Они скрылись в прохладной тени соснового подлеска. Было тихо, остался лишь навязчивый шум прибоя где-то вдали, да оглушительный в этой тишине хруст их шагов по мягкому ковру леса.

— Ну, и где твой знаменитый вид? — Лика, кокетливо выкрутила свою ручку из его захвата, но он не сопротивлялся, позволил ей это сделать.

Она обвела взглядом полумрак, игриво подняв бровь. Её тело, расслабленное после купания и тёплого солнца, двигалось плавно и уверенно. Они остались вдвоём, а значит она могла позволить себе ещё большую раскованность. Для неё это было просто продолжение флирта.

— И что такого секретного ты хотел сказать, что нельзя было при всех? — Она сделала шаг ближе, посмотрела на него через ресницы, накручивая на палец прядь шелковых волос. — Признаешься, наконец, в вечной любви? Или, может, у тебя там, в кустах, романтический ужин? Свечи, шампанское, всё как полагается?

Она ждала очередной пацанской шутки, наглого, но безобидного комплимента. Но Димон просто смотрел на неё. Его взгляд скользнул от её насмешливых глаз к губам, затем опустился ниже, к вырезу бикини.

— Вид! — наконец ответил он. — Он прямо передо мной. Самый лучший вид в этом лесу.

Димон остановился так резко, что Лике пришлось сделать шаг назад, чтобы не врезаться в него. Он развернулся к ней всем корпусом, перегородив собой узкую тропинку.

Он не стал ничего объяснять. Вместо этого сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Его большая, тёплая ладонь легла ей на талию.

— А секрет простой, — прошептал он. — Мне надоело делить тебя с этими сопляками. Хочу посмотреть на тебя без них. Поближе.

Ухмылка, бродившая на его губах с самого утра, теперь расползлась в откровенную усмешку.

— И я тебе сейчас кое-что покажу, — сказал он серьёзным тоном. В нём не осталось и следа от той мальчишеской игривости, с которой он парировал её шутки на пляже. Это был тон человека, который знает, что говорит, и знает, что его услышат. — И дам тебе... в рот. Прямо сейчас.

Лика уставилась на него. Её мозг, затуманенный ложным чувством безопасности, медленно, с запозданием обрабатывал эту грубую, неприкрытую фразу. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот странный, щекочущий живот трепет, который всегда предшествует чему-то запретному.

— Что дашь? — переспросила она, искренне не понимая, её брови удивлённо поползли вверх. — Ягодку? Шишку?

Она обвела взглядом сумрачный лес, будто действительно искала там угощение. Несмотря на секундное замешательство, Лика попыталась вернуть диалог в русло дружеской шутки.

— У тебя что, с собой еда припрятана? — она кокетливо наклонила голову, делая вид, что вглядывается в карманы его шорт. — Где твой походный холодильник то, я не вижу.

Димон не ответил сразу. Вместо этого он взял её руку, и с подчёркнутой неспешностью, не спуская с неё глаз, поднёс к себе.

Он приложил её ладонь к низу своего живота, чуть ниже пояса шорт. Через тонкую ткань она почувствовала твёрдый, уже хорошо оформившийся бугорок.

— Да нет, просто поучаствуем в римейке старого доброго анекдота про Высоцкого и Конни, — его усмешка стала откровенно похотливой. — Ты у нас в роли Конни. Чуть помедленнее, Лика, чуть помедленнее..., — он нарочито томно вздохнул, —. ..я не успеваю за твоим напором. Нужно всё делать обстоятельно.

Только сейчас, как обухом по голове, до неё дошёл весь похабный смысл. Щёки Лики загорелись пылающим, стыдливым румянцем, резко контрастируя с внезапной бледностью кожи на шее и декольте.

Она резко одернула руку и отшатнулась, но не далеко, его рука всё ещё лежала на её талии, мягко, но неуклонно удерживая. Её уверенность женщины, привыкшей побеждать мужчин одним взглядом, мгновенно испарилась, сменившись шоком.

— Ах, ВОТ оно что! — вырвалось у неё с возмущением, и панической попыткой вернуть всё на уровень безопасного флирта. — Ну ты и хам! Я то думала, ты хоть немного поинтереснее, а ты как все эти малолетки. Одно на уме!

Она говорила быстро, пытаясь словами выстроить барьер между ним и собой.

— Нет уж, дорогой, это не ко мне. — она покачала головой, и растрёпанные волосы рассыпались по её плечам золотистыми волнами. — Иди свою шишку кому-нибудь другому, менее разборчивому, предложи.

— А кому? — Он парировал мгновенно, как будто только и ждал этой отговорки. Сделал ещё один маленький, наступательный шаг. Их тела почти соприкасались. — Тут кроме тебя никого нет. Только ты да я. И моя шишка.

Он слегка подал таз вперёд, и его твёрдый бугорок упёрся ей в низ живота.

— Не пропадать же добру. Тем более, ты сама говорила, что голодная.

— Так и знала! — она фыркнула, делая резкий шаг назад. — Фотосессия! Вся эта болтовня про «искусство», про «красивый вид». Только чтобы это устроить? Какой примитив!

Она скрестила руки под грудью, всем своим видом пытаясь показать ему полное безразличие, но её взгляд непроизвольно устремился вниз, к его шортам.

— Я разочарована, Димон. Искренне.— Она облизнула пересохшие губы. — мне нравится, что ты дерзкий. Мне нравится, что ты наглый. — Она говорила спокойно, даже поучительно, как на корпоративе с перебравшим коллегой, которого ещё можно образумить. — Но есть разница между флиртом и вот этим вот. Ты, кажется, её не чувствуешь. А надо бы!

Она сделала вид, что разворачивается, чтобы идти, но движение было медленным, как бы давая ему время опомниться.

— Так что давай, — Она жестом указала обратно, к тропинке. — Покажи мне свой дурацкий вид, и пошли обратно. А то там без нас скучно.

— Бля, хорош ломаться, — сказал он раздраженно. Он не двинулся с места, просто протянул руку и поймал прядь её волос, мягко обвив её вокруг пальца. — Ведёшь себя, как шлюха, а потом на попятную? Флиртуешь, подставляешь свои сиськи, позволяешь себя лапать, а как до дела, так сразу «не переходи границы»?

