Взгляд Димона, скользнув по её лицу, упал на её чёрный, блестящий телефон, небрежно валявшийся на краю полотенца.

— Знаешь, Лик, — начал он с внезапной деловой серьёзностью, которая звучала фальшиво, как плохо сыгранная роль. — Такая красота пропадает. Надо запечатлеть для потомков. Устроим небольшую фотосессию? Ты же модель, я вижу.

Лика фыркнула, выжимая солёную воду из своих длинных, тяжёлых волос.

— Модель? В моём-то возрасте? Димон, тебе бы свою бурную фантазию в мирное русло направить. Я максимум натюрморт. «Дама средних лет на пляже».

Но её тело непроизвольно уже начало отвечать на его немой приказ. Плечи расправились, отведя лопатки назад, отчего грудь приподнялась и округлилась. Лика даже выставила вперёд одно колено, удлиняя линию ноги.

— Да брось, — он уже взял телефон, уверенно обхватив корпус.

Не спросив пароль, он просто повернул к ней экран, и Лика, не думая, ткнула пальцем в сенсор, разблокировав его. Как будто так и надо.

— Ты — готовый обложечный материал. Ну же, не скромничай. Покажем этим хейтерам, как надо отдыхать со вкусом. — Он говорил громко, на публику, но его взгляд был прикован только к ней.

Она покачала головой, делая вид, что сопротивляется, но смущённая и жадная до комплиментов улыбка не сходила с её лица, как у наркоманки, которой только что вкололи дозу. Это была улыбка женщины, привыкшей к комплиментам, и которая никогда не могла ими насытиться.

— Ладно уж, — проговорила она с лёгкой дрожью. — Только без глубокой философии и обнажёнки, ясно? — Она бросила взгляд на сына, но тут же отвела его, словно обжегшись. — Мои потомки...— она кивнула в сторону Сани, — ещё не готовы к такому шоку.

— Обещаю, цензура будет на высоте, — он с пафосом приложил руку к груди. — Пошли, тут свет уже не тот. У валунов лучше.

Он потянул её за собой, обхватив её запястье как данность. Они отошли к самой кромке воды, где огромные камни, поросшие скользкими водорослями, создавали более драматичный фон.

Парни переглянулись, обмениваясь красноречивыми взглядами. Сергей одобрительно кивнул. Паша, прищурив один глаз, приставил к лицу воображаемую камеру. Его пухлые губы сложились в сосредоточенную гримасу, оценивая падающий свет и возможные ракурсы.

Сначала Димон загнал её в воду. Он командовал коротко и жестко, как режиссер на площадке: «Беги!», «Прыгай!», «Обернись!».

И Лика, опьянённая властью объектива и собственной внезапной раскрепощённостью, подчинялась. Она бежала по мелководью, поднимая брызги, которые рассыпались вокруг неё хрустальным веером. Прыгала через низкие, ленивые волны, и в момент прыжка её грудь взлетала, а потом падала обратно, сотрясаясь мелкой, неприличной дрожью. Её громкий и беззаботный смех разносился по всему пляжу.

Потом она споткнулась о скользкий камень под водой, и с пронзительным визгом упала на колени. Вода с шумом обрушилась на неё. Бикини снова мгновенно промокло насквозь, став абсолютно прозрачным. Она опустила глаза на свою грудь, увидела свою наготу, и из её горла вырвался смешок.

Димон не улыбался. Он щелкнул несколько раз подряд. Щёлк.

— Отличный кадр!

Щёлк-щёлк-щёлк.

Звук затвора был отчетливым, как щелчок капкана. Потом, без единого лишнего слова, он перетащил её на песок. Снова обхватил её запястье и потащил за собой, прочь из воды, на сушу. Она не сопротивлялась.

Дыхание её было тяжёлым и прерывистым, от того, что творилось у неё внутри: стыд, страх и липкое, грешное возбуждение, которое, отзываясь эхом в набухших сосках, пульсировало где-то в самом низу живота.

Они оказались уже совсем близко к молчаливым, темным валунам. Песок здесь был мелким и золотистым, как пудра. Он идеально ровным ковром расстилался у подножия камней, создавая чистый, студийный фон.

Димон оценил эту площадку, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение. Сцена была готова. Он отпустил её руку, и Лика осталась стоять посреди этого золотого пятачка, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и ожидая следующей команды.

— Так, становись вот так, боком к воде. Да, да, пятки в песок! — он заговорил жестче, превращая просьбу в приказ. — Выгни спинку дугой! Лопатки сведи, таз вперед! Да, о-о-о, вот это я понимаю...

Димон смотрел на дисплей. Телефон в его руке превратился в прицел. Лика изогнулась. Позвоночник прорисовал четкую, гибкую дугу. Димон поднял телефон и поймал кадр.

Щёлк.

— Задержи так. Дыши... и не двигайся. Чёткая линия. Совсем гимнастка.

Она чувствовала его взгляд там, где её тело было наиболее уязвимо и выставлено напоказ. Мышцы поясницы горели приятно-мучительным огнём от непривычного напряжения.

Он продолжил снимать.

Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.

