногда вставлял свои толстые пальцы во влажную киску. Обильная влага обволакивала его пальцы, и Паша двигал ими внутри неё,   заставляя Лику вздрагивать и постоянно стонать, прямо с членом во рту.

Потом, не отрывая от неё своего взгляда, он достал телефон. Бездушный объектив камеры стал бесстрастным участником этого разврата. 

Свет вспышки озарил комнату, выхватив из полумрака её унижение. Блеск слюны на её губах и замутнённый взгляд.

Лика не отшатнулась. Продолжала стонать и сосать. Потому что её снимали уже много раз и для неё это было нормально.

— Эй, Лик, — сказал Паша с особой, садистской веселостью. Он говорил так, будто они были старыми приятелями, которые встретились после долгой разлуки и теперь снимают весёлое видео.

— Красавица! Улыбочку! 

Сергей дёрнул её за волосы, заставляя запрокинуть голову выше. Он просунул пальцы ей в рот, заставляя улыбнуться. Губы её растянулись, обнажая зубы. Улыбка вышла натянутой и искусственной. 

— Шире, сучка! Гляди в объектив, — злобно прошептал Сергей, — мы для семейного альбома снимаем! Передаём пламенный привет твоему сыночку! Пусть знает, как его мамаша соскучилась по старым друзьям!

Паша с удовлетворением зафиксировал камерой её лицо и кивнул. Сергей снова направил свой член ей в рот. Тело Лики продолжило своё  постыдное дело; чавканье и хлюпанье теперь раздавались ещё громче. Голова её неистово двигалась верх и вниз. 

Губы смыкались вокруг члена, член проникал в горло, и неприличные звуки, которые она издавала, заполняли комнату.

Её застывшие глаза уставились в чёрный зрачок объектива с внезапным осознанием.

Из кипящей пучины позорного наслаждения, неумолимо поднялось лицо Сани. То, каким она помнила его в детстве. С огромными, доверчивыми глазами, полными любви к своей прекрасной, идеальной матери. Этот яркий и пронзительный образ мгновенно возник перед ней, заслонив собой всё остальное. 

Он сейчас где-то в городе, один, и ему сейчас, в этот самый миг, возможно, угрожает смертельная опасность из-за того, кем она стала. Из-за Димона, их пацанских войн и понятий.

Рот её перестал двигаться. Губы разжались, выпуская член. Слюни потянулись тонкими нитями от её губ к его головке и упали на грудь. Она смотрела в объектив. В лицо Сани, которое всё ещё стояло перед её глазами. И не двигалась.

— Что встала? — рявкнул Паша, возвращая её к реальности. — Давай, скажи что-нибудь сыночку.

Он наводил камеру, как заправский оператор, снимающий любительское порно. Хотел, чтобы она смотрела прямо в объектив и улыбалась. 

Чтобы каждый, кто увидит это видео, понимал, что она никакая не жертва. Никто её не насилует. Она сама хочет. 

И вместо того, чтобы отшатнуться от этого слепящего света, её психика, не выдержав чудовищного удара, сделала окончательный кульбит в бездну. 

Спасаясь от разрывающей на части реальности, она с каким-то самоубийственным порывом, нырнула в свою привычную роль отъявленной шлюхи. 

Её губы растянулись в неестественную улыбку.

Она смотрела в чёрный глазок камеры, и уже почти не осознавала смысла произносимых слов, выдыхая воздух в такт своим похабным движениям.

— Да… Пусть ви-дит… Пусть ви-дит, какая я… какая я хорошая… шлюха, какая я хорошая мать… 

Она приносила свою растоптанную душу в жертву, на алтарь перед холодным объективом, чтобы послать это сыну, как последнее, самое страшное письмо.

Это был её способ оградить сына от опасности дальнейших разборок с Димоном, и отчаянный крик о помощи, который, как ей казалось, уже никто и никогда не услышит.

***

Хохот Паши и Сергея огласил комнату. Они ржали, наслаждаясь не столько физическим актом, сколько своей абсолютной победой. Им казалось, что они держат в руках судьбу своего врага. 

В их примитивном расчёте этот видеоролик был оружием массового поражения, которое должно было раздавить Санину волю в порошок. 

Паша, с самодовольной ухмылкой, сохранил файл и отправил его Димону с лаконичной подписью: «Гляди, шеф, как сучка рада стараться». На лице его сияла такая гордость, будто он только что совершил подвиг. Он посмотрел на Сергея, они переглянулись, ухмыльнулись, и снова заржали, довольные собой и своим возвращением.

Потом, отбросив телефон на тумбочку, Паша с деловым видом взобрался на кровать. Потные ладони по-хозяйски шлёпнули Лику по обнажённым ягодицам. 

Он грубо раздвинул её ноги, пристраиваясь сзади. Лика почувствовала его твёрдый член, который упёрся ей в промежность. Паша сжал её талию, фиксируя и не давая пошевелиться. Он не спешил, водил головкой по влажным губам и ягодицам, напоминая, кто здесь хозяин.

— Ну, что, тёть Лик, — просипел он ей в ухо, — теперь мы тебя оттрахаем по полной программе… Как в старые добрые... 

Её тело, уже отозвавшееся на унижение предательской волной возбуждения, встретило его вторжение сладостным стоном. Она почувствовала, как головка его члена входит в неё, мышцы её расслабились и раскрылись. Он вошёл глубже, и она застонала громче. Он вошёл до конца, и её стон превратился в  сдавленный, но такой настоящий, крик.

Это был конец одной иллюзии и торжество другой, куда более страшной. Иллюзии о том, что она заслужила эту долю и не имеет права выхода из неё.

***

Паша размеренно и глубоко двигался сзади, вбивая член в её податливое тело. Все толчки отдавались в ней глухими ударами, разгоняя по венам кровь. 

Сергей перед ней сжимал её волосы, направляя и задавая ритм. Губы скользили по его члену, вылизывая каждый миллиметр. Лика стояла на коленях, распятая между ними, и чувствовала, как её послушное тело начинает откликаться.

Голова ритмично двигалась на члене Сергея, а мышцы влагалища сжимались вокруг Паши. Её бёдра начали двигаться ему навстречу, толкая таз назад. Она сама, без подсказки, начала насаживаться на его член.

Улыбка Паши стала шире некуда. Он полностью остановился и отпустил талию Лики, позволяя ей самой выбирать ритм и глубину проникновения. Он поглаживал её ягодицы, поощряя Лику продолжать двигаться, но уже не принуждая.

— Соскучилась, всё-таки, потаскушка наша. Ну, признайся?

Сказал он лениво, словно разговаривал с прирученной собачкой. Но от этого тона внутри у Лики всё сжалось от стыда и удовольствия.

Лика не ответила. Рот её был занят членом Сергея. Слова застревали в горле и превращались в стоны, которые вырывались из неё вместе с дыханием.

Бёдра размеренно двигались, вверх-вниз и вперёд-назад, круговыми движениями. Член Паши скользил внутри, и она даже не думала останавливаться.

— Ну, чё молчишь? — Паша снова бесцеремонно шлёпнул её по заднице.

Она вздрогнула и ей пришлось оторваться от Сергея. Блестящие от слюны губы разжались. Она повернулась, и её затуманенные глаза встретились с глазами Паши. 

— Блядь... — сказала она, выплеснув на него всю свою злость за его издевательства. — Ты можешь просто трахать, а не пиздеть.

Жилистая рука Сергея легла ей на затылок. Он вцепился ей в волосы, направляя обратно к своему члену. Лика не сопротивлялась, снова опустила голову. Губы нашли головку и язык снова скользнул по горячей плоти. Она продолжила сосать.

— Не отвлекай девушку, Паш. Пусть работает.— Сказал Сергей, не отрывая глаз от её языка, который выписывал на его члене замысловатые вензеля. 

Лика брала его до самого горла, и задерживалась, чувствуя, как его член набухает внутри её глотки. Потом снова выходила, облизывая ствол, опускалась ниже, и тут же опять поднималась, вылизывая всё, до чего могла дотянуться.

Сергей смотрел на неё с довольной ухмылкой. Он откровенно наслаждался её унижением и покорностью. Она чувствовала его презрение, и это странным образом заводило её только сильнее. 

