Солнце уже скрылось за горизонтом и небо на западе тлело последней узкой полосой алого заката. Пустые бутылки из-под пива валялись у потухающего костра, отражая последние отблески углей. Среди чёрных, обугленных палочек в мангале ещё алели крошечные угольки. 

Из портативной колонки лилась тягучая музыка. Басы глухо били по земле, входя в резонанс с мерным, убаюкивающим шёпотом волн, накатывающих из темноты.

Лика полулежала на брошенном, шершавом брезенте, закутавшись в чью-то просторную клетчатую рубашку из грубого хлопка. Она утонула в ней, как в коконе, и лишь кончики её пальцев, покрасневших от песка и солнца, выглядывали из слишком длинных рукавов. 

Она потягивала из пластикового стаканчика тёмно-рубиновое вино. Каждый глоток обжигал горло сладостью. Она смотрела на огоньки углей, и тень умиротворённой, чуть отрешённой улыбки бродила по её усталому, но всё ещё непостижимо сияющему лицу. 

Димон, сидевший напротив на перевёрнутом ящике из-под пива, докуривал сигарету. Он глубоко затянулся, задержал дым, а потом выпустил его в тёмное небо.

— Ну что, королева, — сказал он,   перебивая заунывную музыку. — Обещание-то помнишь? Ты же пацанам стриптиз обещала, за отличную службу. А мы сегодня, можно сказать, служили тебе верой и правдой. Выложились по полной.

Лика перевела на него взгляд.

— Ой, Димочка, — протянула она, делая последний, долгий глоток. Сладковатая жидкость оставила на языке терпкое послевкусие. — Я столько всего сегодня обещала... И, кажется, всё выполнила. Честно-честно. У меня сил уже нет. Косточки болят, как после марафона.

Лика лениво повела плечом, поправив рукав чужой рубашки, скрывающий её тело. Она прекрасно знала, что станцует. Знала с того самого момента, как они разожгли костёр и достали вино. 

Но просто встать и пойти было не в её правилах. Она ждала, когда их просьбы станут настойчивее. Хотела, чтобы они упрашивали, и доказывали, как сильно им это нужно.

— Силы найдутся, — парировал Димон, не моргнув глазом. — Для такого дела силы всегда находятся. 

Он щелчком отправил окурок в темноту, и красная точка описала дугу, исчезнув где-то за камнями.

— Пацаны ждут. Нехорошо обманывать трудовой народ. Они ведь старались для тебя. Каждый внёс свой вклад.

Он обвёл взглядом остальных. Паша лениво перебирал струны гитары, извлекая разрозненные, меланхоличные аккорды. Сергей и Стас что-то тихо обсуждали, перекидываясь картами. 

Кирилл ничего не делал. Просто сидел, поджав ноги, и пялился на Лику. Он смотрел на неё, как на что-то самое желанное и запретное, что только может быть в жизни. На фразу Димона он лишь согласно кивнул, не отрывая глаз от её тела.

Все они, казалось, были поглощены своими делами. Но каждая клетка их молодых и сильных тел была напряжённо обращена к ней. 

— Да, ладно, тебе, Лик, — вмешался беспардонный Паша, откладывая гитару в сторону. Он говорил нагло, словно разговаривал с ровесницей на пьяной вписке, которая для вида ломается, но все давно знают, что она давалка. 

— Ну, ты же обещала? Хули ты ломаешься? Видно же, что сама хочешь?

Вокруг одобрительно засмеялись. Паша попал в точку, сформулировав то, что все чувствовали, но молчали.

Лика перевела на него взгляд. Она помнила его мальчишкой, вечно таскавшим у них из холодильника йогурты, но сейчас перед ней сидел  широкоплечий, наглый, уверенный в своей власти над ней мужчина. Он больше не видел в ней «маму Сани». Он смотрел на неё как на женщину, на самку, которую можно хотеть и брать. 

В этом его новом отношении к ней было что-то до одури возбуждающее. Лика прикусила губу, пряча улыбку. Внутри неё разливалось сладкое, тягучее тепло, потому что он был прав. Она хотела.

Лика с обречённостью вздохнула, закатив глаза так, будто её заставляли делать что-то невыносимо трудное. Она аккуратно поставила пустой стаканчик на песок, и с усилием, будто тело её налилось свинцом, поднялась на ноги. 

Рубашка на ней была единственной верхней одеждой. Ткань чуть съехала, обнажив длинный, плавный изгиб бедра. Лика постояла секунду, покачиваясь босыми ногами на остывающем песке. Ветер шевелил полы рубашки, открывая то одно, то другое бедро. Взгляд её, как прожектор, скользнул по лицам парней.  