Наконец, удовлетворившись, он перешёл к следующей позе.

— Теперь руки за голову! Заплети пальцы, да-да, в замок, чтобы не разбежались! — Его голос прорубал воздух, сметая последние намёки на просьбу. Он сделал шаг вперёд, и она ощутила внезапный, влажный холодок от этого. — Локти разведи! Шире! Чтобы грудь распахнулась, как ворота! Да, вот... А теперь голова. Запрокинь её. Сильнее! Ещё! Я хочу видеть твоё горло. Всю длину!

Лика закинула голову. Шея вытянулась, стала беззащитной и уязвимой.

— Глаза закрыла... — скомандовал он. Её веки дрогнули, и медленно, нехотя опустились.

— Не просто так, а томно. С наслаждением. Представь, что на тебя не солнце светит, а... ну, горячий, голый мужик стоит прямо над тобой и смотрит. И ты тащишься от этого. Да! Вот так! Охуенно! Идеально, блядь!

Его грубые слова прозвучали как пощёчина. Лика вздрогнула всем телом, судорожной дрожью, которая пробежала от пяток до макушки. Но глаза её, повинуясь команде, уже были закрыты. И под сомкнутыми веками, в темноте, вспыхнула именно та картинка, которую он навязал: тень мужчины, жар, исходящий от чужого тела, давящего сверху.

Её мягкие и полные губы приоткрылись в тяжёлом, стонущем полувздохе. Из горла вырвался тихий, сдавленный звук «ахх...», который тут же унёс ветер. Она застыла в этой позе.

— Охуенно! — выдохнул Димон, и щелчки затвора посыпались градом. Он присел на корточки, ловя ракурс снизу, где ее грудь доминировала в кадре.

Лика послушно выполняла команды, все ещё растягивая губы в неком подобии улыбки. Смех, который вырывался из её горла, был нервным, дребезжащим и слишком высоким. Она чувствовала себя марионеткой, которую крутят привязанными к ее телу ниточками. В суставах зарождалась легкая, неприятная ломота от неудобных поз.

— Димон, ты же как тот деспот-режиссер на съёмочной площадке! — выдохнула она, пытаясь вложить в голос игривое негодование, но тело её оставалось застывшим в той же выгнутой, неестественной арке, мышцы живота тряслись от напряжения. — Я уже устала позировать! Контракт не предусматривает таких пыток!

— Молчи, муза! — отрезал он, не отрывая глаз от экрана, щёлкая кадр за кадром. Его глаза, сузились до хищных, блестящих щелочек. — Твоё дело красиво извиваться. Моё ловить момент. Всё. Теперь двигай, иди, сядь на тот плоский камень.

Он кивнул в сторону чёрного, отполированного водой валуна. Он лежал, как алтарь под открытым небом, наполовину уходя в песок. Лика с облегчением распрямила спину, но облегчение было мимолётным, как вздох перед новым погружением в воду.

Она опустилась на холодный, шершавый, испещрённый ракушечными сколами камень. Он впился в её ягодицы ледяными иглами. Контраст был настолько резким, что она аж подпрыгнула: «Ай! Холодно!» — воскликнула она жалобно, по-детски, разрушая на секунду весь образ роковой красотки.

— Садись. Сиди и не двигайся. А теперь ноги. Классика. Раздвинь их. Не так! — он рявкнул, когда она лишь легонько, с намёком на стеснение, развела бёдра в стороны. — Шире! Ещё шире! Да шире же, я кому сказал! — сорвался он на нетерпеливый рык.

Это был рёв самца, теряющего терпение.

— Чтобы между ног всё было видно, как на ладони! Не стесняйся, не кисни! Ты же для искусства стараешься! Для высокой эстетики! — Он выкрикивал эти слова с циничным пафосом, и они звучали как похабный анекдот. — Мы же не порно какое-то снимаем, в конце концов! Мы шедевр создаём!

Лика лишь как дура хлопала глазами. Её сознание дало сбой. Его внезапная, оголтелая грубость, сбила с неё все защитные покровы, как порыв шквального ветра. Она не нашла остроумного ответа. Не нашла нужным даже обидеться.

Она только как запрограммированная кукла могла выполнять его распоряжения. Медленно, словно под гипнозом она раздвинула ноги. Сначала на ширину плеч. Бёдра заныли от непривычного растяжения. Потом ещё шире до лёгкой, тянущей боли в паху.

Димон наводил объектив прямо на выпирающий треугольник, между её ног. В этой позе яркая полоска бикини врезалась в упругую, загорелую плоть лобка, подчёркивая каждую выпуклость и ложбинку.

Ещё влажная от моря ткань была тонкой как паутинка, обрисовывая четкий, соблазнительный рельеф половых губ. Лика на секунду замешкалась. Руки инстинктивно дрогнули и потянулись вниз, к тому самому месту, чтобы поправить и прикрыть хоть на миллиметр этот чудовищно откровенный ракурс.

Он резко и громко кашлянул.

— Не надо! — его голос стал металлическим. — Я же сказал: естественность! Я ловлю живую, неприкрытую естественность! Ты же не на дурацком подиуме, где всё прилизанно! Здесь правда!