Ей ещё сильнее хотелось доставить ему удовольствие. Словно в этом было что-то правильное. Сергей ласково поправил съехавшую прядь волос ей за ушко, открывая её лицо. Щёки её горели, а губы с размазанной по подбородку помадой распухли и теперь казались ещё более чувственными.  

Лика рефлекторно улыбнулась ему за то, что хоть на секунду он проявил заботу. На щеках появились счастливые ямочки.

Паша ухмыльнулся и продолжил её трахать. Он с удовольствием гладил её шикарные ягодицы. Тискал, шлёпал и разводил в стороны её сочные булки, любуясь тем, как его член исчезает в её покорном теле. 

Он был груб и неуклюж, но, на удивление, трогателен. Будто боялся, что она снова  запрется в своей квартире и перестанет быть их общедоступной шлюхой.

В какой-то момент, он приставил свой толстый, большой палец руки к её анусу. Вошёл без предупреждения и без смазки. Только слюна, оставшаяся от её же рта, да влага, стекающая из киски, сделали этот вход возможным. 

Плотное кольцо мышц сжималось и не хотело его впускать. Но Паша надавил сильнее, и палец скользнул внутрь. Лика почувствовала, как всё внутри неё заныло от предвкушения.

Липкая волна возбуждения растеклась по животу от мысли, что Паша подготавливает новую дырку для входа. Она знала, что будет дальше. Он трахнет её туда. Лика замычала на члене Сергея от нахлынувшей смеси боли и запретного наслаждения.

Член и палец Паши двигались в разном ритме, создавая внутри неё такую невыносимую симфонию ощущений, что у неё потемнело в глазах. 

Член заполнял её киску, а палец растягивал анус. Эти два ощущения накладывались друг на друга, и из этой путаницы рождалось что-то невероятное и нестерпимое.

— Ну чё, Серег, — сказал Паша не сбавляя темпа и не вынимая пальца, — может, сменим позу?

— Бля, Паш, так не хочется шевелиться, — Сергей даже глаз не открыл. Он лежал, откинувшись на спинку кровати, и наслаждался её первоклассным минетом. Он не хотел двигаться и терять это ощущение её безоговорочной покорности. — Так охуительно лежу.

— Вот ты лентяй, — захохотал Паша своим сытым, раскатистым смехом. — Ладно. Лежи.

Он одновременно вынул из неё палец и член. Лика, почувствовав пустоту, и ещё пару секунд продолжала двигать тазом, пытаясь снова на него насадиться, но Паша уже знал, что будет дальше. 

— Слышь, королева. Хорош сосать.— Скомандовал он.— Давай залазь на Серёгу.

Лика сразу же, как послушная, хорошо выученная кукла, выпустила член Сергея изо рта. Не думая и не сомневаясь, она переползла на него. Ноги её раздвинулись, колени упёрлись в матрас по обе стороны от его бёдер, и она нависла над ним.

Изящные пальцы сомкнулись вокруг члена, направляя его в свою киску. Член пульсировал в её руке, и головка коснулась её влажной плоти. 

Лика на миг застыла, наслаждаясь этой последней, сладкой секундой перед тем, как снова станет полной. Она плавно насадилась на него, пока его член не вошёл в неё до упора. 

Паша сплюнул себе на пальцы, и липкая влага потекла по её коже, собираясь в ложбинке между ягодиц. Он размазал слюну по её анусу неторопливыми мазками, входя внутрь сначала одним пальцем, потом двумя, растягивая и смазывая её. 

Он двигал ими уверенно и не торопился, давая ей время привыкнуть и расслабиться. Потом сплюнул на свой прибор, провёл ладонью по стволу, размазывая слюну.

Паша постепенно вошёл в её задницу, наслаждаясь каждым сантиметром, проникающим внутрь её задницы. Сначала мышцы сжимались и сопротивлялись, но после того как головка прошла внутрь, они сдались и расслабились. 

Он вошёл до конца, и Лика прогнулась в спине. Голова её запрокинулась, и на долю секунды, мир для неё перестал существовать. Она прислушивалась к ощущениям. Сразу два члена были в ней и заработали как поршни. 

Сережа мелкими толчками снизу, Паша широкими и размашистыми сверху. Два источника удовольствия слились для неё в один. По груди разливался знакомый жар, предвестник оргазма, который становился всё слаще и невыносимее. 

«Бля, какой кайф», — промелькнула у неё в голове мысль. Как признание самой себе. Она не пыталась её заглушить, и не стыдилась её. 

Это было чисто животное, всепоглощающее наслаждение, которое она отрицала, от которого бежала и пряталась последние дни, в тишине своей квартиры. И оно все равно настигло её, на острие двух ненасытных членов молодых самцов. 

Её груди болтались перед лицом Сергея. Они колыхались в такт движениям. Набухшие соски терлись о его грудь и подбородок, и он стал играть с ними. Серёга взял их в ладони и начал сжимать, перекатывая соски между пальцев. 

Он щипал их, дёргал и закручивал. От каждого такого прикосновения новая волна удовольствия пронзала её тело, смешиваясь с толчками Паши сзади. Она громко и откровенно стонала, не в силах сдержаться.

Паша же полностью сосредоточился на заднице. Он трахал её как отбойный молоток, быстро, глубоко и неумолимо, наслаждаясь узостью её ануса. Паша чувствовал, как мышцы ануса сжимаются и разжимаются вокруг его члена, пытаясь затянуть как можно глубже в себя. Её тело принимало и хотело его. 

Время от времени он шлепал её по заднице, и Лика вскрикивала, и стонала ещё громче. Похоже, ему доставляло особое удовольствие, наблюдать за тем как она, несмотря на его грубость, продолжает двигаться сама, не скрывая, что ей это нравится.

Когда Лика начинала особенно сильно стонать, и голос её срывался на крик, Паша ласково гладил её по спине и приговаривал.

— Тише, тише, сучка.

Он замедлялся, возвращая её с края пропасти, чтобы через секунду, снова обрушиться на неё с новой силой. Паша входил в неё сзади, и её таз сам подавался навстречу, выбирая нужный угол. 

Сергей тоже двигался внутри неё, и мышцы её влагалища сжимались в удобном для них всех ритме. Они не договаривались. Всё шло само собой, как по нотам. 

Ощущение двух членов, одновременно заполняющих её, было слишком острым и глубоким. Толчки с двух сторон отдавались в ней новыми спазмами и криками, застревая в горле и превращаясь в сдавленные стоны. 

Их грубые ласки сводили её с ума. Руки Паши, сжимающие ягодицы, шлепки, оставляющие жгучие следы. Пальцы Сергея, играющие с её сосками. Их дыхание над ухом, на шее и в волосах. 

Она чувствовала, как напряжение собирается внизу живота в один жгучий комок. И когда Паша вошёл особенно глубоко, а член Сергея в очередной раз с силой упёрся в её матку, этот комок лопнул. Оргазм взорвался внутри неё мгновенно, заставив её исторгнуть возглас неконтролируемого экстаза.

Сергей остановился, чувствуя, как она содрогается. Судороги, которые пробегали по её телу, передавались ему через член. Он перестал двигаться, позволяя ей кончить и утонуть в этом наслаждении. Ему нужно было, чтобы она снова, до самого дна, почувствовала себя конченной шлюхой.  

— Что сучка, обкончалась, — заржал Паша, не прекращая своих движений.— Какая же ты все таки блядь, Лика.

Он напротив не остановился, и не дал ей передышки. Член его продолжал быстро и жёстко двигаться в её анусе. Он откровенно ржал над ней. Довольный и счастливый.

Она наконец затихла. Последние судороги прошли по телу, оставляя после себя только тепло и тягучую истому. Она уже не содрогалась, просто лежала, чувствуя, как Паша продолжает двигаться внутри неё.

— Это вы меня такой сделали, — устало сказала она. Скорее для себя, чем для них. Но они услышали.

— Не выдумывай, — вдруг взорвался Сергей. Злость его была короткой, как вспышка. Он дёрнул её за сосок, заставляя вздрогнуть. Холодные глаза смотрели прямо на неё, не давая спрятаться. — Ты всегда была блядью. Всегда хотела, чтобы тебя трахали. Просто раньше у тебя хватало ума делать вид, что ты не такая.