— Ну, ладно, — прошептала она. — Раз обещала... Только музыку... другую. Что-нибудь... повеселее.

Паша, не говоря ни слова, кивнул и потянулся к колонке. Через мгновение тишину вечера разорвал ритмичный и настойчивый плюс. Басы глухо ударили по земле, вошли в резонанс с сердцем и заставили кровь бежать быстрее.

Как раз то, что надо.

Лика закрыла глаза, словно прислушиваясь к музыке и впуская её в себя. Потом её изящные руки медленно потянулись к первой пуговице рубашки. Пластик скользнул в петлю с тихим шелестом. Затем вторая. С каждой расстёгнутой пуговицей обнажался новый участок кожи.

Расстегнув рубашку, но не скинув её с плеч, она начала танцевать, двигаясь в такт музыке. Бёдра выписывали плавные, кружащие восьмёрки. Танец её не был похож на дешёвый стриптиз в прокуренном клубе, в нём не было пошлой, дешёвой откровенности, рассчитанной на скорую разрядку. Это был красивый, чувственный танец. 

Когда-то она ходила на курсы стрип-дэнса. Целых три месяца, два раза в неделю, в маленький зал с зеркальными стенами. Глупая затея, блажь, попытка разнообразить скучные вечера и порадовать очередного мужчину, который тогда казался ей самым важным человеком на земле. Хотела быть для него идеальной, неотразимой и единственной.

Тот роман давно закончился, мужчина обещал золотые горы, а потом исчез из её жизни, как исчезают все случайные попутчики. Умение тогда так и не пригодилось. Осталось только воспоминание: заученные когда-то движения, подсмотренные в интернете связки и бесконечные часы перед зеркалом в попытках поймать ту самую, идеальную волну.

Но тело помнило каждое движение. Помнило, как заставить мышцы дрожать от напряжения и плавить воздух вокруг себя. Все эти годы знание дремало в ней и ждало своего часа.

И теперь она танцевала перед целой толпой. Для каждого из этих мальчишек, ставших сегодня её хозяевами. Танцевала так, как танцевала бы для любимого мужчины, которого хотела  поразить своим умением. Она вкладывала в каждое движение всю ту страсть, которую так долго прятала внутри, ещё сильнее пьянея под их голодными взглядами.

Руки скользили по краям рубашки, обнажая  плечи и верхнюю часть груди. А потом так же медленно поднимали обратно. И это выглядело настолько сексуально, что у всех пацанов, давно уже сформировался твёрдый, ноющий стояк. Каждый из них сжимал в кулаке собственную плоть, поглаживая себя сквозь ткань шорт, и боясь дышать слишком громко, чтобы не спугнуть это видение. 

Потом она поворачивалась к ним спиной, давая рассмотреть каждый изгиб своего тела. Ягодицы, налитые зрелой, тяжёлой сладостью, начинали двигаться в отдельном танце. Они качались и вздрагивали в такт музыке. Рубашка взлетала вверх, обнажая на мгновение прекрасные округлости. Ткань касалась их, дразнила, и снова опускалась, скрывая и сводя парней с ума.

Пацаны сидели полукругом, превратившись в напряжённые, дышащие статуи. Димон был в центре, широко расставив ноги и опершись локтями о колени. 

— Ну, смотрите же, — произнесла Лика, сбросив с себя рубашку.

Та сползла с её плеч и упала на песок бесформенной клетчатой грудой. Исчезла последняя преграда между ними. Лика осталась перед ними в одном своём несчастном бикини, потрёпанные полоски которого уже ничего не скрывали.

В свете умирающих углей её тело казалось особенно хрупким в своей наготе. На нежной коже, проступали багровеющие отпечатки грубых пальцев, которые рассказывали молчаливую историю о том, как её сегодня трахали. 

Но было в этой неприличной,   унизительной картине и что-то возвышенное. Совершенство линий, изгиб талии, плавно переходящий в округлость бёдер, длинные, стройные ноги, и сияние глаз, в которых читалась странная, доходящая до экстаза благодарность к тем, кто вытащил наружу её внутреннюю шлюху, которую она так долго прятала.

Усталость словно рукой сняло. Так бывает после бесконечно долгого, выматывающего дня, когда кажется, что сил нет даже дышать, но вдруг раздаётся звонок. Друзья зовут на дискотеку. И усталость исчезает. Появляется второе дыхание, и ты летишь, потому что впереди тебя ждёт то, ради чего стоит жить. 