Она, сдавленно вздохнув, оставила ткань в покое. Рука безвольно шлёпнулась на холодный камень. Улыбка теперь застыла на её губах вымученной, натянутой маской.

В глазах появился испуг и неуверенность. Они метнулись в сторону сына, сидевшего вдали, будто ища в его лице хоть какую-то опору, но тут же вернулись обратно, не найдя ничего, кроме собственного отражения в его потухшем взгляде.

— Димон, послушай... — её голос сбился, стал тише. — Это уже как-то... слишком. Честно. Чересчур откровенно. Давай уже... — она не закончила. Не хватило слов.

Он медленно поднял на неё глаза и сделал преувеличенно-удивлённое, невинное лицо. Брови взлетели к волосам, а глаза округлились в притворном недоумении. Он выглядел так, будто она только что заговорила на марсианском, но его большой палец не отрывался от кнопки спуска, продолжая нажимать.

Щёлк, щёлк, щёлк.

Звук отметал все её протесты.

— Какая откровенность? — прозвучал он громко, с наигранным изумлением. — Что за дичь ты несёшь, Ликусь? Это же чистое искусство! — Он растянул слова, вкладывая в них пафос и плохо скрываемое издевательство.

— Pure fucking art! Ты же сама понимаешь! Ну же, не ломайся, не порти кадр!

Он снова присел, как будто её слова были просто помехой для творческого процесса. Объектив нырнул прямо в пространство между её дрожащих от напряжения бёдер.

— Ты же, блядь, самая раскрепощённая, самая огненная мамка на всём этом побережье! — сказал он. — Все об этом знают! Все пацаны только об этом и говорят! — Он вколачивал в неё эти слова, как гвозди, пытаясь прибить её обратно к тому похабному, придуманному им образу, из которого она сейчас пыталась выскользнуть. — Так докажи это на деле, а не языком болтай! Прямо сейчас перед объективом!

Он давил на её репутацию «роковой женщины» и тот образ, который она сама годами культивировала. И он знал, что это её ахиллесова пята. Сказать «нет» теперь означало признать себя лицемерной, признать, что вся её раскрепощённость — это всего лишь поза.

Он замолчал, уставившись на неё. Просто ждал, когда её зависимость от мужского восхищения и страх оказаться «скучной» сделают за него всю работу. Ждал, когда она сама подавит последний проблеск стыда и примет его правила игры.

Потом Димон улыбнулся, снова надев маску «друга». Он игриво сморщил нос, изображая, что тот милый пацан вернулся.

— Вытяни губки. Бантиком. Ну знаешь, как делают все эти красотки... соблазнительно. Ммм? — он сам причмокнул губами, имитируя похабный поцелуй. — Как самая настоящая шлю...

Грязное и тяжелое слово уже сорвалось с его языка, но он поймал его на самой последней букве, резко глотнув воздух, будто подавившись собственным наглым смехом. —. ..тьфу, чёрт! — фальшиво выругался он, сделав вид, что оговорился. — Как голливудская звезда на красной дорожке! Да, именно так!

Лика закатила глаза к небу с преувеличенным страданием, белки, прорезанные тонкими алыми от напряжения прожилками, мелькнули под её дрожащими ресницами. Взгляд говорил: «О, Боже, что за пошляк...». Всё её существо противилось.

Но её губы...

Её яркие, полные, чувственные губы, будто против её воли, сложились в тот самый знакомый, отработанный годами кокетства и практики перед зеркалом, соблазнительный бантик. Искусственный и в то же время невыносимо сексуальный.

Это было лицо, с которым она не раз позировала в селфи, лицо опасной, заигравшейся женщины.

Только сейчас оно было направлено в чёрный, холодный объектив телефона в руках наглого пацана, сидящего у её ног. И он даже не был её поклонником. Он был режиссером, снимающим её в той роли, на которую сам же её и назначил. В роли шлюхи.

И она сама увидела своё отражение в тёмном, глянцевом корпусе поднятого на неё телефона.

Увидела себя со стороны: взрослую женщину, строящую губки бантиком для молодого парня с камерой. Глупое, кокетливое, продажное выражение. И это зрелище было настолько смешным, нелепым и мозговыносящим, что у неё сорвало крышу.

Она расхохоталась. Нервный смех вырвался из самого горла. Она смеялась над собой, над ним, над всей этой дикой, вульгарной ситуацией.

— Ну и как? — выдавила она сквозь этот надрывный, душащий её хохот. — Я теперь похожа на ту самую, вожделенную звезду с глянцевой обложки?

— На самую что ни на есть! На икону стиля, блять! — крикнул он в ответ, не смущаясь.

Он захлёбывался от восторга, его восхищение было грязным и циничным, как одобрение сутенёра. Затвор работал быстро и ненасытно, как сердце хищника. — Отлично! Эмоция есть, живая! Теперь смена декораций. — Он встал, отряхивая песок с колен. — Хватит с тебя этого холодного камня.

Он махнул рукой, небрежным жестом хозяина, указывающим собаке на её место. На песок прямо у его ног.

— Ложись. На песок. На бок.