Лика не стала спорить. Не было ни сил, ни желания, что-то доказывать. Не осталось ничего, что бы заставило её открыть рот и сказать: «Нет, я была другой. Я была матерью и уважаемой женщиной. Я помню».

Парни продолжили её трахать. Сергей снова начал двигаться, и его член, заскользил внутри неё, задавая новый ритм. Паша не отставал, его член входил в анус с той же размеренной, неумолимой силой, что и раньше. Лика просто закрыла глаза и поплыла в этом танце.

Через какое-то время Сергей почувствовал, что не может терпеть. Ощущение её тела, мышцы влагалища сжимающие его член, её дыхание и запах: всё это накапливалось где-то в самом основании позвоночника. Оргазм набирал силу и грозил захлестнуть его с головой.

— Бля, Паш, я уже не могу, — крикнул он, понимая, что больше не в силах отдалять этот желанный миг. — Скоро кончу.

— Слабак, — с насмешкой сказал Паша. Наслаждаясь своей выдержкой и способностью контролировать своё тело. Член его всё ещё был в её анусе, и он двигался в ней, смакуя каждое сокращение её мышц. 

— Подожди, надо отчет Димону предоставить. — Он вышел из Лики, и член его нехотя выскользнул из неё. Лика вздрогнула, почувствовав внутри пустоту. Сфинктер жалобно сжался, пытаясь удержать тепло и присутствие члена. Но тщетно. 

— Давай сучка быстро встала на колени.— скомандовал Паша и Лика немедленно подчинилась.

Всё ещё ноющие после долгого стояния на полу в прихожей колени опустились на ковёр возле кровати. Дрожащие руки легли на бёдра, и она застыла в позе ожидания, готовая принять всё, что они придумают.  

— Кончим ей на лицо, — сказал Паша Сергею, снова хватая телефон с тумбочки. Бездушный гаджет лег в его руку.

Паша проверил настройки и включил камеру. Красная точка загорелась, и Лика, глядя на этот огонёк, почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Камера. Снова камера. Снова её лицо и унижение зафиксированное навсегда.

Паша слез с кровати, занял хорошую позицию для съёмки и направил объектив на Лику. Он нашёл идеальный ракурс: чуть сверху и сбоку, так, чтобы в кадр попало её лицо, грудь и главное глаза, устремлённые в объектив. 

— Давай, Серег, кончай на неё, — скомандовал он, словно был режиссером на съёмочной площадке порностудии.

Сергей встал над Ликой, надрачивая член. Он стоял прямо перед ней, и рука его двигалась быстро и ритмично, сжимая ствол. Твёрдый член блестел в полумраке комнаты. 

Лика чувствовала, как растягивается время. Каждая секунда становилась вечностью. В ней боролись две правды.

Ей хотелось, чтобы всё кончилось и они ушли. Хотелось, чтобы она осталась одна, в тишине, наедине со своими мыслями. 

Но в то же время, где-то глубоко в душе, она хотела, чтобы это не кончалось никогда. Чтобы её использовали снова и снова, пока она не потеряет сознание.

Она выпятила вперёд грудь, поддерживая её руками. Подставила её Сергею и той, тёмной части своей души, которая требовала этого зрелища. 

Губы её разомкнулись, и она высунула язык, не касаясь члена, но чувствуя его жар. Такой покорный вид быстро довел Сергея до финиша. 

Он смотрел на её широко открытый рот и глаза, и чувствовал, как копившееся в нём так долго напряжение достигает своего предела. 

Рука его двигалась всё быстрее. Дыхание сбилось.. Сейчас, сейчас... ещё секунда. Буквально через минуту он кончил прямо ей на лицо.

Первая густая струя ударила ей в скулу. Вторая на губы и язык, заполняя рот горьковатым вкусом. Третья в лоб и закрытые глаза. 

Он кончал долго и обильно. Лика сидела, не двигаясь, чувствуя, как сперма заливает её лицо и стекает по щекам и шее на грудь. Она принимала всё, не пытаясь уклониться.

Бесстрастная камера Паши зафиксировала все до последней секунды. Объектив смотрел на неё круглым глазом, впитывая каждую деталь. Он зафиксировал, как сперма течёт по её лицу, и Лика слизывает её с губ. Она снова улыбалась, нацепив на себя привычную маску шлюхи.

Сергей с довольным видом отвалился. Он рухнул на кровать, раскинув руки и закрыв глаза. Ещё твёрдый член лежал на животе, и он даже не пытался его убрать. Он был полностью удовлетворён. 

— Теперь моя очередь, — сказал Паша. Телефон перелетел из руки в руку, и Сергей ловко поймал его прямо в воздухе.

Паша встал над ней и все повторилось. Толстый член был направлен прямо на её лицо. Он яростно дрочил с силой сжимая ствол, чтобы ускорить финал.

Паша обильно кончил. Первый выстрел пришёлся прямо в лоб. Образовавшаяся густая, белая дорожка потекла вниз, по бровям, угрожая затечь в глаза. Потом он прицельно кончил ей в рот, заставив её давиться. Сперма смешивалась с той, что уже была на её лице и стекала по подбородку.

— Отличные кадры, — сказал Сергей. 

Он смотрел на экран телефона, приближал и рассматривал на маленьком экране её измазанное спермой лицо. 

— Подожди, не выключай, — остановил его Паша загадочным тоном. Сергей продолжил снимать. — Димон просил проявить фантазию. Сейчас лично для него ролик снимем.

Он резко схватил Лику за волосы у самых корней, направляя её к объективу.

— Давай, сучка, извиняйся перед дядей Димоном, что посмела его бросить.

Это прозвучало для неё смешно и нелепо. Она никого не бросала. Она просто пыталась спастись. Посмела думать, что может быть свободной. Лика молчала, потому что не знала, как извиняться за то, что хотела быть человеком.

Но было совершенно очевидно, что пока она не извинится, они не отстанут. Значит, нужно выдавить из себя слова, которые они хотят услышать. Нужно снова стать той, кем они хотят её видеть.

Паша начал бить её членом по лицу. Удары были лёгкими, практически невесомыми, но он шлепал её по щекам, носу и губам с таким презрением, что она ощущала их как пощёчины. 

— Давай, шлюха! Не тяни.

Лика смотрела на них сквозь липкую маску спермы и поражалась. Вроде бы это тот же Паша, тот же Серёжа. Но она не узнавала их. Из глубины сознания, где ещё теплилась память о другой жизни, всплыл вопрос. 

Как до этого дошло?

Эти мальчики, которые были вхожи в её дом и дружили с Саней. Пили чай на её кухне, смеялись, спорили о музыке, футболе и девчонках. Здоровались с ней, когда она возвращалась с работы, и называли её «тётя Лика». Теперь они трахали её во все дырки, снимали на телефон и заставляли извиняться перед хозяином. 

Как они могли стать такими?

Или они всегда такими были, просто она не хотела замечать? Закрывала глаза на их грубые шутки и жадные взгляды. Она не хотела в это верить, но они вели себя, как полные ублюдки, для кого унижение стало игрой, а жестокость развлечением.

Она смотрела на них и понимала, что прежняя жизнь больше никогда не вернётся. Ни для неё. Ни для них. Ни для Сани.

Она посмотрела в объектив, осознавая, что там, за ним, есть тот, кто будет смотреть. Димон. Может быть, потом другие. И эту запись будут пересматривать снова и снова. Она  станет особенной. Легендой и мифом, той историей, которую будут рассказывать пацаны на районе, передавая из уст в уста. 

И Лика смирилась. Несмотря на весь творящийся ужас, она ощутила, как внутри неё, на смену пустоте, приходит возбуждающая до умопомрачения покорность. 

— Димон, прости пожалуйста, что посмела тебя ослушаться, — Сказала она каким-то совершенно чужим голосом. 

Слова вырывались из горла с трудом, как будто она выплёвывала осколки стекла.

— Более искренне извиняйся, — не унимался Паша.

Он снова ударил её членом по щеке,   заставляя открыть глаза и смотреть прямо в чёрный объектив, в котором она видела глаза Димона. Она физически ощущала его присутствие и его власть, которая не ослабевала даже на расстоянии.