Он потянул прядь на себя, совсем чуть-чуть, заставив её сделать шаг назад.

— Так не пойдёт, королева. А то обидишь меня. А я, когда обижаюсь... становлюсь очень, очень настойчивым.

Вся маска пацанской бравады сползла, обнажив голую, безразличную решимость. Лика какое-то время вглядывалась в его серьёзное лицо, а потом неожиданно расхохоталась. От абсурда, что какой-то пацан вдруг решил изобразить опасного мачо. Ну надо же, какие театральные таланты!

— Охренеть, — выдохнула она, качая головой. — Димон, ты... ты серьёзно?

Она игриво, даже ласково, но с тем стальным, невидимым стержнем внутри, которым всегда ставила наглецов на место, толкнула его пальцем в грудь.

— Слушай, капитан-очевидность, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты, конечно, милый, когда не пытаешься изображать мачо из дешёвого порно. Но вот так: в лоб, без прелюдий, без хотя бы намёка на романтику... это провал. Полный, абсолютный провал.

Она дразняще облизнула губы, как делала это сотни раз, когда знала, что мужчина уже у её ног, и покачала головой.

— Ты думаешь, со мной так можно? Серьёзно? Я тебе кто: девушка с обочины? — Она усмехнулась, и в её усмешке было искреннее сожаление. — Я, конечно, люблю погорячее. Люблю, когда мужчина знает, чего хочет. Но есть разница между «знает, чего хочет» и «ведёт себя как бык на ферме». Ты, Димон, перепутал. Жёстко перепутал.

Она легонько похлопала его по щеке, как бы ставя жирную точку в их отношениях, которые так толком и не начались.

— Так что, красавчик, — она отступила на шаг. — Иди, остуди свой пыл. В море, например. И, может быть, когда научишься разговаривать с женщинами... — она подмигнула, —. ..тогда и поговорим. А пока экскурсия окончена.

Она изящно развернулась и абсолютно спокойно направилась обратно к солнцу и людям. Она только что отшила его так элегантно, что позавидовала бы любая светская львица.

Однако она не поняла, что с той секунды, как согласилась прогуляться с ним, правила игры изменились. Слово «нет» в этом безлюдном полумраке больше не имело веса. Включились его правила, где есть только сила. Димон мгновенно метнулся к ней и сильными как стальной лом руками подхватил её под колени.

Она почувствовала, как ноги отрываются от земли. Её лёгкое и податливое тело описало короткую дугу в воздухе, солнечные блики, пробивавшиеся сквозь кроны, мелькнули перед глазами, и затем мир перевернулся.

Он закинул её себе на плечо, как мешок с картошкой. Живот и грудь грубо легли на его мускулистое плечо, твёрдая кость ключицы врезалась в мягкие ткани. Он поправил хват, одной рукой крепко обхватив её бёдра, прижимая к себе.

Её длинные волосы хлынули вниз золотистым водопадом. Свисая вниз головой, она увидела его широкую спину, уходящие вперёд ноги и уплывающую назад тропинку, последнюю ниточку, связывающую её с безопасностью. Её собственный вес давил на диафрагму, сбивая дыхание.

— Тихо, красотка, — услышала она его ровное, немного учащённое дыхание. — Не шуми. — Всё будет охуенно. Получишь свой гонорар.

— Димон! Дурак! Выпусти! — её крики глушила стена деревьев.

Они терялись в плотной хвое и поглощались стволами сосен, не долетая и до середины леса. Она затрепыхалась на его плече, её тело извивалось в попытке вырваться, кулачки застучали по его широкой спине, по мускулистым, непробиваемым бокам, но он был нечувствителен, как скала, будто её удары были укусами комара.

Он уже нёс её глубже в лес, в сгущающиеся заросли, уверенно обходя корни и деревья, словно знал эту тропу наизусть. Его шаг был твёрдым, быстрым и неумолимым. И в такт этим шагам его огромная, тёплая ладонь легла ей на попку.

Он нежно, даже ласково, по-хозяйски, похлопывал её по округлым, упругим ягодицам своей огромной ладонью, словно успокаивая непокорного, испуганного щенка. Каждый шлепок был весомым, утверждающим его право на эту мягкую, соблазнительную плоть.

— Уйди! Дебил! Отстань! — её отчаянные крики постепенно затихали. Силы были слишком неравны. Её удары ослабевали, превращаясь в беспомощные, судорожные шлепки. От шока, унизительного страха и нелепого, ужасающего положения у неё перехватило дыхание.

Она всё ещё бормотала ругательства, проклятия и мольбы, но они тонули в гулкой, безразличной глубине леса. Её протест превращался в тихий, интимный звук, слышимый только им двоим.

«Пусти, сука», «Отпусти, урод», «Пожалуйста, Димон, ну пожалуйста...».

***

Саня, бледный как полотно, с лицом, залитым холодным потом, крался за ними, пригнувшись почти до самой земли, сердце его колотилось так бешено, что готово было выпрыгнуть из груди и разбиться о камни.

Он видел, как в одно мгновение исчезла её напускная уверенность, и как её стройные ноги теперь беспомощно болтались в воздухе. Всё её тело обмякло и покорилось этой железной, нечеловеческой хватке. Оно изогнулось дугой над его плечом, грудь прижималась к его спине, а ягодицы были выставлены напоказ, лежа в его огромной ладони.

Он был свидетелем того, как его мать перестала быть человеком и превратилась в добычу. И он, её сын, сгорая от стыда, ярости и какого-то тёмного, невыносимого возбуждения, крался следом, зачарованный этим зрелищем, не в силах отвести глаз.

***

Через пару минут Димон вышел на небольшую, скрытую со всех сторон густыми зарослями молодого ольшаника полянку, устланную мягким, изумрудным мхом, похожим на бархатную подушку.

Он не стал церемониться и сбросил её с плеча с небрежной силой, грубо поставив на ноги, но продолжая держать её за запястье, не давая сделать и шага.