И Лика сейчас занималась тем, что нравилось ей больше всего в жизни. Тем, ради чего она красилась, выбирала платья и улыбалась своему отражению в зеркале. 

Она восхищала мужчин. Заставляла их  терять голову. Димон не сводил с неё своего тяжёлого взгляда. Глаза его, с расширенными до предела зрачками, впивались в неё, не отпуская ни на секунду.  

— Вот она, — воскликнул он торжественно, обращаясь ко всем сразу, но глядя только на неё. — Наша королева. Полностью наша.

Лика, услышав это, выпрямилась. Она  провела ладонями по своему телу, как бы  отдавая себя им в полное, окончательное владение.

«Смотрите. Вот она я. Вся. Ваша. Берите». 

Музыка, будто уловив суть момента, вдруг изменилась. Танцевальный плюс, звучавший до этого, перетёк в низкий, пульсирующий бит. Басы глухо вбивали в их тела первобытный, животный ритм. Он струился по пляжу, обволакивая фигуру Лики, и диктуя ей новый, неведомый ранее алгоритм движений. 

Она сделала несколько шагов ближе и вошла в центр их полукруга. Нащупала завязку лифчика, и он полетел в темноту. Бесславный, ненужный клочок ткани исчез где-то за спиной,   затерявшись на песке, среди пустых бутылок.

Перед ними открылась её высокая,   идеальная грудь. Тёмные соски, налитые от возбуждения, затвердели на прохладном ночном воздухе, и, казалось, требовали прикосновений.

Теперь на ней остались лишь крошечные трусики, промокшие насквозь от возбуждения. Последний, жалкий рубеж стыда. 

Она подошла к Сергею, повернулась к нему спиной и прижалась к его коленям всей своей скульптурной попкой. Ткань трусиков, вжалась в его бёдра. Она ритмично, в такт музыке поерзала на нём. Ягодицы вжимались в его член,   отдаваясь в его теле сладкой, мучительной судорогой.

Это был самый возбуждающий приватный танец в его жизни. Танец женщины, которая отдавала себя без остатка, не требуя ничего взамен, кроме права быть желанной.

Потом она вплотную подошла к Паше, так близко, что он вдохнул запах её кожи. Она подняла свои руки и положила их на собственные груди, слегка сжала соски и потянула. Они затвердели ещё сильнее, превратившись в два маленьких бутона.

Паша, приоткрыв рот, смотрел на это, не в силах отвести взгляд. А затем она убрала руки от своей груди и провела  ладонями по его оголённой груди и пухлому животику.

Паша открыл рот словно парализованный.  Глаза его, полные щенячьего восторга, были прикованы к её губам, которые сейчас сладко улыбались ему. Она плавно повернулась к нему спиной, оперлась ладонями о его бёдра, и опустилась, словно садясь в удобное, долгожданное кресло. 

Её пышная попка настойчиво прижалась к его паху и начала двигаться. Сквозь тонкую ткань шорт она чувствовала его огромный, твёрдый член, упирающийся ей в ягодицы. Она повторила тот же танец, которым одарила Сергея. 

Паша смотрел на неё, не веря своим глазам. Он откинул голову назад, прикрыл глаза, и на лице его расцвела счастливая улыбка. 

Затем Лика отстранилась от Паши, и как текучая вода переместилась к Стасу. Она подошла к нему, повернулась спиной и прижалась всем телом. Ягодицы её вжались в его бёдра, и задвигались в медленном, дразнящем ритме. Стас выдохнул, как человек, которому дали глотнуть воздуха после долгого удушья.

Он застонал, запрокинув голову, и его руки, сами собой, потянулись к ней, но она ускользнула, оставив его с протянутыми в пустоту пальцами.

Кирилл ждал своей очереди. В его взгляде горело такое нетерпение, что Лика улыбнулась ему особенно тепло. Она обвила руками его шею, прижимаясь всем телом, и остановилась, давая ему почувствовать жар своей кожи.

Потом отстранилась, повернулась и повторила тот же танец: медленное,   сладкое трение ягодиц о его колени, бёдра и напряжённую плоть.

Она обошла всех, не обделив никого. Каждому подарила свой интимный танец, и только Димона она обошла своим вниманием. Даже не взглянула в его сторону. Скользнула мимо, будто его не существовало. 