— Прости меня Димон. Я твоя шлюха, и всегда ей буду. Я больше никогда так не буду себя вести. 

Слова полились сами собой. Она сжала руки в знаке мольбы, словно действительно  осознала свою вину.

— Я правда, искренне прошу прощения. — Произнесла она слова, которые актуальнее прозвучали бы в исповедальне церкви, а не здесь, в этих чудовищных обстоятельствах.

Сперма на её теле начала засыхать. Белые, липкие корки, покрывавшие кожу, трескались и осыпались. Помада размазалась до ушей и тушь текла чёрными дорожками по щекам. Она была похожа на клоуна. На свергнутую королеву, которая теперь валялась в грязи, у ног насилующих её солдафонов. Это выглядело смешно и жалко.

— Отлично, этого достаточно. — сказал Паша, погладив её по голове, как собачонку. 

Потом он убрал руку и отступил на шаг, посмотрев на Сергея. Дело было сделано.  Можно было валить. 

Они задвигались по комнате, собирая разбросанную одежду и застёгивая ширинки. Сергей поднял с пола футболку и натянул через голову. Паша натянул джинсы, сунул телефон в карман, и оба, не глядя на неё, двинулись к выходу. Лика осталась стоять на коленях посреди комнаты и смотрела, как они уходят.

Паша уже взялся за ручку двери, когда обернулся и напоследок крикнул из коридора.

— Мы теперь будем приходить и трахать тебя, когда захотим.

Он крикнул это весело, будто сообщал ей приятную новость. Словно и не было никакого изнасилования, и они имеют право поболтать на прощание со старой знакомой.

— А Сане скажи, чтобы не выебывался, а то Димон с ним уже лично разберётся.

Имя сына ударило её наотмашь и вырвало из пустоты, в которую она провалилась

Дверь захлопнулась. Лика осталась одна, в квартире, которая больше не была её домом. Она пошла в ванну. Колени её подкашивались и каждый шаг давался с трудом. 

Она прошла мимо прихожей, где всё ещё валялся её халат, а на обоях остались глубокие, рваные царапины. Где пахло их потом спермой и  победой.

Она включила воду, встала под струю, и на неё хлынула обжигающая вода. Она смывала с неё сперму. Белые дорожки стекали по телу и исчезали в сливном отверстии. Лика иступлено тёрла себя мочалкой, словно хотела содрать с себя кожу.

Чувства были двоякими. Она стояла под горячей водой, чувствуя, как пар застилает глаза, и в груди, пульсирует что-то невыносимое. 

Они ворвались в её дом, не спросили разрешения и не дали ей выбора. Они трахали её, снимали на камеру и заставляли извиняться. Они унизили её. Это было чистое насилие, и она имела право ненавидеть и презирать их.

Но, боже, как же круто они её оттрахали. Именно так, как она и хотела, хоть и боялась признаться себе. Два члена, грубые руки, шлепки, унижения, сперма на лице. Именно такого грубого секса буквально требовало её развращенное тело.  

Она понимала, что это зашло слишком далеко и пора прекращать. Она не может так больше. Не может быть их вещью и шлюхой. Она должна закрыть дверь, сменить замки, уехать, спрятаться, спасти себя и сына.

Но с другой стороны, она не понимала, как она будет без этого жить. Без их грубости и власти, без этого сладкого, унизительного подчинения. Ей казалось что она засохнет, завянет и умрёт. Неужели она правда блядь? 

Она точно помнила, что не была такой. Что с ней стало? Что это за болезнь? Она была ничем не лучше, чем её насильники, и от этого осознания на душе было невыносимо тошно.

Стыд перед сыном сжигал её изнутри. Саня. Тот, ради кого она пыталась. Тот, кто теперь будет жить с её позором. Он стал заложником в этой порочной игре. И она не знала, как она может защитить и не потерять его. Теперь он точно бросит её. И, возможно, это к лучшему. От этой мысли хотелось разрыдаться, но тогда, отказавшись от неё, он хотя бы будет в безопасности. Ему больше не нужно будет бороться за неё.

Она вышла из ванной. Накинула халат.  Упала на кровать и провалилась в тяжёлый сон. Ей снилось, что она стоит на коленях посреди огромного, пустого зала. Вокруг неё сотни зеркал, и в каждом её отражение. Она голая, со спермой на лице, с размазанной помадой и пустыми глазами. Смотрит в эти зеркала и не узнаёт себя. А потом в каждом зеркале появляется Саня. И он смотрит на неё с ненавистью и укором.

***

Ключи от новенькой, пахнущей краской и свежей кожей машины лежали на его ладони. Дед сдержал слово. Саня тронулся с места, и его сердце сжалось от надежды. 

Может быть, чудо возможно? Может, его демонстрация силы сработала, и всё и правда обойдётся? Июньское солнце заливало улицы плотным светом. 

Люди шли по своим делам, чему-то улыбались, никому не было дела до того, что творится в его душе. Мир был ярок, и полон обыденности, в которую он так отчаянно хотел верить.

И тут, его телефон на центральной консоли зловеще завибрировал. Пришло сообщение. Никакого текста. Только вложение. Имя отправителя заставило кровь в его жилах похолодеть. Димон.

Острое, как лезвие скальпеля, предчувствие кольнуло его под ложечкой. Саня инстинктивно ударил по тормозам, резко припарковавшись у обочины. 

Мотор размеренно урчал, создавая чудовищный контраст с тем, что творилось внутри него. Саня сидел, не двигаясь. Локоть упёрся в руль, и рука дрогнула, когда он нажал на уведомление.

Экран погас, погрузив всё в зыбкую тишину, а потом залился мерцающим светом любительской съёмки. Всё было, как в плохом кино, в котором главную роль играла его мать. 

Он смотрел, не моргая и не двигаясь. Дыхание стало поверхностным и редким, будто ему было жалко воздуха для этого зрелища. Лицо оставалось расслабленным. 

Он полностью отстранился. Вёл себя, как человек, к которому происходящее на экране не имеет никакого отношения. Если бы он сейчас позволил себе чувствовать, он бы рассыпался. 

А он не имел права сломаться.

Он увидел знакомые до тошноты тела Паши и Сергея. Их обычные ухмылки. И он увидел её. Свою мать. Но другую. Ту, которую он не хотел знать. Которую создал Димон.

В её глазах читалось какое-то запредельное исступление. На мокром от слёз и слюны лице растянулась гримаса, лишь отдалённо напоминающая улыбку. И слова. Те самые прерывистые слова, обращённые к нему, в объектив.

"Пусть видит, какая я хорошая мать..."

Но он не сломался. Не стал биться головой о стекло. Горы прочитанных книг по психологии насилия, о стадиях стокгольмского синдрома и механизмах психологической защиты, всё это сделало своё необходимое дело. 

Мозг, отрешённый от бушующей в груди бури, работал как бездушный процессор. Он мгновенно проанализировал картинку, отбросив эмоции, как бракованные детали. 

Снято только что. Утренний свет из окна, та самая постель в её спальне. Они могли уйти буквально минуту назад. Она там одна. В таком состоянии. Полностью беззащитная и растерянная. Не понимающая, что только что произошло. Не знающая, как смотреть в глаза сыну, который всё видел.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто резко бросил телефон на пассажирское сиденье, втопил педаль газа в пол, и машина рванула вперёд с воем мотора. Он мчался по улицам, не замечая светофоров. Сознание работало с пугающей чёткостью, выстраивая план мести. 

Где они? Явно не у Димона. Им нужно место, где можно спокойно обсудить «подвиг». Гаражи. Их старые гаражи. 

Саня влетел во двор, не заглушая двигатель, выскочил из машины и в два прыжка оказался у подъезда. Дверь в квартиру была приоткрыта. Он ворвался внутрь. 

В спальне, на помятой постели, лежала Лика. Неподвижная. Глаза её были полуоткрыты, словно в дрёме, и устремлены в потолок, но взгляд был остекленевшим, будто она смотрела куда-то далеко, за пределы этой комнаты и этого мира. Она даже не повернула голову на его стремительное появление. 