Её колени подкосились от головокружения и резкой смены положения. Она покачнулась, мир поплыл перед глазами. Её грудь вздымалась, а соски отчётливо выступили от волнения и трения о его плечо.

На её коже, покрытой лёгкой испариной, играли блики пробивавшегося сквозь листву солнца. Она была потрёпанной, испуганной и невероятно, дико сексуальной в своей беспомощности.

Лика отшатнулась от него. Длинные волосы растрепались, слипшись на висках и лбу. В глазах стояли слёзы унижения, ярости и животного, непонятного ей самой возбуждения.

— Ты... ты совсем сумасшедший! Конченный! Я сейчас заору так, что во всём лесу птицы вспорхнут! — выдохнула она, но её угроза прозвучала бутафорски, как у актрисы в плохой пьесе.

— Ори, — спокойно, с наслаждением развязывая узел пляжных шорт, сказал Димон. — Всё равно никто не услышит. Разве что ёжик какой-нибудь. — Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули азартные огоньки. — А мне даже нравится, когда бабы орут. Оживляет процесс, добавляет перчинку. — Он говорил нагло, по-хамски, без прежней учтивости.

— Короче, красотка. Фигнёй страдать не будем. Теперь будешь делать то, зачем мы сюда пришли. — Он развязал пояс, ткань шорт слегка ослабла, отчётливо обрисовывая мощную выпуклость в паху. — Отсосёшь мне. Хорошо отсосёшь. Чтобы искры из глаз посыпались.

Лика отпрянула к шершавому стволу сосны, прижимаясь к нему спиной, как будто дерево могло её спасти. Кора впивалась в её нежную кожу.

— Димон, ты совсем спятил? Опомнись! Я не буду тебе ничего сосать! Выпусти меня отсюда сейчас же! — Она говорила громко, но её слова не летели дальше кустов. Они умирали в зелёной стене и поглощались мхом и хвоей.

— А я тебя не держу, — он спокойно, демонстративно разжал пальцы, отпуская её запястье и сделал полшага назад, открывая ей путь к свободе — Беги. Попробуй.

Он просто смотрел на неё своим тяжёлым, знающим взглядом, который, казалось, видел её насквозь.

— Но ты же не побежишь, — продолжил он. — Потому что хочешь этого.

Его глаза медленно поползли по ней, как прикосновения. Они скользнули по её вздымающейся груди, по дрожащим, сведённым вместе бёдрам и остановились на её лице.

— Я же вижу, какая ты на самом деле, под всей этой мишурой. — Он кивнул, указывая на её растрёпанные волосы, на всё её тело, выставленное напоказ в откровенном купальнике. — Ты же шлюха, Лика. Настоящая, матёрая. Просто любишь притворяться недотрогой, чтобы тебя упрашивали.

— Я не шлюха! — Она обхватила себя руками, как будто замерзая. Этот жест был отчаянной попыткой сдержать внутреннюю дрожь. — Ты всё неправильно понял! Я просто... повеселиться хотела! Пофлиртовать! Пошутить!

— Вот именно что повеселиться, — он сделал шаг вперёд, и его босые, широкие ступни бесшумно, как у дикого зверя, погрузились в изумрудную пушистость мха. — А какое самое весёлое занятие для такой сочной, спелой телки? Правильно. Сосать хуй. Крепкий, стоячий хуй. Мой хуй. Так что давай, хватит ломаться и корчить из себя невинность.— Он потянул за пояс, и ткань шорт медленно сползла на бёдра, обнажив низ живота и начало мощного, уже напряжённого члена. — Я и так уже устал ждать, пока ты разойдёшься.

— Пошёл ты! — её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, от ярости и унижения, но где-то глубоко внутри, в самой тёмной и постыдной части её существа, что-то ёкнуло от его грубых, похабных слов. — Я тебе ничего не должна! Ты мне вообще никто! Просто случайный знакомый!

Она выставила перед собой руки, ладони упёрлись в тёплую, твёрдую поверхность его груди, ощущая как под пальцами бьётся жаркое сердце.

— А я и не говорю, что должна, — он наклонился, и его крупное, с резкими чертами лицо, заполнило всё её поле зрения. — Я говорю, что ты ХОЧЕШЬ.

Он провёл указательным пальцем по её сведённому от напряжения предплечью, от локтя до запястья. Кожа под его прикосновением покрылась мурашками. Она не могла это контролировать. Её тело отвечало ему напрямую, минуя мозг.

— Ты вся трясёшься от желания, как осиновый лист. Ты там, на пляже, на меня так смотрела, — его рука скользнула с её руки на талию, обхватила её, прижав к себе, — всеми своими дырочками на меня смотрела, так и тянулась вся.

Его свободная рука опустилась между ними, пальцы нашли пояс его шорт и окончательно спустили их на бёдра. Тяжёлый, уже полностью возбуждённый член откинулся вверх, ударившись о низ её живота. Он был толстым, с мощной, отчётливо пульсирующей головкой, налитой темно-бордовым цветом.

— Так что хватит, дуру включать. Открывай свой красивый ротик, будь умницей. Покажи, на что способна.

Он слегка повёл бёдрами, провёл головкой внизу её живота. Это было настолько откровенно, грубо и в то же время невероятно интимно, что у неё закружилась голова.

— Нет! — она отчаянно замотала головой, прижимаясь к дереву так, что на спине остались красные следы от коры. Золотистые пряди хлестали её по лицу и по его руке. — Я не хочу! Слышишь? Я не такая!

— Ага, не такая, — он хрипло, беззвучно рассмеялся. — А кто там на камнях задницу выставлял, как на продажу? — Он придвинулся ещё ближе, настолько, что его голый член упёрся уже не в живот, а прямо в лобок, и он сделал короткий, наглый толчок бёдрами. — Кто губы для меня бантиком складывал? Это «не такая»? Это не ты всё делала?

Он одной рукой сжал её за бедро, его пальцы глубоко впились в упругую мякоть.

— Это самая что ни на есть шлюха, — прошипел он ей прямо в губы, — которая просто боится признаться даже самой себе, что хочет крепкого, грубого хуя.