Вместо приватного танца, которого все ждали, она опустилась перед Димоном на четвереньки, откинув голову так, что золотой водопад волос рассыпался по её спине, скрывая и одновременно обнажая изгибы лопаток.

Она начала дико и неистово трясти головой. Волосы хлестали по воздуху, создавая вокруг неё золотой ореол. Лицо её было искажено гримасой такого экстаза, будто она растворялась в этом ритме.

Потом движения замедлились. Волосы стали опадать, стекая по спине  золотыми прядями. Она остановилась и поднесла ко рту свой длинный, изящный палец. Губы приоткрылись, и она вобрала его в рот. Язык обвил палец, губы сомкнулись, и она принялась ласкать его.

Она смотрела на Димона в упор, не мигая. Палец входил и выходил из её рта, имитируя глубокий, сладострастный минет. Зрелище было одновременно отвратительным и возвышенным в своей совершенной, мистической отдаче.

Со стороны парней вырвался коллективный стон. Кто-то хрипло выругался сквозь стиснутые зубы. Димон сидел неподвижно, как хозяин, которому не нужно суетиться.

Лика поднялась с колен. Она встала прямо перед Димоном, повернулась к нему спиной и начала крутить задом. 

Периодически она поворачивалась в разные стороны, демонстрируя себя то одному, то другому. Каждому доставалась доля её внимания и тепла. Она ловила их жадные, голодные взоры и купалась в них, наслаждаясь своей ролью.

Пальцы её, всё это время блуждавшие по телу, наконец коснулись краёв трусиков. Тонкая полоска ткани дрогнула, и трусики медленно поползли вниз.

Кожа постепенно обнажалась. Парни перестали дышать. Но затем, в самый последний момент, Лика снова подтянула трусики вверх, не давая им насладиться своей полной обнажённостью.

И повторила это снова. Трусики ползли вниз, замирали на самом краю, и снова взлетали вверх, скрывая то, что уже почти показалось. Она дразнила их. Зрелище было невыносимым. 

И тут парни, сбившись в единый, дышащий организм, начали скандировать. Сначала тихо и неуверенно, потом громче, и наконец хором, захлёбываясь от нетерпения и восторга, как болельщики на стадионе.

— Сни-май! Сни-май! Сни-май!

Лика улыбалась им, эта улыбка была одновременно и блаженной, и жестокой. Она играла с ними, как дьявол с грешниками. Поворачивалась к ним то спиной, то боком, то лицом. 

Она то приспускала тонкую полоску ткани, обнажая нижнюю часть живота, то снова натягивала её на место, на сей раз ещё выше, подчёркивая каждую выпуклость. Это была изощрённая пытка сладчайшего ожидания, мастер-класс по соблазну.

Наконец, музыка достигла своей кульминации. Раздался последний, протяжный аккорд, который завис в воздухе и растворился в шёпоте волн. Лика наклонилась, зацепившись большими пальцами за боковые стороны последней преграды. И медленно, с бесконечным, издевательским наслаждением, начала спускать их вниз. 

Ткань, влажная от её соков, словно не хотела отпускать её тело, пока сползала вниз до самых щиколоток. А затем одно ловкое движение ногой, и трусики взлетели в воздух и упали на песок бесполезным, ненужным клочком.

Лика осталась абсолютно голой. Воцарилась оглушительная тишина. 

Они смотрели на неё, испытывая целую гамму чувств. Трепет, восторг и осознание, что они прикоснулись к чему-то бесконечно большему, чем просто женщина. Они прикоснулись к самой сути порока и свободы, слившихся воедино в одном сияющем теле.

На небе, будто по команде неведомого режиссёра, высыпали все звёзды. Тысячи крошечных огней рассыпались по бархатному куполу, заливая пляж холодным, серебристым светом. А из-за туч, наконец сбросивших свои оковы, выплыла полная луна.

Лунный свет залил поляну и осветил совершенное тело Лики, словно сама судьба подала знак, что пора переходить к чему-то серьёзному. 

***

Димон поднялся. На его загорелом теле, в лунном свете, проступила каждая татуировка, мускулы и шрам, полученный в уличной драке. У Лики внутри всё сжалось в сладком предвкушении.

Это был знак. Как по незримой команде, поднялись и все остальные. Они не сговариваясь, синхронно двинулись к ней, образовав вокруг неё тесное, дышащее кольцо. 

Димон сделал шаг вперёд. 

— На колени, — произнёс он с такой абсолютной уверенностью, что любое сопротивление было бы просто немыслимо. 