Саня застыл на пороге. Он не стал подходить и говорить утешительных слов. Они были бы оскорблением. Вместо этого он развернулся и так же стремительно выбежал из квартиры. Теперь его путь лежал в одно место.

В гаражный кооператив на окраине. В их старое пристанище. Туда, где они собирались после школы, пили дешёвое пиво и курили вонючие сигареты. Мечтали о будущем, в котором не было места этой грязи. Где можно было спрятаться от родителей и проблем. Туда, где они были друзьями.

Теперь это место стало другим. Там собирались те, кто продал свои души за дешёвые удовольствия. Кто забыл, что такое дружба, честь и совесть. Саня был абсолютно уверен, что они сейчас там. 

Он знал их привычки и слабые места. Они не разойдутся по домам просто так. Им нужно будет обсудить, выпить и похвастаться. Почувствовать себя сильными, важными и безнаказанными.  

Он сел за руль. Двигатель взревел, и машина рванула с места, взвизгнув покрышками. Дорога стала оружием. Каждый метр, пролетевший под колёсами, был взведённым курком. Он мчался по городу, не замечая ничего вокруг. Дома, деревья и люди растворились и перестали существовать. В голове его была только одна мысль: успеть до того, как они разойдутся.

Он свернул на знакомую улицу. Въехал в промзону, объезжая ямы и лужи. Впереди показались серые, обшарпанные, гаражи с ржавыми воротами и выбитыми окнами. Место, которое когда-то было их вторым домом. 

Саня заглушил двигатель и пригляделся. Из-под одной из покосившихся, исчирканных граффити дверей ядовитой струйкой вился сизый дымок. Признак жизни в этом царстве мёртвого железа. 

Рядом стояла криво припаркованная, знакомая «Десятка». Её грязные бока, покрытые слоем пыли и засохшей грязи, сливались с мрачным пейзажем гаражного комплекса. Тишину  разрывал пьяный хохот, доносящийся из-за двери.

Саня вышел из машины. Его шаги по гравию были беззвучны, как у большого хищника, подбирающегося к добыче. Он подошёл к двери, став на мгновение всего лишь тенью, и прислушался.

—. ..а она ему, с соплями и слюнями: «пусть видит, какая я хорошая мать»! — захлёбываясь собственным остроумием, хохотал Паша. 

Слышалось бульканье жидкости из горла бутылки.

— Молодец, тёлка, — с самодовольным придыханием отвечал Сергей. — Глоталка — загляденье. 

Саня выдохнул. Воздух вышел из его лёгких холодным паром. Всё было правильно. Он не ошибся в расчётах. Они были здесь. Они праздновали, и смеялись. Его руки сжались в кулаки. 

Лицо его было подобно абсолютно безразличной маске. Лишь глаза, суженные до щёлочек, излучали нечеловеческий свет. 

Его мозг работал как швейцарские часы с хронометром, вычисляя варианты развития событий. Он просчитывал каждый шаг, не оставляя места случайности. Как войти, как ударить, как уйти. Что делать, если побегут, если нападут первыми. 

Саня открыл дверь. Железо, проржавевшее у основания, с протяжным скрипом поддалось. В задымлённом, пропахшем бензином и перегаром помещении, развалясь на засаленной тахте, сидели двое. 

Они обернулись на скрип. Увидели в проёме его подтянутую фигуру. Залитый сзади дневным светом, Саня выглядел как мифическое существо. Их ухмылки мгновенно сползли с лиц, словно расползающаяся грязь. 

Саня переступил порог. Дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной, отсекая путь к отступлению. Не для него. Для них.

Они сначала опешили, но через секунду, подогретые алкоголем и памятью о былой нерешительности Сани, их лица снова исказились наглыми ухмылками.

— О, смотри-ка, сыночек мамин припёрся! — фыркнул Паша, с трудом, как медведь из берлоги, поднимаясь на ноги. Его коренастое, могучее тело, привыкшее к грубой силе, излучало непоколебимую уверенность. — Пришёл благодарить, что мамку твою хорошенько размяли? 

Он грубо и пошло засмеялся, запрокинув голову. От этого смеха его кадык ходил ходуном на грязной, небритой шее. Он повернулся к Сергею, ища поддержки.

Сергей остался сидеть, развалившись, на тахте. Его хищные, раскосые глаза сузились, с ленцой оценивая Санину спортивную форму. Но в его памяти был запечатлён образ испуганного пацанчика, каким он видел его год назад. Старые, укоренившиеся стереотипы оказались сильнее очевидного.

— Да пошёл ты нахуй, Санька, — с презрительной усмешкой бросил он, делая глоток из бутылки. — Не по-пацански это. Как трахали Лику, так и будем трахать. Она наша общая...— он сделал паузу, подбирая слово, которое бы точно передало его отношение к ней, — заводная сучка. И никуда ты от этого не денешься.

Это было последнее слово, которое они успели сказать. Последняя капля, переполнившая чашу.

Саня сделал стремительный, как выброс кобры, выпад. Его тело, отточенное месяцами изнурительных тренировок и работой с железом, сработало на автопилоте, повинуясь острой, как бритва, воле. 

Паша, не ожидавший такой скорости, лишь инстинктивно выставил вперёд толстую руку. Этого было более чем достаточно.

Саня схватил его за запястье, провернулся на пятке, используя инерцию и вес самого Паши против него, и с коротким, хрустящим щелчком, вывернул ему руку в локтевом суставе. Паша рухнул на бетонный пол с душераздирающим воплем, хватаясь здоровой рукой за неестественно выгнутую конечность.

Сергей, осоловевшие глаза которого на мгновение остекленели от шока, вскочил с тахты, но было поздно. Саня был уже перед ним. Прямой, жёсткий удар в переносицу.  

Хрящ хрустнул, словно под ногой треснул неокрепший лёд. Сергей, не издав ни звука, отлетел назад, ударившись затылком о железный стеллаж с запчастями, и бесформенной массой осел на пол, заливая лицо и грязную футболку тёмной кровью. Сверху, с полки, на него посыпались металлические автозапчасти, разбивая голову до крови.

Вся драка, если это можно было так назвать, заняла не больше двадцати секунд. Это был не бой, а демонстрация превосходства. Хищник против дворовых шавок. 

Саня стоял над ними и его дыхание было ровным, как после лёгкой пробежки. Паша катался по полу, сжимая сломанную руку, и скулил, как побитый пёс, не в силах даже ползти.

Сергей лежал у стеллажа, и только по тому, как он придерживал кровоточащий нос рукой было понятно, что он в сознании. Саня смотрел на них с холодным, безразличным презрением, как на раздавленных тараканов. 

— Теперь слушайте сюда, оба, — он говорил так, чтобы каждое слово врезалось в их затуманенное болью и страхом сознание, как стальной гвоздь. 

— С этого момента вы исчезаете. Из жизни Лики. Из моего поля зрения. Навсегда. Если я хоть раз увижу ваши рожи даже в соседнем районе, если услышу, что вы просто вспомнили о её существовании, ваша жизнь превратится в кромешный, беспросветный ад. Я вам обещаю.

Он медленно прошёлся по захламлённому гаражу, его шаги отдавались глухим эхом в звенящей после драки тишине. 

— У меня, знаете ли, остался кое-какой архив, — сказал он. — Старые видео. С другими девчонками. Не такими... сговорчивыми. 

Он намеренно вкладывал в эти слова всю свою уверенность, хотя это был блеф. Ему нужно было сломать их окончательно, не оставив ни капли надежды на месть.

— И знаете, что самое интересное? Я этих девушек нашёл. И они, поверьте, готовы в любой момент прийти в полицию и написать заявления. А в тюрьме, — он сделал паузу, давая им прочувствовать каждое слово, — таких, как вы, пассивных педофилов-насильников... делают общими петушками. Хотя... — он смерил их взглядом, полным презрения, — вас, пожалуй, и переделывать не надо. Вы ими уже родились. Жалкие, трусливые, немощные пидарасы.

Затем он достал телефон, включив камеру. Белый свет экрана осветил его ожесточенное лицо.

— А теперь, — приказал он, наводя объектив на корчащегося от боли Пашу, — извиняйтесь. Перед камерой. Чётко и внятно. Говорите, что вы мусор, и что больше не подойдёте к Анжелике Александровне ни на шаг. Никогда.