— Это было для фото! Для дурачества! Для смеха! Понимаешь? Это всё... это всё игра была! — она пыталась отпихнуть его, но её ухоженные руки были слабыми и дрожащими, как у ребёнка. Они лишь беспомощно скользнули по его твёрдым, как камень, мышцам пресса.

— А это будет для тебя, — его тон стал окончательно железным. Он взял её за подбородок, грубо заставив поднять голову, пальцами впился в её мягкие щёки, сдавив их так, что её губы вытянулись в утиный клюв.

— Последний раз говорю по-хорошему, по-пацански. — Его шёпот был низким, опасным, но в нём слышалось и обещание, запретного, адреналинового удовольствия, о котором она боялась даже думать. — Возьмёшь в рот сама, красиво, с энтузиазмом? Или мне тебе помочь, показать, как это делается?

Слёзы невольно выступили на её глазах, образовав грязные потёки по щекам. Она была жалкой и раздавленной.

— Димон, пожалуйста... не надо... — заговорила она тихо и прерывисто, как напуганный ребёнок. — Я не хочу... Я не могу...

— Все хотят. Все могут, — перебил он её, и его пальцы уже почти разжимали её челюсть. — И ты хочешь. И ты сможешь. Сейчас ты мне всё, до последней капли, отсосёшь, как последняя, самая отпетая шалава, и ещё скажешь мне за это спасибо. Поняла, моя королева пляжа?

Она была загнана в угол, как зверёк, и её сопротивление таяло с каждой секундой, сменяясь парализующим ужасом и горьким осознанием полной, абсолютной беспомощности. Она понимала, что он не шутит. И что отсюда нет выхода.

— Не буду я тебе ничего сосать! — упрямо, уже почти без надежды, тряхнула головой Лика, отворачиваясь, но его рука на подбородке не давала этого сделать. — Вообще ничего! Убери свои грязные, больные мысли! Отпусти меня, кому говорю!

— О, грязные мысли — это моё второе имя, — усмехнулся Димон, но его улыбка не достигла глаз, которые оставались холодными и сосредоточенными.

Его руки обняли её талию, затем опустились ниже, к бёдрам и впились в упругую мякоть её ягодиц. Его прикосновения, такие властные и лишённые нежности, вызывали предательскую дрожь, которая пробегала по её коже мурашками.

— А первое — настойчивость. Так что, Ликуся, выбирай, — толстый, горячий член снова упёрся ей в живот.— Либо ты сейчас, красиво и добровольно, берёшь в рот мой член и делаешь всё как надо, либо я тебя трахну тут же, на этом самом мху. По-быстрому, грубо, без всяких нежностей. Выбирай. У меня есть время. И член, как видишь, стоит.

Он сделал паузу, и его правая рука скользнула между её ягодиц, нащупав тонкую полоску ткани, врезавшуюся в промежность. Он грубо потянул её в сторону, обнажая часть нежной кожи, и резко шлёпнул ладонью по самой чувствительной области. Лика от неожиданности вскрикнула.

— Ни то, ни другое! — она попыталась вывернуться, сделать последний рывок, но он держал её крепко, его тело было непробиваемой стеной. — Я вообще уйду! Просто развернусь и уйду!

— Куда? — он рассмеялся, глядя на зелёные стены ольшаника. — В лес, к зайчикам? Они тебе не помогут. Волки помогут. Или медведи. Им твоя сочная плоть понравится даже больше, чем мне. — Так что решай быстрее.

Он взял её за руку и грубо приложил её ладонь к своему члену, заставив ощутить его полную, пульсирующую длину и толщину. Жар от него обжёг ей кожу.

— Или ротик, или попка. — Его рука снова шлёпнула её по ягодице, уже сильнее, заставив вздрогнуть, — Я, в принципе, не тороплюсь, но скоро и темнеть начнёт.

— Димон, я серьёзно! — в её голосе снова, на секунду, появились обломки былой твёрдости. — Я не хочу ни того, ни другого!

— А я хочу, — он наклонился и грубо, по-звериному прижался губами к её шее, потом двинулся к ключице.

Она отворачивалась, извивалась, но его руки, обхватившие её талию, были железными. Он прижал её к себе всей своей мощью, и она почувствовала его возбуждение. Твёрдый, горячий стержень, врезавшийся ей в лобок, и сильные, ритмичные толчки бёдер, имитирующие фрикции.

Она слабо сопротивлялась, и её мышцы, сведённые страхом, к её собственному ужасу, постепенно начали расслабляться под его грубым, неумолимым натиском. Внутри, глубоко внизу живота, затеплился крошечный, предательский огонёк тепла, который разгорался с каждым его наглым прикосновением.

— Видишь? — Его рука соскользнула с её талии вниз, проскользнула под бикини и нашла её промежность. Грубые и уверенные пальцы нажали.— Тебе уже нравится. Ты уже вся мокрая от желания, шлюшка. Вся горишь.

Она ахнула, её глаза расширились от стыда. Он был прав. Ткань под его пальцами была влажной, а её собственное тело выдавало её, вопреки всем словам.

— Я не шлюшка... — прошептала она, но её протест уже звучал слабо, безжизненно, как у человека, тонущего в трясине. — Я... я не...

Её голова бессильно упала ему на грудь, веки сомкнулись. Внутри шла война, она чувствовала это каждой клеткой. Сопротивление таяло, как лёд.

— Тогда докажи, что ты не шлюха. — он не отпускал её, его дыхание стало горячим и частым, она чувствовала его на своей коже. — Выбирай. Рот или пизда. Или я выбираю сам. Прямо сейчас. Без предупреждения.

Его рука отпустила её запястье, но её собственная ладонь осталась лежать на его горячем стволе. Пальцы, будто живые, по своей собственной волей, слегка сжались, ощутив всю его мощь, всю пульсирующую толщину.

— Нет! Ни в коем случае! — она воспряла духом, испуганно отшатнувшись всем телом, прижавшись к дереву, как будто это было самое страшное, что он мог предложить.

Но её рука не отдернулась. Она неосознанно скользила по его стволу, от основания к головке, чувствуя под пальцами каждую прожилку. Это было непроизвольное движение, древний инстинкт самки, ощупывающей самца.