Лика упала на колени мгновенно. Грудь её подалась вперёд, обрисовывая два совершенных холма. Соски под его взглядом затвердели до боли.

Димон обвёл взглядом пацанов. Он не сказал ни слова, лишь кивнул подбородком и сделал едва заметный, жест рукой, словно дирижёр, дающий оркестру знак вступать.

Парни поняли его без слов. Защёлкали металлические пряжки ремней и зашуршала ткань снимаемых шорт, падающих на песок. Кто-то стаскивал их торопливо, срывая вместе с трусами, кто-то медленно, смакуя момент, но через несколько мгновений все пятеро стояли голые вокруг неё.

Димон возвышался прямо перед ней. Его, длинный, упругий, член нависал перед её лицом, пульсируя в такт его жестокого сердца.

Справа от неё стоял коренастый, с мощной грудной клеткой, Паша. Он был полноват, но в этой полноте чувствовалась сила медведя. Его инструмент был толстым, внушительным и откровенно похабным. 

Слева стоял жилистый, высокий Сергей, с чуть изогнутыми формами тела. За спиной, завершая круг, замерли атлетичные Стас и Кирилл.  

Их тела были напряжены до сладкой, томительной боли в паху. Они замыкали кольцо, из которого ей уже было не вырваться.

Лика стояла в центре этого круга, абсолютно голая, прекрасная, и чувствовала, как их желание и сила обволакивают её, заполняя каждую клеточку её тела.

Димон сделал ещё один, последний шаг вперёд. Он встал прямо перед ней, нависая всей своей мощной фигурой. Член его оказался прямо перед её губами, на расстоянии поцелуя.

— Сосать.

И она набросилась на него с какой-то ненасытной жадностью голодной пантеры. Её изящные руки одновременно метнулись в стороны. Пальцы сжались вокруг членов Сергея и Паши, чувствуя, как бьётся внутри нетерпеливая, молодая кровь.

Её губы припали к члену Димона. Она взяла его глубоко, без прелюдий, заставив Димона резко вздохнуть. Нос уткнулся в лобок, а его член упёрся ей в горло, вызвав спазм, который она с радостью подавила.

Щёки её втянулись, придавая её лицу хищное, острое выражение. Губы плотно обхватили ствол, и тишину ночи разорвали чавкающие, непристойные звуки.  

Рот её скользил вверх и вниз по его члену в ритмичном, быстром темпе, а руки, не останавливались ни на секунду, работая у основания стволов Сергея и Паши. Ладони скользили по ним с прокрутом, надрачивая сразу два члена с ненасытной жадностью.

— Ого-го, шлюха проголодалась, похлеще нас всех! — рассмеялся Сергей, и его громкий, довольный смех разнёсся над пляжем, смешиваясь с влажными звуками, которые издавала Лика. 

Она на мгновение оторвалась от дела, глотая воздух широко открытым ртом, будто вынырнула из глубины после долгого заплыва. Её лёгкие горели, но это была сладкая, пьянящая боль. 

Слюна тянулась с опухших губ блестящими, переливающимися в лунном свете нитями. 

— Молчал бы, засранец... — выдохнула она, переведя взгляд на Серёгу, на его длинный ствол, и в глазах её загорелся тот самый голод, о котором он только что говорил. — Возбудили бедную девушку! — Она перевела дыхание, облизнула губы, и снова нырнула головой вниз. На этот раз к Серёге. Целиком, до самого основания, насколько хватало сил, она взяла в рот его член, и задвигалась, отдаваясь новому вкусу. — Вот я и голодная! — прозвучало глухо, сквозь заполненный рот, но они поняли.

Димон смотрел на это сверху. Он потянул её за волосы, заставляя поднять голову и оторваться от Серёги. Член выскользнул из рта и она, не понимая, посмотрела на Димона, с текущей по подбородку слюной.

— Не отвлекайся, сучка. Ебись, не выбивайся из графика. — Он властно направил её голову обратно к своему члену, требуя продолжения. — Кончай языком молоть, работай глоткой, по кругу.

Она что-то забормотала в ответ, но слова тонули во влажной плоти, превращаясь в невнятное, похотливое мычание. 

Она металась между ними, как пчела, опьянённая нектаром с огромных, пульсирующих цветов. Голова её двигалась в бешеном, неуловимом ритме от Димона к Паше, и по кругу, как и было приказано, снова возвращалась к Димону.  

Её техника была отточенной до профессионализма. Язык совершал виртуозные движения, то обводя, то скользя по краям головок. Губы плотно обхватывали каждый член. Ладони её скользили по внутренней поверхности бёдер, поглаживали и сжимали мошонки, заставляя мужчин вздрагивать и стонать.