Она, всё ещё посмеиваясь тем же истеричным смехом, медленно, как во сне, опустилась на теплый песок.

— Подними верхнюю ногу, — скомандовал он ещё более властно, словно гипнотизёр. — Согни в колене... Да. Выше. Еще выше. Чтобы всё открылось.

Её длинная нога, словно сама по себе, поползла вверх. Она согнулась в колене, обнажая внутреннюю поверхность бедра. Кожа там была совершенно иной: нежной и белой, никогда не видевшей солнца. Выше, ещё выше, пока тонкая полоска бикини не натянулась, врезавшись в сокровенную складку.

— И смотри на меня... — прошептал Димон, присаживаясь на корточки прямо перед её лицом. Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него жар и запах мужчины. — Не так. Томно смотри. Задумчиво. Будто ты думаешь о чём-то очень... грязном. Да-да!

Она попыталась смотреть на него, но её взгляд вдруг затуманился. Он соскользнул и уплыл мимо, в сторону безбрежного, равнодушного моря. Зрачки расширились и потеряли фокус.

Взгляд стал непроницаемым, ушедшим в себя. Словно и правда в её сознании, под давлением его шёпота, всплыло её собственное, смутное, стыдное воспоминание или фантазия. Может, о прошлом любовнике. Может, о грубых руках, которых она всегда боялась и тайно желала.

А может, просто образ её собственного тела, выставленного вот так, на песке, и это зрелище было и отвратительным, и пьяняще возбуждающим. Её губы слегка приоткрылись, из горла вырвался едва слышный, непроизвольный выдох.

— Да... О да! — Димон затаил дыхание. — Вот этот взгляд! — Его палец застыл над кнопкой. — Идеально, сука! Держи его! Не двигайся!

Он щёлкал без остановки. Палец замерцал над экраном, как в лихорадке. Он ловил каждый миг, каждое изменение в глубине её невидящего взгляда. Словно боялся упустить самый порочный и совершенный кадр. В этот момент она была абсолютно прекрасна и абсолютно развратна.

***

Лика выполняла его команды, уже практически не сопротивляясь. Сначала были попытки отшутиться, снизить градус. Теперь она лишь послушно двигалась, её тело отзывалось на его голос с какой-то странной, мазохистской покорностью.

Она позволяла ему укладывать себя в позы, которые с каждым разом становились всё откровеннее в своей пошлости. Она даже, по его просьбе, на секунду приоткрыла рот и провела кончиком языка по верхней губе, а потом засмеялась, как будто это была шутка.

Но это уже граничило с порнографией. И она продолжала убеждать себя, что это всего лишь «дурачество», «забава», безобидная «игра» в съёмки для несуществующего, модного журнала. Что она контролирует ситуацию.

Димон командовал уже с абсолютной, ничем не прикрытой уверенностью.

— Поверни голову. Медленнее. Да. Теперь взгляд через плечо. Не просто смотри, заглядывай. Как будто зовёшь за собой. Идеально. Теперь руку на бедро. Выше. — Он ткнул пальцем в воздухе, указывая точное место. — Прямо на внутреннюю часть. Да, почувствуй свою кожу. Сильнее надави. Хочу видеть, как пальцы вминаются в плоть. Да! Вот так.

Он отдавал приказы, и её тело откликалось. Он заставлял её сжимать грудь руками, чтобы она казалась ещё больше и соблазнительней. Он приказывал ей приоткрыть рот и закатить глаза, ловя момент симуляции оргазма.

Он не просто фиксировал её позы. Он их создавал. Формировал из неё образ доступной, жадной до мужского внимания, развратной красотки. Из фотографа-любителя, дурачащегося с телефоном, он стремительно превращался в демиурга, создающего из её живой плоти и остатков стыда свой собственный, непристойный и безупречный шедевр.

— Теперь следующая поза. — Он огляделся, как художник, выбирающий холст, и указал на плоский сланец, отполированный до зеркальной, чёрной гладкости. Он выглядел прохладным, чужеродным элементом на фоне золотого песка.

— Давай-ка сюда. Переползай. Становись на четвереньки.

Улыбка Лики сползла с лица, словно плохо приклеенная маска, обнажив детскую растерянность. Поза была слишком уязвимой и подчиняющей, выставляющей напоказ всё, что приличная, воспитанная женщина должна инстинктивно прикрывать и прятать.

— На четвереньки? Димон, это как-то... глупо, — запротестовала и забилась в панике вся её воспитанная, зажатая условностями натура. — Неудобно. Даже... унизительно. Я не...

— Что значит неудобно! — Он не стал уговаривать. Уверенно подошёл вплотную, и словно подгоняя непослушную скотину, с грубой настойчивостью толкнул её между лопаток.

— Это же классика жанра! — прошипел он, не извиняясь, а наступая.— Самый эффектный ракурс! Все портфолио, все, блядь, кастинги так начинаются! Ну же, не ломайся! Красота требует жертв! Все лучшие, самые дорогие фотки так снимаются! — втирал он ей свою правду, но уже без злобы, с торжествующим, продавливающим напором. — Всемирно известные модели только и мечтают о таком кадре! Ты же не хочешь быть хуже, чем какие-то там тощие топ-модели с обложек? Ты же живая! Натуральная! Так покажи это!