— Да пошёл ты... к чёрту... — простонал Паша, сжимая здоровой рукой свою сломанную конечность.

Саня не стал спорить и снова угрожать. Он просто подошёл к нему и аккуратно наступил ему на сломанный локоть. Твёрдая подошва кроссовка пришлась точно на место перелома, с хрустом вдавив осколки кости в воспалённые ткани. 

Гараж огласился нечеловеческим рёвом, от которого кровь застыла в жилах. Слезы и сопли хлынули из Паши потоком.

— Ладно! Ладно! Извиняюсь! Прости! Больше не будем! Никогда! Клянусь, блядь! — закричал он, захлёбываясь собственными рыданиями. 

Он смотрел в объектив, который записывал каждое его слово, и говорил, как заведённый, не желая, чтобы боль снова вернулась.

— Мы мусор! Мы ничтожества! Больше никогда не тронем Лику! Никогда! Никогда!

Саня перевёл камеру на Сергея.

Тот, видя, что произошло с Пашей, не стал ждать. Тут же, давясь собственной кровью, он прохрипел сквозь боль.

— Да, прости... Мы... мы больше не приблизимся. Клянёмся. Забудь про нас.

Саня остановил запись. Взглянул на получившийся ролик. На эти перекошенные ужасом лица и жалкие, ползающие тела. Кадр за кадром он рассматривал то, что осталось от его бывших друзей. Удовлетворённо кивнул.

Затем его пальцы привычно нашли чат с Димоном. Он прикрепил видео и отправил его.  И пока два его бывших друга, как два сломанных игрушечных солдатика, стонали и хрипели на залитом мазутом полу, он набрал короткое сообщение:

«Ты следующий».

Он убрал телефон, не дожидаясь ответа, и вышел из гаража. Он больше не считал их за людей, поэтому не испытывал к ним никакой жалости. Он сделал то, что должен был сделать. Выбил из них всю спесь и чувствовал себя великолепно. Первый акт расплаты состоялся.

Он рывком вырулил на пустынный асфальт, резко вдавил педаль газа в пол. Адреналин ещё пылал в крови короткими всполохами, но разум был кристально чист и ясен. 

В ушах стояло эхо их хрипов и костлявого хруста переломанной руки Паши, а перед глазами, словно клеймо, горела картина унижения матери.  

Он мчался домой, к Лике, не зная, в каком состоянии он её застанет, но безоговорочно уверенный в том, что должен быть сейчас рядом с ней. 

Внезапно тишину в салоне разорвал вибрирующий звонок телефона. Саня машинально взглянул на экран. Глебыч. Сердце на мгновение сжалось в странном спазме чего-то похожего на стыд. Он провёл пальцем, включив громкую связь.

— Сань, где ты? — раздался спокойный, но налитый металлом голос наставника. — Тренировка уже в разгаре. Все тут, пашем. Ты куда пропал?

Саня сделал неслышный вдох, стараясь выровнять дыхание и выжать из голоса все следы только что пережитого.

— Глебыч, привет. Сорян, я и сегодня не смогу, — каждое слово давалось ему с усилием воли. — Надо тут... кое-какие семейные проблемы утрясти. Неотложные.

В трубке повисла невероятно красноречивая пауза. Глебыч был человеком, прошедшим и огонь, и воду; он сразу услышал фальшивые ноты. Что-то было не в порядке. 

— Понятно, — растягивая это слово, проговорил он. — Проблемы... Слушай, парень, ты мне как сын. Задницу, конечно, могу натренировать и позже. Но если там... нужна мужская помощь, ты не тяни, ясно? 

Я неспроста спрашиваю. Мы тут все, я, Руслан, Артём... Мы мужики. И мужики, пацан, всегда горой стоят друг за друга. Вместе любую хрень, даже самую жёсткую, быстрее разберём. Одному-то, сам знаешь, несподручно.

Предложение Глебыча было тёплым, как дружеский удар кулаком по плечу. Саня почувствовал, как у него в горле встаёт ком. В этот миг он больше всего на свете хотел рассказать ему всё. И про Димоново видео, и про избитых в гараже уродов, и про пустые глаза матери. 

Положить эту чудовищную ношу на испытанные, мощные плечи Глебыча и хоть на минуту снова почувствовать себя просто пацаном, а не орудием возмездия.

Но за этим порывом сразу же, как обухом по голове, пришло трезвое понимание. Он снова увидел перед собой лицо Димона, его беспринципную суть, готовую переступить через любого. 

Втянуть в эту кровавую грязь зал, который стал ему единственным храмом? Глебыча, который взрастил в нём чувство собственного достоинства? Руслана и Артёма, у которых своя жизнь, свои мечты? Нет. Ни за что на свете. Эта война была его крестом, и нести его предстояло в одиночку.

— Спасибо, Глебыч, — сказал Саня, не скрывая свою глубокую благодарность. — Правда, от всего сердца, спасибо. Но пока... пока я сам. Всё в порядке. Я справлюсь. Как только утрясу эти... семейные дела, сразу же примчусь в зал. 

Обещаю. 

Он почти физически ощутил, как на том конце провода Глебыч хмурится, а его губы складываются в неодобрительную гримасу. 

— Ладно, — нехотя, выдохнув, согласился тренер. — Ты у меня не дурак, сам всё знаешь. Но запомни, пацан, мои слова, как отче наш. Не геройствуй в одиночку. 

Сила, она не всегда в том, чтобы всё держать в себе и всё тащить на своём горбу. Иногда настоящая сила — это знать, на чьё плечо можно опереться, когда земля уходит из-под ног. Мужики на то и мужики.

— Знаю, — коротко ответил Саня. — Пока.

Он положил трубку. Послушный и стремительный Ниссан мчался вперёд, разрезая воздух. Телефон молчал. Теперь Саня окончательно и бесповоротно остался один на один со своей личной войной, с тёмным зеркалом, в которое ему предстояло смотреть до конца.

***

Саня ворвался в квартиру, как порыв штормового ветра. Всё в ней было таким же, как утром: те же стены, та же мебель и свет из окна. Но что-то неуловимо изменилось. 

Невидимые, но ощутимые следы недавнего кошмара были везде. Едкая смесь чужого пота, спермы, её духов и металлического запаха отчаяния, въелись в каждую пору этого дома. Он перестал быть их крепостью.

Лика сидела на краю кровати. Простыни были свежими. Она сменила их, пока его не было. Будто порядок, чистота и эта белая, пахнущая порошком ткань могли смыть память о поругании. 

Она была одета в простые джинсы и свитер, который носила дома, когда болела и хотела спрятаться от всего мира. Ещё влажные после душа волосы, лежали на её плечах, источая едва уловимый аромат шампуня. Она посмотрела на него отрешённым взглядом, за которым угадывалась бездонная усталость. 

Но где-то глубоко, в той тьме, куда она провалилась, как одинокий уголёк, теплилась крошечная искра осознания, что что-то изменилось. Инстинктивное понимание, что нужно слушаться. 

— Собирайся. Быстро. — сказал Саня без паники, которая могла бы её напугать, но не оставляя места для вопросов и возражений. Это был приказ. — Бери только самое необходимое. На пару дней. 

Он не стал объяснять, что Паша и Сергей больше не придут. Не стал говорить, что Димон получил послание. Слова теперь были роскошью, а время их общим, безжалостным врагом. Каждая секунда, потраченная на объяснения, была секундой, которую Димон мог использовать, чтобы прийти в себя, собрать своих и нанести ответный удар.

Лика безропотно кивнула, и бросилась собираться. Без истерик. Просто открыла шкаф и начала складывать в спортивную сумку необходимые вещи. Ещё одни джинсы, пару свитеров, нижнее бельё, зубную щетку. Всё, что нужно, чтобы спрятаться на какое-то время в чужом месте. 

Саня стоял в дверях, смотрел на неё, и сердце его сжалось. Она поверила ему. Поверила, что он спасёт. Поверила, что есть смысл делать то, что он говорит, что есть надежда. А она была безмерно ему благодарна, что он не осуждал и не задавал вопросов.