Она не просто отдавала себя, она владела ими. Каждым их стоном, каждым резким вздохом и животным рыком, который они не могли сдержать. 

— Смотри-ка, глоточка-то у тёти Лики бездонная! — восхищённо, сквозь стиснутые зубы процедил Паша, когда она, не моргнув глазом, снова приняла в глотку его член. 

Лицо её пылало жаром, а глаза блестели лихорадочным, безумным блеском. Слюна текла по подбородку мерзким потоком, но она не вытирала её. Принимала уже как должное, как часть себя.

— Глотка у меня что надо... — Сказала она гордо. Искренне радуясь тому, что открыла в себе талант, о котором и не подозревала. — Я знатная хуесоска, а ты и не догадывался, Пашенька! 

Она перевела взгляд на Димона. Задержалась на нём на секунду, давая ему прочувствовать всю силу своего нового осознания. Потом посмотрела на Сергея. На Кирилла. На Стаса. Каждому досталась доля её взгляда. И на её губах появилась улыбка, одновременно развратная и невинная. 

— Я и сама не догадывалась! — Она заливисто рассмеялась, наслаждаясь своим бесстыдством. И снова нырнула головой вниз, к Паше, заканчивая этот разговор самым убедительным способом.

Парни взревели от хохота, смешавшегося  с влажными звуками её рта, создавая музыку их общего веселья. Её готовность опуститься до самого дна, превратить себя в объект для грубых, унизительных шуток, лишь подогревала их животный азарт. Снимала последние барьеры, за которыми ещё теплилась мысль о том, что это неправильно.

— Давай, тёть Лик, покажи класс, ты ж у нас звезда!

Подбадривал её Паша, упираясь руками в бёдра и двигаясь ей навстречу, в такт её движениям. Толчки его были ритмичными, глубокими, и каждый раз, когда он входил в её рот до самого основания, по его телу пробегала дрожь удовольствия.

— Ты ж чемпионка по минету всего района!

Она заглатывала его глубоко, до упора, и вызывающе, с каким-то бесстыдным актёрским мастерством закатывала глаза так, что были видны только белки. Её горло не без труда принимало его член. Мышцы сжимались, давили и массировали его ствол, готовые принять всё, что Паша мог ей дать.

— Я просто… старательная… ученица! — выдохнула она, освобождая его на мгновение, чтобы глотнуть воздуха. — Учусь… на ваших… хуях!  

От Паши она снова пошла дальше по кругу: Стас, Кирилл, Сергей, снова Димон. Каждому доставалась своя порция её внимания. 

Сосала качественно, с полной отдачей, стараясь не обделить никого, не обидеть и не вызвать ревности. На каждого, примерно, три-пять минут. Ровно столько, чтобы довести до грани, но не дать сорваться.

При этом не задерживалась слишком долго. Чувствовала их нетерпение и желание. Понимала, что другие парни не должны заскучать в ожидании. Каждый должен чувствовать себя желанным и нужным, хотя бы на эти три минуты.

Пока она сосала одному, руки её работали на членах его соседей. Пальцы  скользили по пульсирующим венам, влажным головкам и основаниям. Она работала ртом, руками и всем телом, создавая вокруг себя неистовый водоворот из плоти, слюны и стонов. 

Пятеро молодых, сильных самцов смыкались вокруг неё кольцом, и она принимала их всех, черпая из  этой абсолютной, беспредельной пошлости какую-то извращённую, неистовую энергию.  

Её падение было её триумфом, а их смех и стоны наркотиком, который заставлял её сосать ещё более жадно, не желая останавливаться ни на секунду.

И всем, им в этот миг было до головокружения, до одури весело. Они смеялись и стонали одновременно. Матерились и молились на неё. Трахали её в рот и гладили по голове. 

Они были единым организмом, танцующим свой дикий танец на краю света, под луной и под шум вечного, равнодушного моря.

***

Лика, как заведённая, послушно пошла на очередной круг. Это был уже отлаженный маршрут, выверенный до миллиметра. Каждый мускул её лица был подчинён одной цели, доставить максимальное, запредельное наслаждение. 

Работало всё её тело. Вся она была одним большим, чувственным инструментом, стремящимся поставить мировой рекорд по обслуживанию.

— Ну что, Лик, — хрипло, с одышкой, выдавил Стас, когда она, оторвавшись от Паши, принялась за него. 