Она, сжав губы, но всё ещё цепляясь за призрачный островок «игры», за идею, что это всё ещё «просто фото», медленно, с видимым усилием опустилась на колени в песок. Она подползла и упёрлась ладонями и коленями в глянцевую, холодную поверхность сланца. И затем, неуверенно, словно против своей воли, приняла позу.

Ягодицы ушли высоко вверх, представляя собой две круглые, совершенные полусферы в узких, влажных лямочках бикини. Ткань натянулась, и под ней ясно, недвусмысленно проступили очертания ануса, самой сокровенной части её тела. Она была абсолютно открыта, уязвима и подчинена. Это была поза самки, готовой к случке. И она это понимала.

Каждая клеточка её тела кричала об унижении. Кожа горела огнем позора от макушки до пят. Но глубоко внутри, там, где жили все её запретные фантазии, которые она никогда, никому бы не рассказала, шевельнулось стыдное сладострастие.

Ощущение собственной, невероятной привлекательности именно в этот момент полного, тотального подчинения. Чувство, что она, как никогда, желанна. И этот тёмный, позорный восторг был сильнее всех криков её воспитания, уроков приличия и смутного образа сына вдали.

Он лился по венам густым, сладким ядом, заставляя до головокружения вибрировать каждый нерв, чувствуя, как пульсирует кровь в самых сокровенных, выставленных на всеобщее обозрение местах.

— Вот! Отлично! — Димон с жадностью поднял телефон, лихорадочно настраивая фокус. — Теперь слушай сюда. Прогнись в пояснице. По-силь-нее. Я хочу видеть каждый мускул. Давай, работай мышцами! Выпяти зад, блядь! — Прикрикнул он, прямо ей в затылок. — Представь, что ты толкаешь им что-то тяжёлое! Да, вот так! Шикарно! Просто шикарно!

Она послушно, с едва заметной дрожью в мышцах, прогнулась еще сильнее. Поясница образовала глубокую впадину, а ягодицы, и без того высоко задранные, теперь подались еще выше, округлившись до предела.

Ткань купальника врезалась в плоть, создавая две соблазнительные, выпуклые дольки, между которыми зияла темная, влажная ложбинка.

— Голову опусти, — приказал он, и её подбородок коснулся холодного камня.

Длинные, мокрые пряди волос, тяжёлые, как водоросли, упали вперёд, сформировав завесу, полностью скрывающую её лицо. Оставался виден только изящный, уязвимый, как у лебедя, изгиб шеи.

— Хорошо... — выдохнул он, оценивая. — а теперь смотри на меня. Через плечо. Давай, обернись, не ленись, покажи мне своё личико! Сделай глазки, — Его голос дрогнул от нетерпения. Он присел на корточки сбоку, его лицо оказалось в сантиметрах от её приподнятого зада.

— Влажные такие. Затуманенные. Да-да-да! — он задыхался от возбуждения, видя, как его слова физически меняют выражение её лица. — Именно так!

Она медленно, будто противясь каждой мышцей, повернула голову. Её взгляд, скользнувший через мокрые пряди волос, был стеклянным. Но она попыталась. Она приспустила веки, изобразив тяжёлый, похотливый взгляд.

Ресницы, слипшиеся от солёной воды, дрогнули. Это была пародия на развратное обещание, но для Димона, жадно щёлкающего затвором, этого было достаточно.

— И не забываем про губки... вытяни губки бантиком, — продолжал он с явной насмешкой. — Ну, ты помнишь, как надо... давай... как самая настоящая шлю-ю-ю-юшка.

Он всё же договорил. Не спасовал, не схитрил.

Медленно протащил это слово по её сознанию, наслаждаясь её унижением.

Лика вздрогнула всем телом, как от удара электрошокером прямо в позвоночник. Она застыла в этой нелепой и позорной позе, её лицо, обращённое к нему через плечо, выражало полное, детское, обескураженное смятение.

Где-то там, далеко, в другой вселенной, звучал слабеющий голос разума. Он требовал рассердиться. Встать. Оттолкнуть его. Наорать так, чтобы весь пляж обернулся. Уйти с высоко поднятой головой, сохранив хоть какие-то остатки достоинства.

Но она уже слишком глубоко погрузилась в эту роль, чтобы вырваться. Её тело, опьянённое его неотступным, голодным вниманием, парализовала странная апатия, смешанная со стыдливым любопытством. Она поймала себя на мысли, что хочет увидеть эти фотографии. Не когда-нибудь. Сейчас. Она хочет увидеть себя такой.

Другой.

Да, именно... Шлюшкой.

Она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался испуг, смущение и какая-то странная, животная завороженность происходящим.

Её губы сами собой приоткрылись словно в немом вопросе: «Что ты со мной делаешь, Димон?». Но потом, под гипнотическим напором бездушного объектива, они послушно сложились в ту самую дерзкую трубочку; преувеличенный, вызывающий «бантик». Это была карикатура на поцелуй, поза из дешевого порноролика.