Саня отлепился от косяка. Взял тяжёлую сумку из её рук, набитую всем, что осталось от её жизни.

— Всё будет хорошо, — сказал он. И впервые за все эти месяцы сам в это поверил. 

***

Через пятнадцать минут, показавшихся вечностью, они уже мчались по загородной трассе. Город остался позади, сменившись зелёным полотном полей и частоколом леса. 

Саня молчал, белые от напряжения руки с силой сжимали руль. Его взгляд был прикован к уходящей за горизонт дороге. Единственным безопасным местом, не связанным с его нынешней жизнью, которое он знал, была старая дедова дача. 

Она стояла заброшенной с тех пор, как умерла бабушка, и дед, махнув на всё рукой, окончательно перебрался в городскую квартиру. Это был домик в коттеджном посёлке с резными наличниками, верандой увитой диким виноградом, и старыми яблонями, которые каждую осень роняли плоды. 

Там витал запах смородины, сухой травы и прошлого, которое нельзя вернуть, но можно хотя бы сохранить в памяти. Там, в этой забытой богом глуши, её будет не найти. Ни Димону, никому другому. По крайней мере, он на это отчаянно надеялся.  

***

Чёрный внедорожник с рёвом подскочил к подъезду Лики и резко затормозил. Двигатель ещё рычал, остывая, когда дверь распахнулась, и на асфальт выплеснулся Димон. Лицо его было искажено злобой, делающей черты по-звериному острыми. 

Он уже получил унизительное видео, где его шестёрки валялись на грязном полу, скулили, просили прощения и унижались. И лаконичную угрозу от Сани. Его нарциссизм, на котором держалось всё его существо, был смертельно уязвлен, и теперь из раны сочилась ядовитая жажда мести. Он грубо вдавил кнопку звонка. В ответ лишь гулкая тишина. 

Он стал бить кулаком в дверь, сначала с  размаху, вкладывая всю свою злобу, потом размеренно и яростно, но из-за барьера дерева и стали ему отвечала лишь мёртвая тишина. Они сбежали.

— Сука! — выдохнул он с такой концентрацией ненависти, что это слово будто обожгло воздух. 

Он развернулся, влетел в машину и с визгом шин рванул с места, оставляя на асфальте чёрные следы. По пути его внимание приковала машина скорой помощи. Она стояла у въезда в гаражный кооператив, как предвестник беды. 

Димон притормозил. И вовремя. 

Из распахнутого гаража как раз выносили на носилках бледного, стонущего Пашу. Его правая рука была неестественно вывернута, и даже сквозь бинты было видно, что она больше никогда не будет прежней.

А рядом, с нелепо перевязанным носом и лицом, побелевшим не столько от потери крови, сколько от животного страха, плёлся Сергей, стараясь не смотреть по сторонам. Димон с силой распахнул дверь и вышел из машины.

— Паш! Серёга! Что за херня тут у вас творится? — крикнул он, подлетая к носилкам.

Он пошёл рядом с санитарами, которые не обратили на него никакого внимания. 

— Он... он ему руку сломал, — прохрипел Сергей, плетясь сзади. Димон не смотрел на него, но Сереге нужно было выговориться, чтобы не сойти с ума. — Сразу, как вошёл. Не успели... даже... Ничего не успели...

Паша, бледный как саван, смотрел на Димона стеклянными, невидящими глазами, в которых плавала лишь тень недавнего ужаса.

— Димон... — простонал он. — Мы с Серёгой всё. Пас. Выходим из игры. Окончательно.

Сергей, прижимая к лицу окровавленный бинт, отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с Димоном.

— Что значит, блядь, «выходим»? — фыркнул Димон, его брови поползли вверх в притворном изумлении, но в хищных глазах бушевала ярость.

— Он... Саня... — Паша с трудом повернул голову на носилках, глядя прямо на Димона, и выдал что-то похожее на предупреждение. — Будь осторожен, чувак. Год назад он был пацаном. А теперь... Теперь он другой. Он сильный. Он очень сильный. Он нас... — Паша закашлялся, так, что носилки заходили ходуном, и фельдшер, стоявший рядом, сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но Паша оттолкнул его. —. ..он нас сломал, как щенков. Без разговоров.

Димон с нескрываемым презрением окинул взглядом шину на руке Паши, и его перекошенное от боли лицо.

— Выродок. Я его достану. Закопаю тварь, — буркнул он, отчеканивая каждое слово. — У Лики никого нет. Значит, съехали. Нашёл, куда спрятать суку.

Он замолчал. Стоял и смотрел, как фельдшеры поправляют Пашу на носилках и что-то говорят ему своими хмурыми, профессиональными голосами. 

Паша зажмурился, казалось, что он вообще не слышит того, что происходит вокруг. Но вдруг, словно решив, что это его последний долг перед тем, кто когда-то был своим, прошептал так тихо, что Димон едва расслышал.

— Может... на даче? 

Димон резко напряг слух и подался вперёд, чтобы не пропустить ни звука.

— У его деда была дача... В Садовом, помнишь, он про неё как-то рассказывал, что дед переехал... — Паша говорил быстро и сбивчиво, пока его загружали в скорую. Потом он резко тряхнул головой. 

— Но я тебе ничего не говорил! — выкрикнул он, издав точно такой же вопль, который вырвался из его горла, когда Саня наступил ему на сломанную руку. — Слышишь, блядь? Ничего! Всё! Считай, мы квиты! Больше я тебе ничем не обязан!

Он замолчал и отвернулся. Его сломленное тело обмякло на носилках. Сергей, не говоря ни слова, бросив на Димона лишь испуганный взгляд, поспешно запрыгнул вслед за носилками с Пашей и присел рядом на свободное место.

Дверь «скорой» с глухим стуком захлопнулась, увозя их прочь. 

Димон остался один посреди улицы. Скорая уехала. Мигалки растаяли в сером, городском пейзаже, превратившись сначала в красные точки, а потом в ничто. Паша и Сергей, его верные псы, укатили в мир больничных палат и обезболивающих. И теперь вряд ли вернутся.

Он прокручивал в голове слова Паши. Дача. Садовое. Место, где дед Сани когда-то жил, а теперь бросил. Место, куда Саня повёз Лику. Теперь они думают, что в безопасности. Но безопасность — это иллюзия. Её не существует. И Димон знал это лучше, чем кто-либо. 

Он сплюнул, развернулся и пошел к своей машине. Упал на кожаное сиденье и уставился в лобовое стекло, в своё собственное отражение.

Тот, кто смотрел на него из стекла, был абсолютно спокоен. Ни грамма того ужаса, что он увидел на искаженных лицах Паши и Сергея. Вместо этого по его губам поползла змеиная улыбка. 

Его изворотливый и жестокий мозг, который умел просчитывать на несколько ходов вперёд, уже начал выстраивать новый, куда более изощрённый и зловещий план. Если Саня так яростно прячет свою мать, значит, она его главная уязвимость.

Димон улыбнулся шире. Он знал эту уязвимость. Он сам создал её. Он превратил Лику в товар. Он продавал её, как вещь и как сучку держал на коротком поводке.

Но чтобы снова заставить её лизать ему ноги, грубой силы и шантажа уже было недостаточно. Нужна была хитрость. Точечный, изящный удар. И у Димона, как у настоящего мастера грязных игр, такая хитрость была. 

Он плавно завёл двигатель, и чёрный внедорожник тронулся с места, растворяясь в потоке машин. Игра ещё не была окончена. Она только что перешла на новый, куда более опасный и личный уровень. 

Теперь он знал, что Саня не остановится. Он будет защищать свою мать до конца. Но правила в этой игре будет диктовать не он. И кто будет охотником, а кто добычей, покажет только время.

***

Дачный посёлок встретил их шелестом листвы и приятными воспоминаниями. Дорога, петлявшая между берёзами, утопала в зелени, и солнечные блики, пробиваясь сквозь кроны, ложились на капот машины золотыми лучами. Ветер доносил запах свежескошенной травы и ни с чем не сравнимой тишины.

Небольшой, ухоженный коттедж деда казался игрушечным и беззащитным на фоне надвигающихся сумерек. Дом стоял в окружении старых яблонь, которые помнили Санино детство, его деда, его бабушку, те самые летние дни, когда он приезжал сюда, чтобы забыть о городе и проблемах. 