— Ну тогда сосёшь. — его тон не допускал возражений. Он презрительно фыркнул. — Блядь, ну, хули ты выебываешься.

Он наклонился к её лицу, его нос почти коснулся её носа.

— Хотела бы уйти, давно бы ушла, когда я тебе дорогу показывал. Хули ты цену себе набиваешь. Тебя же насквозь видно.

Она замялась, в её глазах металась паника и стыд. Она искала хоть какую-то лазейку, хоть какой-то способ, последнюю уловку, чтобы сохранить лицо. Чтобы это было не совсем так, как он хочет. Нужно было сохранить хоть крупицу самоуважения, хоть видимость выбора.

— Может... может, я тебе просто рукой? — Предложила она с наивной надеждой.

Она даже попыталась изобразить что-то вроде улыбки, но получилась лишь жалкая гримаса. Пальчики на его члене чуть ожили, сделали несколько робких, демонстративных движений вверх-вниз, будто показывая товар лицом.

— Я могу хорошо рукой... Я знаю как...

— Рукой? — он фыркнул с таким презрением, что её будто ошпарили кипятком. — Это для школоты, для сопливых пацанчиков. Ты же взрослая, опытная тётка. Ты должна уметь ртом.

Он взял её за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза.

— И снимешь топ. Ясно? — его голос стал низким и требовательным. — Хочу на твои сиськи смотреть, пока ты работаешь. Хочу видеть, как они трясутся, и твои соски, какие они у тебя, когда ты возбуждённая. Это моя плата за то, что я вообще с тобой разговариваю.

— Нет! — она снова упёрлась, но уже без прежней силы, это была последняя, чисто символическая линия обороны. — Бикини снимать не буду! Это слишком! Это уже совсем...

Она искала слова: «неприлично», «унизительно», но они застревали в горле. Всё здесь было уже неприлично и унизительно до предела.

— Ладно, заебала со своими торгами, — он сдался с преувеличенным вздохом, будто делая ей огромное одолжение. Он даже закатил глаза, изображая крайнее терпение.

— Хорошо, победила. Топ можешь оставить. Будешь сосать так. Согласна? Или мне всё-таки развернуть тебя, отодрать эти трусики и начать долбить? По-настоящему. Без нежностей. Без твоего согласия. Выбирай быстрее, а то у меня терпение тоже не резиновое.

Она молчала, уставившись в землю, в бархатистую зелень мха у своих ног. Ловушка захлопнулась. Он это знал. И теперь, наконец, это осознала и она.

Её рука, будто жившая своей собственной, похотливой жизнью, не прекращала своего медленного, ритмичного движения. Ладонь плавно скользила вверх-вниз по его напряжённому стволу, смазывая его предэякулятом.

Всё её внимание, казалось, было сосредоточено в этой точке контакта: на толщине и пульсации, на том, как его член отзывается на каждое движение её пальцев.

— Ну? — он приподнял её подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Последний шанс проявить инициативу и сделать это красиво. Со вкусом. Как взрослая, уважающая себя женщина. — Он положил свою руку поверх её, усиливая давление её же ладони на себя, и заставил её сделать несколько особенно сильных, быстрых движений. — А то я сам начну, и тебе, поверь, не понравится. Будет больно и некрасиво. Унизительно даже для такой, как ты.

Она закрыла глаза, словно принимая самое тяжёлое и позорное решение в своей жизни. Ресницы дрогнули, но рука не остановилась. Большим пальцем она провела по чувствительной головке, потом тихо, шёпотом выдохнула:

— Ладно... — Рука на его члене на мгновение остановилась, а потом продолжила своё движение, теперь уже с какой-то новой решимостью. — Я... я отсосу.

***

Торжествующая, хищная ухмылка озарила его лицо. Он достиг цели.

— Вот и умница. Так бы сразу, без этих истерик. — Он похлопал её по щеке, как ребёнка, сдавшегося по воле взрослого. — Видишь, как всё просто?

Он отпустил её. Лика, не поднимая глаз, плавно, как на сцене, опустилась перед ним на колени. Дрожь в ногах лишь добавляла ей манящую, уязвимую грацию.

Бархатный, изумрудный мох мягко и беззвучно принял её, став естественным, пушистым подиумом. Она оказалась в идеальной позиции: её лицо прямо напротив его паха, глаза на одном уровне с его мощным, готовым к бою членом.

Лицо оказалось в сантиметрах от его возбуждённой плоти. Запах был густым, чисто мужским. Её собственное дыхание участилось, стало горячим и влажным, обжигая его кожу на самом чувствительном участке внутренней стороны бедра. Затем она наклонилась вперёд.

Пухлые губки нежно, как перо, коснулись его кожи у самого основания члена. Она задержалась так на секунду, ноздри слегка раздулись, вдыхая и привыкая к его аромату.

Её взгляд скользнул по всей длине ствола и выступающим венам, по напряжённой коже, прямо к цели, к тёмно-бордовой, крупной головке, которая блестела на солнце манящим янтарём предэякулята.

Мягкие губы отделились от основания и поползли вверх по его стволу. Лёгкие, воздушные поцелуи были едва ощутимы, но от этого ещё более будоражащими. Она целовала его с почтительным любопытством, как будто посвящала в таинство, не торопясь, растягивая момент. Каждый новый поцелуй был чуть выше предыдущего, оставляя на стволе незримый след её согласия.

Наконец, она достигла вершины. Губы коснулись самой чувствительной точки, головки члена, а затем мягко, благоговейно, прикоснулись к самому кончику нежным поцелуем.

После этого она подняла на него смущенный взгляд из-под ресниц. В её глазах плескалась странная смесь: остатки стыда и жгучее желание увидеть, как он отреагирует на эту её издевательскую игру.

Он одобрительно кивнул. Его надменная усмешка на миг застыла, сменившись выражением чистого, нескрываемого кайфа.

— Ох, шалава... — вырвалось у него. — Ну ты и подарочек. Дразнишься?

Его бёдра сами собой сделали лёгкий, непроизвольный толчок вперёд, навстречу её губам, но он тут же остановился, дав ей возможность продолжить диктовать этот медленный, мучительный темп. Вместо этого он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая непослушную прядь волос.