— О, блядь, вот это да! Идеально! Шедевр! — Димон, абсолютно не смущаясь её реакцией, продолжал снимать с упоением садиста. — У тебя талант, сука, врождённый!

Он ликующе щёлкал. Потом, не сказав ни слова, отошёл на несколько шагов, чтобы захватить её в позе «раком» целиком, оценивая композицию. Он искал самый выигрышный, самый продающий и развратный угол.

— Это просто... блядь... шедевр! — прошептал он, не для неё, а для самого себя — Просто с ума сойти!

***

Саня, наблюдавший за этим с расстояния, чувствовал, как по его спине бегут ледяные мурашки. Он стал свидетелем тонкого, жестокого ритуала унижения.

Его мать, сбитая с толку и опьяневшая от этого грязного, назойливого внимания, добровольно позволяла низводить себя до состояния вещи. Её достоинство, та внутренняя крепость, что он знал с детства, таяла у него на глазах с каждой новой похабной командой, как песочный замок под напором безжалостных, морских волн.

Лучи солнца окрасили кожу Лики в золотые тона, превращая вульгарную, откровенно пошлую позу дешёвой порнозвезды, в нечто странно величественное и трагичное одновременно. Как сцена падения античной героини, застигнутой в момент высшего позора.

Знакомые и такие родные черты её лица теперь расплылись в игривой, слащавой гримасе. Это была та же женщина, что могла одним взглядом заставить его почувствовать себя виноватым, и одновременно совершенно чужая, незнакомая нимфетка, жадно глотающая грубые комплименты и похотливые взгляды, словно сладкий яд.

В глазах её сына встала белая пелена от слепящего солнца и нарастающего, гнетущего ужаса. А внутри, под ребром, клокотала тихая, бессильная ярость, такая острая, что хотелось кричать.

«Мама... ну почему? Зачем ты это делаешь?» — проносилось в голове навязчивой мыслью. Саня чувствовал, как почва уходит из-под ног, словно песок, на котором он сидел, превратился в зыбкую трясину.

Ты же классная мать. Умная, сильная, независимая. Ты одна подняла меня, ни у кого не ползая на коленях, не прося милостыни у мужчин. Всю жизнь ты вбивала мне в голову мысль о достоинстве. Где оно теперь? Куда делась та Лика?

Она теперь слушается этого придурка с накачанными бицепсами и абсолютно пустой головой? Ну как так? Кричал внутри него голос, полный отчаяния и горечи, но внешне Саня оставался неподвижен, как изваяние.

***

Димон, окончательно вошедший во вкус и упоённый своей безграничной властью, не унимался.

— Так, ладно, с этим закончили. — Он отложил телефон на секунду и потянулся. — Охуенно, кстати. Просто пиздец как атмосферно вышло, — выдохнул он, с довольной ухмылкой, оценивая последние кадры на экране.

— Теперь меняем концепцию.— Он щёлкнул пальцами, как режиссёр, дающий команду «мотор!». — Переходим к главному. Твой топ.

Он сделал жест двумя руками, будто раздвигая перед собой тяжёлые, бархатные шторки на сцене.

— Сдвинь его в сторону. Чуть-чуть. Просто намекни, что там, под этой тряпочкой, самое настоящее сокровище. Чтобы зритель увидел не просто грудь, а её... очертание. Просто намёк, понимаешь?

Он придвинулся ближе.

— Чтобы у всех мужиков, которые увидят этот кадр, слюнки потекли! Чтобы они с ума сходили от догадок и желания! От мысли: «А что там дальше?». Это же магия! Высшее искусство соблазна!

Лика наконец-то нашла в себе силы отреагировать более активно, выйти из оцепенения. Она не оттолкнула его, но её смех стал громче и визгливее, похожим на лай загнанной собаки.

— Ага, интрига! Отличная идея! Чтобы все подумали, что у меня сиська сейчас вывалится и убежит в море одна, искать себе приличного хозяина? — Она закрыла глаза на секунду, собираясь с духом, с силами для этого жалкого, словесного сопротивления. — Нет уж, Димон, спасибо! Хватит!

Её взгляд метнулся в сторону остальных парней, к Паше, к Сергею, на сына она даже не смела смотреть. Она искала в них поддержки или хотя бы намёка на здравый смысл, слабую тень человечности, которая крикнет: «Да хватит уже, Димон, оставь её!».

Но те лишь затаив дыхание смотрели на это действо, как кролики на удава, заворожённые каждым моментом разворачивающегося публичного унижения.

В их глазах читалось лишь алчное, азартное ожидание. Они явно были на стороне Димона, жаждущими продолжения шоу. Она судорожно поправила тонкую бретельку, впившуюся ей в плечо.

— Это перебор даже для твоего «высокого искусства»! Мой топ — не раздвижная дверь в публичный дом!

— Да ладно тебе, не драматизируй! — он надул губы, изображая капризного ребёнка, у которого отобрали игрушку. Это была плохая игра, но он вкладывал в неё всё своё наглое обаяние. — Ну пожалуйста, Ликуша! Ну чуть-чуть, на сантиметрик! Я же потом на фотошопе всё красиво обработаю!