Язык выписывал на его чувствительной головке такие сложные, немыслимые спирали, что у Стаса начинали подкашиваться ноги. Он вцепился пальцами в её волосы просто для того, чтобы не упасть. 

— Уже определилась, чей вкуснее? А? Проводим конкурс, голосование? Мой выигрывает, да?

Лика выдохнула, не прерывая сладостной работы. 

— Какой... нафиг... конкурс... Все... как на подбор... одинаково... вкусные... дешёвые... сосиски! 

Она на мгновение оторвалась. Резко, жадно глотнула воздух широко открытым ртом. Глаза её, блестящие, как мокрый агат, встретились с его взглядом. Она нагло и развратно улыбнулась.

— Оптом... дешевле... беру всю... партию!

Парни фыркнули. Димон одобрительно хлопнул её ладонью по затылку и запустил пальцы в растрёпанные волосы, оттягивая её голову назад.

— Правильно, шлюха. Умница. Не выделяй любимчиков. Работай на всю катушку. Равные условия для всех.

Он отпустил её волосы, и она, повинуясь невидимой команде, снова нырнула головой вниз, к Стасу, продолжая свой бесконечный, изнурительный марафон.

Она перешла к Кириллу, двигаясь на коленях с удивительной грацией. Песок, казалось, сам расступался перед ней, и она скользила по нему, как по шёлку. 

Оно обняла его бёдра, затем не спеша, с наслаждением заправского гурмана, смакующего самое изысканное блюдо, глубоко, до самого основания, приняла его в глотку.

— Ох, Лик... ты просто... богиня... — простонал Кирилл, сжимая ее плечи. — Не знаю, как я ещё не кончил...

Она оторвалась на секунду, чтобы перевести дух. Её опухшие и покрасневшие от трения губы блестели, как будто покрытые лаком. Слюна тонкими, переливающимися в лунном свете нитями тянулась от её губ к его члену, соединяя их и не давая разорвать эту сладкую связь. 

— Ага... Афродита...блядь — усмехнулась она. И снова нырнула, заглатывая его, и её горло с усилием приняло его толщину, мышцы сжались, и по телу Кирилла прошла судорога. — Богиня  шлюх... — Она оторвалась ещё на мгновение, чтобы выдохнуть, — всё заглатываю! Без разбора! 

***

Димон снова резким, отрывистым жестом собрал пацанов. Все пятеро поняли его без слов. Они сдвинулись теснее, сплетаясь в единый, дышащий организм, образовав над её склонённой головой живой, пульсирующий купол из плоти. 

Пять возбуждённых, готовых к извержению членов нависли над запрокинутым лицом, касаясь её губ, щёк, подбородка, словно щупальца гигантского, голодного спрута, решившего поиграть с добычей.

Она на мгновение опешила, глаза, полные какого-то исступленного, мистического восторга, метались от одного пылающего наконечника к другому, словно пытаясь выбрать, с чего начать этот пир. 

А потом она пошла то ли на пятый, то ли на шестой или седьмой круг. Она уже не помнила. Счёт потерялся, растворился в этом бесконечном, порочном тумане, который застилал сознание. 

Лика превратилась в ненасытного птенца, требующего пищи. Жадно, с хриплыми, захлёбывающимися звуками, принялась ловить ртом то один, то другой член.

Губы её смыкались вокруг головки, втягивали, заглатывали насколько могли глубоко, до самого горла. Она давилась, кашляла, слёзы выступали на глазах, но не останавливалась. 

Каждый раз, когда член упирался в горло, мышцы сжимались, и она выдыхала сквозь нос, приноравливаясь, находя новый ритм и уходя глубже. Потом отпускала, и тут же тянулась к следующему, не давая себе передышки и не позволяя ни одному из них забыть о ней.

Рот её широко раскрывался, словно в безмолвной мольбе, умоляя о ещё большем наполнении. Язык беспрестанно двигался, вылизывая, лаская и дразня самые чувствительные места. Он скользил по напряжённым стволам, обводил головки и играл с ними, заставляя пацанов вздрагивать и стонать.

— Про яйца не забывай, шлюха, — раздался властный, спокойный голос Димона, звучавший как приказ полководца. — Основание тоже проработай. Тщательно. Каждое. Я хочу видеть, как они блестят.

И она послушно склонилась ниже. Изящные руки подняли один тяжёлый, отлитый из плоти член. Пальцы обхватили его у основания и приподняли, обнажая покрытую нежной кожей мошонку. 