Саня быстро обошёл дом, проверил замки и задёрнул все шторы.

— Здесь есть еда, вода, — он говорил быстро и отрывисто. — Никому не открывай. Ни под каким предлогом. Каждый вечер, в девять, я буду звонить. 

Если я не позвоню или не отвечу на твой звонок... звони Глебычу. Номер у тебя есть. Объясни всё. Он поймёт.

Лика кивала, понимая всю серьёзность происходящего. Она была похожа на солдата, получившего приказ на выживание. Не задавала вопросов и не просила остаться. Потому что знала, что он должен закончить то, что начал. И она не имела права быть обузой.

Саня, собравшись с силами выдохнул. Он уже стоял в дверях, но понимал, что не может уйти с пустыми руками. Ему нужно было оружие. Информация о своём враге.

— Мам, я понимаю, что тебе может быть неприятно, — сказал он почти извиняясь, — но ты должна рассказать мне всё, что знаешь о Димоне. Я должен знать его слабости. Кто его покровители. Если тебе есть, что сказать, то расскажи, пожалуйста.

Он смотрел на неё, ожидая, что она снова закроется, и откажется говорить, но Лика лишь смотрела в одну точку, собирая мысли. Она перебирала в голове всё, что видела и запомнила за эти месяцы. 

— Виктор Юрьевич Лопин. — Вдруг сказала она, и это имя прозвучало как пароль, который Саня должен был запомнить наизусть. 

— Это главный клиент Димона. — Она говорила отрывисто, стараясь не дать воспоминаниям захлестнуть её. — Не знаю, как они с Димоном познакомились, но Димон работает на него и его друзей. Мерзкий тип, у самого есть семья, а он...

Она сжала зубы и продолжила.

— Он любит пользоваться женщинами и хвастаться перед друзьями... 

Саня впитывал каждое её слово, давая ей выговориться. Лика достала телефон. Её руки дрожали, когда она разблокировала экран и начала листать галерею. Она искала нужное фото, перебирая снимки, которые не хотела смотреть, но хранила на всякий случай.

— Вот он. — Лика протянула телефон сыну.

На экране было крупное лицо, и Саня тут же испытал чувство отторжения, глядя на этого человека. Жирное лицо с глубоко посаженными глазами глядело с экрана с самодовольной улыбкой человека, уверенного, что ему всё сойдёт с рук. Он был похож на свинью. 

— У него есть свой бизнес. Торгует мебелью из Европы. Фирма называется «Европа Дизайн». И ещё есть чат, «Эксклюзивный отдых», где он делится с другими такими же упырями своими подвигами. Выкладывают девочек, которых трахали, и тому подобное. Он как-то сам мне его показал, когда хвастался.

Саня взял телефон в руки и приблизил фото, запоминая каждую черту этого лица. Внутренне он уже знал, что делать.

— Больше всего на свете он любит рассказывать, какой он богатый. — Лика говорила, и в её голосе появлялось что-то похожее на злость. — Ему нравится, чтобы все знали, что у него есть деньги. Его распирает от гордости. Всё, больше я ничего не знаю.

Лика замолчала, понимая, что сказать ей больше нечего. 

— Спасибо, мам, — сказал Саня, возвращая ей телефон.

Он не стал задерживаться. Каждая минута была сейчас дорога. Он понимал, что Димон уже в курсе и, возможно, ищет их. Саня, не оборачиваясь, вышел из дома, сел в машину, и рванул обратно в город. 

Первое, что он сделал, едва словил связь, набрал Димона. Он нажал на вызов. Прижал телефон к уху. Гудки. Длинные и бесконечные, как дорога. Один, два, три. Тишина. Потом казённый, бездушный голос автоответчика. Димон не брал трубку. 

Саня написал сообщение. Три коротких, яростных слова.

«Где ты, сука?»

Ответа не было. Ни через минуту, ни через десять. Ни через час. Молчание Димона было опаснее любой прямой угрозы. Оно означало только одно: он замышляет что-то страшное. Удар чудовищной силы. И нанесёт он его лишь в тот момент, когда Саня будет абсолютно не готов. 

Город вдруг снова стал чужим и враждебным. Саня вдавливал педаль газа, сворачивал в переулки и объезжал пробки. Огни фонарей проплывали мимо, как глаза хищников, притаившихся в ночи.

С чувством тревоги, сжимающей желудок, Саня проехал по известным адресам. Дом Димона в частном секторе встретил его тёмными окнами. Ни единого признака жизни. Дом словно вымер. Саня посигналил. Никто не вышел. Он постучал в ворота. Глухо.   

Автосервис, который был неофициальной штаб-квартирой Димона, оказался закрыт. Ни души. Ржавый замок висел на мощной цепи, и казалось, что его не открывали уже много дней. 

Саня метался по городу, как затравленный зверь, но его враг словно испарился. Исчез в городской суете. Тревога перерастала в отчаяние. Он чувствовал себя слепым и глухим. Димон держал ниточку, а он бегал по лабиринту, не зная, где выход, а где западня.

Ночь уже полностью вступила в свои права, когда измождённый и морально опустошённый Саня вернулся в свою квартиру. Тишина и беспорядок, оставшиеся после утреннего кошмара, давили на него. Он понимал, что продолжать эти бесплодные поиски, значит терять последние силы.

Саня прошёл в комнату, сел за компьютер, и его пальцы застучали по клавиатуре. Он вбил в поисковик "Лопин. Европа Дизайн". Начал искать статьи в деловых журналах, страницы его партнёров. Имя всплывало редко, но всегда с пометкой «владелец», «основатель», «глава холдинга».

Он кликнул по первой ссылке, которая открыла интервью в местном деловом журнале. На обложке улыбался мужчина лет пятидесяти, в дорогом пиджаке и с идеальной укладкой. 

Подпись гласила: «Виктор Лопин. Европа Дизайн. Как создать бизнес с нуля за десять лет».

Саня открыл статью, вчитываясь в каждую строчку.

«Европа Дизайн» — сеть салонов эксклюзивной испанской, итальянской и французской мебели для людей, которые устали от безликих фабричных штампов.

Статья была напичкана пафосными фразами. Саня читал его слова, и слышал за ними пустоту.

— Первые годы я лично ездил в Испанию, выбирал фабрики, — читал Саня. — Смотрел, как делают мебель, как сушат дерево... Никто не давал мне денег, я сам заработал каждую копейку.

Он перелистнул на следующую страницу и увидел фото Лопина в его офисе. На нём был тот же пиджак, но улыбка была шире. Весь его вид кричал: «Я здесь главный». 

Саня продолжил читать. И чем больше он вникал, тем яснее становилась картина: перед ним была копия Димона, только с деньгами и связями в высоких кабинетах. Он видел перед собой того же зверя, но отмытого и упакованного в дорогой костюм.

Биография была гладкой, как хорошо отполированная столешница. Никаких скандалов и упоминаний о женщинах. Только бизнес, благотворительность, любовь к искусству и классической музыке. Всё, как у уважаемых людей.

Но Саня не был бы Саней, если бы не копнул глубже. Он нашел информацию о владельцах фирмы. Перешёл на сайт налоговой, полез в базы данных, в открытые реестры. 

— Всё ясно, — сказал он пустой комнате.

Он нашёл в соцсетях аккаунт Лопина. Фото с семьёй на Бали, фото на фоне яхты. Пустое лицо человека, который никогда не был по-настоящему счастлив. Лицо, которое хотелось стереть с глаз долой.

Саня перевёл взгляд на телефон. Сообщение Димону так и осталось без ответа. Но сейчас важно было другое. 

— Утро вечера мудренее, — прошептал он сам себе старую, избитую истину, наконец, выключив компьютер. Он не раздеваясь повалился на кровать. Сон не шёл. Саня лежал в темноте и слушал каждый шорох за стеной. Он вглядывался в потолок, ожидая звонка, удара в дверь, взрыва. Да чего угодно. 

Враг был невидим. И от этого становилось в тысячу раз страшнее. Последней его мыслью перед тем, как сознание наконец отключилось, было лицо матери на даче. 

И неуютная мысль: «А точно ли она в безопасности?»