— Ладно, играй, — Его лицо, застывшее в маске торжествующего хищника, смягчилось.— Вижу, что не зря время терял.

После этого её ловкий язык выскользнул изо рта. Она не стала сразу брать его в рот. Вместо этого она медленно, с явным аппетитом, провела широким плоским кончиком языка по всей окружности головки, собрала солоноватую каплю предэякулята и с наслаждением втянула её внутрь. Её глаза прищурились от концентрации, будто она оценивала оттенки вкуса.

Но и этого ей показалось мало. Она начала облизывать его член со всех сторон, как мороженое. Её язык заскользил по бокам члена, огибая его справа, затем слева, ласкал головку, исследовал каждую вену, оставляя блестящие влажные дорожки.

Потом она приподняла его член рукой, наклонилась ниже и широко, от самых яиц, провела языком по всей длине задней, чувствительной поверхности. Это был интимный, насквозь эротичный жест, полный скрытой дерзости.

Только после этой тщательной подготовки она, наконец, вернула губы к головке. И снова заколебалась. Она взяла в рот только самый кончик, обхватив его губами, и остановилась, словно последние сомнения накрыли её с головой. Решающий миг перед прыжком в бездну. Её глаза снова метнулись к его лицу.

Но Димон не дал ей передумать и отступить. Он мягко, но неотвратимо положил руку ей на затылок, потом нежно, но с неумолимой твёрдостью, надавил, уверенным, непрерывным движением вниз.

И она, с лёгким, едва слышным всхлипом, поддалась, позволив ему вести себя. Челюсти расслабились, и Лика погрузилась на его член целиком, глубоко, пока её нос не упёрся в лобковые волосы, а губы не сомкнулись у основания. Её глаза широко распахнулись от собственной уступчивости и от ощущения полноты во рту.

***

Саня, прячась за толстым, морщинистым стволом столетней сосны в двадцати метрах от поляны, не видел деталей и не слышал всех слов. До него доносились лишь обрывки фраз и приглушённые возгласы. Но он увидел главное.

Его мать, после какой-то напряжённой, унизительной беседы, сражённая волей Димона, опустилась перед этим громилой на колени. А потом её голова, с растрёпанными волосами, скрылась в районе его пояса, и начались ритмичные, унизительные покачивания.

В голове у Сани стучало только одно, безумное, не укладывающееся в голове: «Мама... что ты делаешь? Ты же не настолько пьяна... Ты же сильная...».

Её плечи двигались в мерзком, знакомом ему по порно ритме, а руки, вероятно, упирались в его мускулистые, загорелые бёдра.

Димон запрокинул голову назад с выражением животного, самодовольного блаженства и положил свою большую, грубую руку на её затылок, направляя её движения и контролируя её полностью.

***

Димон стоял, прислонившись спиной к шершавому, потрескавшемуся стволу старой сосны, будто врос в неё, стал частью этого дикого, безразличного пейзажа.

Его торс, покрытый каплями пота и прилипшими песчинками, противно лоснился в косых лучах солнца, отливая медью и золотом. Каждая мышца на его животе и груди была напряжена и вырезана словно скульптором, одержимым идеей грубой силы. Его тело источало энергию власти и обладания.

Лика стояла перед ним на коленях, утопая в бархатистом, прохладном мху. Поза её была одновременно унизительной и странно величественной. Спина оставалась прямой, создавая чёткий, красивый изгиб от копчика до затылка. Длинные, растрёпанные волосы золотистым водопадом ниспадали на её плечи и спину, контрастируя с её загорелой кожей.

Она была как пленная королева, принуждённая к поклонению чужому, жестокому божеству, но всё ещё не забывшая о своей породе.

Её взгляд был прикован к его толстому, влажному от её слюны члену. Он медленно покачивался перед её лицом в такт его ровному дыханию, будто живой, независимый организм. Весь мир для Лики сузился до этого куска плоти и задачи его обслуживания.

Одной рукой она впилась пальцами в его волосатое, мощное, как столб, бедро, чувствуя каждую пульсацию крови в глубоких артериях. Ногти, впивались в его загорелую кожу, оставляя на ней бледные, быстро исчезающие полосы.

Другая изящная и ухоженная рука работала у основания члена. Пальцы обхватили ствол в плотное, скользящее кольцо, проводя вверх-вниз по напряжённой плоти отлаженным, механическим ритмом. Фрикции были чёткими и эффективными, будто она накачивала насос, стремясь добиться максимального результата.

И всё это время её пухлые губы, ещё больше распухшие от напряжения и трения, скользили по всей длине его члена, от основания до головки и обратно, обволакивая кожу жаркой плотью рта. Каждое движение было наполнено странным, вымученным уважением к процессу, который она была вынуждена исполнять, проявляя всё своё извращённое мастерство.

Время от времени она полностью погружала его член в горло, задерживаясь на несколько секунд, её ноздри раздувались, а глаза на мгновение закатывались, но потом она снова поднималась, делала глубокий, шумный вдох и продолжала.

То она пускала в ход язык, обвивая им ствол, то сосредотачивалась на головке, лаская её кончиком, то снова уходила на глубину, и губы туго обхватывали его у основания.

Его огромная, потная лапища лежала у неё на затылке. Грубые и сильные пальцы, запутались в её волосах, направляя глубину погружения, скорость и ритм. Он контролировал не только её тело, но и само её унижение, заставляя её опускаться именно тогда и именно так, как ему хотелось.

Каждый его лёгкий толчок вперёд был приказом, а оттягивающее движение назад передышкой, которую он милостиво даровал своей рабыне. Он хотел унизить её, опустить как можно ниже.

Заставить её исполнять роль дворовой хуесоски, которая на коленях обслуживает пацана. И не без удовольствия обнаружил, что она начала играть эту роль с пугающей самоотдачей.

— Да, вот так, шлюха... Охуенно, блядь... — Он слегка запрокинул голову, глядя на неё сквозь прищуренные от блаженства веки, наблюдая за её унижением сверху.