Она поднесла губы к ней. Сначала легко поцеловала, пробуя на вкус. Потом язык  скользнул по натянутой коже, собирая соленые капельки пота. Она лизала  тщательно, обводя каждый миллиметр, каждую складочку и каждую венку.

Потом взяла в рот одно яйцо целиком. Потом второе. Губы сомкнулись вокруг них, втянули, помассировали языком. Она чувствовала их тяжесть, упругость и пульсацию. Чувствовала, как они реагируют на её ласку. И когда она оторвалась, влажная от её слюны мошонка блестела, переливаясь в свете луны, как драгоценный камень. 

Она перешла к следующему, и руки её уже поднимали другой член, обнажая новые, такие же упругие, жаждущие её внимания яички.

Она принялась вылизывать их с какой-то неистовой, животной, первобытной жадностью. Язык скользил по нежной, покрытой сетью сосудов коже, и забирался в каждую складку, омывая их тёплой слюной. 

А потом она широко открывала свой рот и засасывала в него яйца целиком, так, что на её потрясающих, ещё не утративших девичьей упругости щеках образовывались глубокие, непристойные впадины. 

Она держала их во рту и чувствовала, как под тонкой кожей перекатываются тугие шарики, пульсируют сосуды и напрягаются мышцы. 

Потом с непристойным звуком отпускала и переходила к следующему.

— Бляядь... — кто-то из парней, кажется Стас, простонал, не в силах сдержать стон, его колени задрожали. — Смотри, как она их... заглатывает... целиком... Мать твою...

Он не мог оторвать взгляд от того, как она засасывала в себя его яйца.

Слова его потонули во влажных звуках, которые издавал её рот. 

— Да она ж... универсальный солдат, блядь! — захохотал Сергей, но смех его был нервным, срывающимся на фальцет от перевозбуждения. — Ртом может всё, я не шучу! И сосёт, и лижет, и яйца за щёки прячет, как хомяк! Готовьте медали, блять!

Пацаны заржали в голос.  Усмехнулся даже непроницаемый Димон.

— Заткнись... блядь! — выдохнула Лика, ненадолго освобождая свой рот. — Не мешай профессионалке работать! — И снова принялась за работу. Она говорила и сосала одновременно, и это было самым возбуждающим и невероятным зрелищем, которое они когда-либо видели.

Её слова, полные самого гнусного, добровольного самоуничижения, снова вызвали среди парней хохот, смешанный с восторженными стонами. Они подстёгивали её, и заводили ещё сильнее, вливая в неё новую порцию энергии, когда казалось, что силы уже на исходе. 

Она снова нырнула в этот лес плоти, работая с утроенной, нечеловеческой энергией, смешивая глубокое, давящее сосание с таким же глубоким, исступлённым заглатыванием яиц. 

Её тело содрогалось в сладострастной истоме, а её похабные, саморазрушительные шутки лились бесконечной рекой. И пацаны хохотали до коликов в животе. 

Они толкались друг о друга, спорили, чья очередь следующая, чтобы получить свою порцию внимания от этой бесподобной порнозвезды-самоучки, обезумевшей от своей похоти и власти.

***

Димон грубо провёл пальцами по её волосам, когда она обойдя всех, снова пришла к нему. Рука легла на затылок, утверждая право собственности, пальцы запутались в золотистых прядях, сжали их у корней, оттягивая голову назад и заставляя её посмотреть на него. 

— Ну что, шалава, как там внизу? Устроилась? — сказал он с наслаждаением, и каждое обжигающее, как уголёк,  слово, падало на её кожу, оставляя невидимые, но такие сладкие ожоги. 

Она издала горловой, захлёбывающийся звук, её слова искажались, рождаясь где-то в глубине плотно набитого рта, выходя наружу прерывистым шёпотом.

— Тепло... уютно... — выдавила она, её губы, растянутые вокруг его толщины, дрожали, но каждое слово было различимо. — Прямо кавказское гостеприимство! — Она на мгновение оторвалась, и её глаза, блестящие, как два тёмных обсидиана, метнули на него взгляд снизу вверх. — И члены, что надо...! 

Ночь сгущалась, наползая на поляну бархатным, сине-лиловым покрывалом. Воздух окончательно остыл, но тела пятерых мужчин и одной женщины были раскалены. 

Атмосфера накалилась до предела, насыщенная густыми, животными запахами: смесью пота, спермы, и морской свежестью. 

Казалось, сама ночь затаила дыхание, наблюдая за этим разнузданным ритуалом.

***

Финал 1-й части следует...