Он тараторил быстро и сбивчиво, словно боялся, что она одумается, что пауза даст ей время собраться с мыслями и сказать «нет» окончательно.

— Цензуру наложу, розовых единорогов нарисую! С блёстками! — Он уже откровенно ржал, предъявляя все более и более "железные" аргументы. — Это ж круче любой голой, примитивной фотки! Это искусство намёка! Ты же умная, ты же понимаешь!

Он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал слышен только ей, но от этого он приобрёл сокрушительную силу.

— Ты же хочешь, чтобы твои фотки были не как у всех этих прилизанных дурочек? Чтобы они взорвали мозг? Чтобы все тёлки, которые их увидят, охренели от зависти и думали: «Вот это круто, вот это настоящее»? — Он вдалбливал в неё этот яд тщеславия, зная, что это её последнее уязвимое место.

— Так что хватит ломаться! Покажи всем свой настоящий характер! — Он выпрямился и крикнул уже громко, на всю округу, бросая взгляд на своих притихших друзей: — Все ждут!

В душе Лики бушевал пожар жгучей обиды на саму себя: за эту странную, мерзкую дрожь удовольствия, которая пробегала по телу каждый раз, когда он грубо, по-хозяйски ставил её в новую позу.

На Димона. На этого наглого, самоуверенного щенка, который уже и не думал притворяться джентльменом, а обращался с ней, как с дешёвой уличной тёлкой, которую можно крутить как угодно.

Обиды на этих мальчишек, её сына, его друзей, этих посторонних пацанов: на их голодные, притихшие взгляды и молчаливое, восторженное соучастие.

Огонь этой обиды мог бы спалить всё дотла. Но вместо этого, встретившись с тлеющими в ней углями самолюбия и дерзости, он вспыхнул новым, опасным и ярким пламенем.

«Засранцы, — пронеслось в её воспалённом сознании. — Вы хотите шоу? Ну хорошо. Будет вам шоу. Я докажу вам всем, что меня НИЧЕМ, абсолютно ничем не смутить и не испугать. Что я круче всех вас, вместе взятых».

Что-то в ней дрогнуло. Возможно, желание казаться современной, возможно, остатки хмеля, кружившие голову, а возможно, и её собственное, щекочущее нервы любопытство, разбуженное этим наглым мальчишкой.

Её руки, будто жившие отдельной жизнью, не подчиняющиеся ни стыду, ни разуму, уже потянулись к тонким лямкам бикини на её плечах.

Просто обхватили их кончиками пальцев, почувствовав натяжение упругой ткани и остановились в этой нерешительной хватке, выдавая внутреннюю битву между последними крохами стыда и разгорающимся азартом продолжить эту затянувшуюся игру.

Потом с преувеличенной, жеманной грацией, как стриптизерша на сцене дешёвого бара, она соблазнительно провела пальцами по лямкам, как бы представляя публике, что сейчас произойдёт.

Тонкие, мокрые полоски соскользнули с её плеч и поползли вниз по загорелым, гладким рукам. Она освободила их, и ткань, потеряв опору, съехала вниз, обнажив верхние сантиметры её грудей.

Кожа там, скрытая от солнца, была нежная, как бархат, гладкая и сияла молочной белизной.

Контраст между тёмным, шоколадным загаром её тела и этой ослепительной белизной был невероятно эротичным. Он кричал о тайне и неприкосновенности, которая вот-вот будет нарушена.

Она даже приподняла бровь, бросив ему полный показного презрения взгляд, который должен был скрыть дрожь внутри. Это была попытка, превратить этот позорный стриптиз в свою собственную дерзкую игру.

— Так достаточно намека, великий режиссер? — сказала она с язвительной сладостью. — Может тебе ещё на шесте сплясать?

— Бля, вот это да! — Димон даже присвистнул сквозь зубы. Он щёлкал кадры с животной, ненасытной жадностью, приседая на корточки и наклоняясь вбок, пытаясь поймать самый откровенный угол, под которым белая полоска кожи выглядела бы наиболее соблазнительно и доступно.

— Огонь! Сука, просто космос! Но знаешь что? — выдохнул он с вожделением — Давай-ка ещё чуть-чуть! Для полного кайфа!

Он протянул к ней руку и кончиком указательного пальца провёл вдоль открывшейся полосы. Жест был однозначным. Палец скользил по границе загара и белизны, вычерчивая линию, по которой ткань должна была отступить.

— Чтобы сосочки почти видно было! — прошептал он, и в его шёпоте звучала густая, неприкрытая похоть. — Для остроты сюжета! Для пикантности! Искусство должно будоражить, блять, а не усыплять! — Он вдохнул полной грудью. — Ну же, Лика, подвинь ещё чуть! На миллиметрик! Я верю в тебя! Ты же наша звёздочка!

И вот тогда, под этим сочетанием грубого давления и похабной лести, она сдалась.

— Ой, какой же ты ненасытный!

Она рассмеялась. И в этот раз её смех прозвучал чисто и неожиданно искренне. В нём звенела запретная, пьянящая нота удовольствия от собственной смелости. Она действительно начала наслаждаться.