Его взгляд скользил по её согнутой спине и втянутым от напряжения щекам.— Глянь на меня, — приказал он, сжимая её затылок и приостанавливая её ритмичные движения. — Хочу видеть твои глазки.

Лика с усилием приподняла взгляд. Её глаза были мутными, застланными влажной пеленой. В них читалась и глухая, бессильная злость, и какая-то отрешённая сосредоточенность на процессе, словно она пыталась убежать от реальности в механику действий. Это был её побег от стыда и мыслей о сыне.

Блестящие, прозрачные нити слюны стекали с её опухших губ, образуя на подбородке грязные, переливающиеся на свету потёки. Одна капля повисла на кончике её подбородка. Она какое-то время дрожала в такт её движениям, и наконец упала в изумрудный мох у её колен, исчезнув без следа. Это было отвратительно и невероятно эротично.

Её рот, поза и этот взгляд, полный животного транса, делали её невероятно, до мурашек, сексуальной. Она ощущала себя грязной, потрёпанной, падшей и от этого невыносимо живой и настоящей.

Её сердце, к её собственному, жгучему стыду, забилось чаще. Димон пожирал её взглядом, и она только больше завелась от этого.

— Нравится тебя иметь, тварь, — выдохнул он, будто из глубины груди, и провёл большим пальцем по её мокрой, разгорячённой щеке, смазав потёки слюны.

Он чувствовал, как ритмично работают её скулы, как напрягаются и расслабляются мышцы челюсти. Живой механизм, который он завёл и который теперь работал на него.

— Глотай ещё. Да, вот так...

Он властно надавил на её затылок, пальцами ещё крепче впился в её волосы, и подстроился под её ритм, сделав короткий толчок бёдрами вперёд.

— Шире, сука, шире открывай свою пасть, не жалей. Прими всё.

Лика подчинилась. Её челюсти разошлись ещё шире, а губы растянулись в тугом, влажном кольце. Димон медленно, чувствуя каждую миллисекунду сопротивления её горла, ввёл себя глубже, пока его лобковая кость не упёрлась в её нос, а её губы не сомкнулись у самого основания, в тёмных волосах.

Она подавилась. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Резкий спазм прошёл волной по её спине, выгнув её тугой дугой и заставив ягодицы напрячься.

Но она не отстранилась, не оттолкнула его руками. Лишь издала глухой, родившийся где-то в самой глубине гортани, звук. Это был животный звук предельного принятия.

Её грудь под тонким топом, теперь насквозь промокшим от её слюны, тяжело и прерывисто вздымалась. Соски, давно налитые кровью и возбуждением, затвердели до состояния маленьких, тёмных камешков.

Они отчётливо проступали сквозь невесомую ткань, как два обвиняющих глаза, смотрящих на него с немым укором, который лишь подстёгивал его собственное, дикое наслаждение. Это было лучше, чем он мог себе представить.

— Ах ты ж блядь... — с блаженством, растягивая слова, выдохнул Димон, не отрывая взгляда от того, как её упругие груди раскачиваются в такт её же собственным, яростным движениям.

Каждое её покачивание головой, каждый глубокий глоток заставлял их колыхаться, создавая гипнотический, соблазнительный танец.

— Какая же ты охуенная соска... Рот твой просто произведение искусства, блядь.

Он на мгновение представил это, и его губы растянулись в дикой, презрительной усмешке.

— Картину бы нарисовать. «Падший ангел с членом во рту». Или «Блудница в сосновом бору». Хуй знает. Но шедевр, блядь.

Лика ненадолго оторвалась, откинув голову назад. Она жадно, с шумом втянула в себя воздух. Распухшие и блестящие от слюны губы, казались невероятно ярким, живым пятном на фоне её бледного лица. Слюна тонкой нитью всё ещё соединяла её нижнюю губу с его головкой. Капли влаги повисли на подбородке.

— Это ты... — выдохнула она, её голос был измотанным, словно после долгого бега, — ты... меня... заставил... уебан... - сказала она, ни на секунду не выпуская его из рук.

Одна рука продолжала обхватывать основание члена, будто не в силах отпустить свою новую игрушку. Она лишь замедлила свой ритм, перейдя на ласковые поглаживания, будто успокаивая разгорячённую плоть.

Другая скользнула по его бедру и слегка поскребла кожу, будто прося небольшого перерыва. Язык непроизвольно облизнул нижнюю губу, словно пробуя на вкус остатки его солёного пота и своей новой, непривычной роли.

Она произнесла это без злобы, как в обычном разговоре, когда между делом вспоминают о чем-то важном: солнце светит, травка зелёная, а ты, уебан, заставил меня отсосать. Она не отрицала своего участия, просто напоминала, кто начал.

И Димону на секунду даже показалось, во всяком случае, ему очень захотелось, чтобы это было так, что в глубине её души, за усталостью и стыдом, мелькнула тень благодарности за эту короткую, драгоценную передышку, которую он ей милостиво предоставил.

— Я? — Димон усмехнулся, и эта усмешка была самой широкой и наглой за весь день. Он наклонился, и грубо взял её за подбородок, заставив поднять голову. — Я нихуя. Ты сама захотела. Всю дорогу хотела. Ещё на пляже.

Он провёл большим пальцем по её нижней губе, растягивая её в карикатурную улыбку.

— Ты же вся трясёшься, — прошипел он, и его дыхание смешалось с её. — Как осиновый лист. Да-да. От желания, красавица.

Он придвинулся ближе, и его горячий член упёрся ей в щёку. Кожа на его стволе была обжигающе гладкой и живой.

— Смотри, какая мокрая стала, шлюха, — он сделал короткий, наглый толчок бёдрами, проводя всей длиной члена по её лицу, от скулы, через щёку, к подбородку. Жест был унизительно откровенным. — Только потри тебя вот этим, — он шлёпнул головкой в её висок, — и кончишь, да? Прямо тут. И не притворяйся, что нет. Я же вижу, как у тебя глаза горят.

Он отстранился, и его член снова оказался в сантиметрах от её рта, мощно пульсируя в воздухе. Руку с подбородка он перевёл ей на затылок, и пальцы снова запутались в её волосах, готовые к управлению.

— Кончай языком молоть, не филонь, — его голос стал чётким и командирским — Вылижи всё. Как следует. Дочиста. Сверху, снизу, особенно под головкой. — Он указал пальцем свободной руки на чувствительную уздечку.

— Хочу слышать, как ты чавкаешь. Как последняя, голодная бомжиха над помойным ведром. Это твоя работа сейчас. Делай её качественно.

Она посмотрела на него. Пламя ненависти, на мгновение вспыхнувшее в её душе, было немедленно задуто мощной, тёплой волной похоти, поднимавшейся из самых глубин её униженного, но ожившего тела. Ненависть и похоть слились в один коктейль, от которого закружилась голова.

И тогда, с какой-то странной, обречённой покорностью, словно приняв правила его игры, она снова наклонилась. Но на этот раз всё изменилось. Её движения стали жадными. В них появилась какая-то отчаянная решимость, словно она решила ему что-то доказать.

Она взяла его в рот с таким напором, что её нос с силой вжался в его потный, солёный лобок, а горло, вопреки рефлексу, судорожно сжалось, пытаясь поглотить его целиком. Её челюсти разошлись до предела, прежде чем губы сомкнулись.

Ритм стал яростным и настойчивым. Каждое движение головы вперёд-назад теперь было резким и агрессивным, как будто она мстила и ему и самой себе за эту порочную близость.

Губы плотно обхватывали ствол, образуя влажное, тугое кольцо, а язык заработал как неумолимый поршень, знающий, где и как надавить, чтобы выжать из него стоны, которых он, может быть, и сам от себя не ожидал.

Она отстранилась лишь на секунду, глотнула воздух с хриплым надрывным всхлипом, и снова набросилась на него, словно боясь, что он передумает. Теперь её язык носился с лихорадочной, безумной скоростью, лаская и дразня каждую чувствительную точку.

Обвивался вокруг тёмной, набухшей головки, яростно и виртуозно работал над пульсирующей уздечкой, целенаправленно долбил кончиком в уретру, проскальзывал влажной молнией по всей длине ствола и возвращался обратно, чтобы повторить всё сначала, но с новой, извращённой выдумкой.

Глухие, влажные, непристойно громкие звуки чавканья и причмокиваний заполнили небольшую полянку, заглушив на мгновение весь мир. Далёкий рокот моря стал тише, шёпот сосен умолк, и даже бешеный стук сердца Сани за деревом потонул в этом водовороте плоти и слюны.

Это были звуки полной отдачи, размывания границ и слияния, между насилием и одержимостью, между позором и экстазом. Она делала свою «работу» качественно, как он и просил. И в этом совершенстве было что-то пугающее и невероятно, до дрожи, сексуальное.

Димон резко запрокинул голову, его глаза закатились. Глухой стон вырвался из его груди. Он сжал её волосы в тугой кулак, сминая их в спутанную, бесформенную массу.

Рука жёстко направляла её голову в безжалостном, эгоистичном ритме, который был нужен только ему. Теперь он вколачивался в неё короткими, резкими тычками, вбивающими его член ещё глубже в её податливый рот, заставляя её давиться и принимать в себя член снова и снова.

— Да... Охуеть просто... Вот так, вылизывай, вылизывай свои же сопли... шлюха ебанная...

Он тяжело, прерывисто дышал, живот ритмично напрягался и расслаблялся, кубики пресса рельефно выступили на торсе. Всё его тело превратилось в тугую, готовую к выстрелу пружину. Мускулы на бёдрах и ягодицах дрожали от напряжения.

— Скоро... скоро я тебе в глотку кончу, — прошипел он звериным, лишённым всяких человеческих интонаций, голосом. — Прямо в самое нутро, и ты всё высосешь до последней... блядь... капли. Всё проглотишь, как хорошая, обученная сучка.

Он на мгновение приоткрыл глаза и резко потянул её голову на себя, заставив ещё глубже принять его, и прошипел прямо над её ухом.

— Правда, сука? — выдохнул он, требуя подтверждения. — Признайся. Скажи, что ждёшь этого. Что ты мечтала, чтобы кто-то, наконец, кончил тебе прямо в глотку, как самой последней шмаре. Что хочешь этого. Скажи.

Лика что-то пробормотала в ответ, но слова потонули в её собственной слюне и твёрдой плоти члена, заполнившего её рот. Они превратились в невнятный, похотливый хрип, в булькающие, покорные звуки, которые были красноречивее любых слов.

Казалось, её разум и гордость, наконец отключились, как перегоревший предохранитель. Осталось только отзывчивое, прекрасное тело, действующее само по себе. Оно повиновалось теперь древнему, животному инстинкту: угоди более сильному. Выполни его команду и получи свою награду в виде его одобрения и семени.

Её рот, язык и горло превратились в отлаженный инструмент для его удовольствия, и Димон упивался этим зрелищем. Оно было отвратительным и прекрасным одновременно. Он смотрел на эту изящную, казавшуюся такой недоступной женщину, которая сейчас с жадностью и мастерством работала ртом над его членом, и чувствовал себя богом.

***

Тишину леса разрывало прерывистое, животное дыхание Димона и влажные, чавкающие звуки, доносившиеся у него между ног, где скрывалась голова Лики. Эти звуки резали слух, будто кто-то с наслаждением, ел спелый, сочный плод, не боясь, что сок брызнет и запачкает всё вокруг.

Саня смотрел, не в силах оторвать взгляд от этого отвратительного, завораживающего спектакля, разворачивающегося в зелёном полумраке поляны. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог листвы, выхватывали из мрака куски белой кожи, её согнутую спину и трясущиеся плечи.

В ушах у него стоял высокий, пронзительный звон, будто мозг, отказываясь воспринимать эту картину, создавал свой собственный белый шум. А к горлу подкатывала горькая, солёная тошнота, смешанная со вкусом собственного бессилия.

Внезапно, неподвижный и напоённый хвойным ароматом воздух вздрогнул и порвался от чужих, тяжёлых шагов. Из-за толстых, морщинистых стволов сосен, с шорохом раздвигая колючие, цепкие ветки низкорослого ольшаника, появились Сергей и Паша.