Адреналин лился по венам слаще вина. Она расслабилась. Грудь сама собой подалась вперёд, навстречу его пальцу и объективу. Чувствительные соски болезненно набухли и затвердели. Они упирались в ткань, требуя освобождения.

Тёплое и липкое возбуждение наконец пересилило остатки стыда. И затем, медленно, уже без жеманства, а с каким-то деловым спокойствием, она взялась пальцами за верхний край чашечки бикини.

Послушными руками, уже без дрожи, она уверенно сдвинула ткань ещё на один, решающий сантиметр вниз. Потом ещё на полсантиметра. И тогда, в глубокой тени под тканью, мелькнуло нечто выпуклое и манящее.

Край ареолы. Тёмно-коричневый, почти чёрный на фоне молочно-белой кожи. Её сосок ещё не был виден. Но его присутствие и твёрдость ощущалось, как электричество перед грозой.

Этот намёк был в тысячу раз развратнее любой наготы. Соски остались под тканью, но их призрачные контуры проступали достаточно отчетливо. Она даже инстинктивно, без его команды, выгнула спину, и её грудь сама собой подалась вперёд, навстречу объективу.

Чтобы было «красивее».

Это естественное для модели движение было одновременно и постыдным, и бесконечно соблазнительным. Она смотрела на него и улыбалась странной, но гордой от собственного бесстыдства улыбкой.

— Ну что, сюжет стал острее? — выдохнула она томным от возбуждения голосом. — Или тебе нужен полный порно-триллер с продолжением и ограблением банка?

Она снова засмеялась, словно показывая, что она полностью вошла в роль самой сексуальной и «незакомплексованной» мамки на всём побережье, и теперь готова играть эту роль красиво.

— Пока хватит! Хватит! — он был в полном восторге, захлёбываясь от собственной наглости и успеха. — Ну ладно, интригу принял. Охуенно! — Он тряхнул головой, как бы отряхиваясь от этого зрелища. — Теперь — финальный аккорд. Самое главное. Попка.

Он резко, без прежней режиссёрской манерности, встал. Жестом указал ей на песок прямо перед собой.

— Встань на колени, жопой ко мне, да.

Лика, всё ещё с той же странной, развязной улыбкой, послушно встала на колени, развернувшись к нему боком. Песок неприятно впился в кожу, но она уже не замечала таких мелочей. Димон оценил композицию, как режиссёр перед последним дублем.

— И теперь... натяни трусики покрепче... ну, чтобы форма лучше читалась, чтобы каждая половинка... — он сделал выразительную паузу, его взгляд прилип к её ягодицам, —...выделялась, как отдельное произведение искусства. Для скульптурности! Для чистой эстетики!

Лика прыснула со смеху, расплескивая вокруг жалкие остатки защитного сарказма.

— Ага, «для скульптурности»! — визгливо воскликнула она. — Ты бы ещё из гипса меня предложил отлить в такой позе! «Венера Милосская в бикини»! Прямо для Лувра!

Но она, к дикому восторгу Димона и окончательному ужасу и отчаянию Сани, с игривым, придушенным стоном подчинилась.

Её руки двинулись с откровенной, вызывающей готовностью, будто она позировала не для наглого пацана с телефоном, а и правда для модного фотографа из глянца, и завтра её фото появится на обложке Vogue, а не разойдётся по чатам пацанов с подписями «смотри, какая тёлка».

Она обхватила тонкие боковые полоски её бикини, и с игривым, похабным стоном потянула их вверх.

Ткань врезалась в ягодицы с такой силой, что разделила их на две идеальные, выпуклые, гипертрофированно соблазнительные полусферы. Теперь они выпирали ещё аппетитнее. Это и правда напоминало отполированную скульптуру, только живую и откровенно пошлую. Она бесстыже выставляла товар лицом.

И затем, как будто этого было мало, как будто желая добить последние остатки достоинства, и свои и своего сына, она плавно повернулась к нему спиной, выставив на обозрение всю свою филейную часть. И потом бросила через плечо сексуальный взгляд с лёгкой усмешкой в уголках губ. Взгляд модели, которая знает, что снимают её самую выигрышную сторону.

— Ну как? — сказала она с какой-то новой, развязной ноткой в голосе, которая теперь казалась для неё совершенно естественной. — Уже можно в учебник по анатомии отправлять? Или нужно ещё глубже и детальнее изучить материал, профессор?

— Изучить, бля! Обязательно изучить! Со всех сторон! Сверху, снизу, сбоку! Досконально! — выпалил Димон, присев на корточки прямо перед ней.

Он не отрывался от экрана, его большой палец без конца щёлкал по виртуальной кнопке снова и снова, с жадностью кладоискателя, нашедшего сундук с золотом.

— Охуенная попка, кстати, я тебе как эксперт, как ценитель, говорю! Просто загляденье! Форма, упругость... — Он говорил, не успевая за своими мыслями. Слова вылетали из него, как пули. — Просто бомба, сука! Тебе за неё отдельную страницу в «Плейбое» должны отвести!

Он оторвал взгляд от экрана и, обернувшись, крикнул специально погромче, чтобы слышала не только она, но и пацаны, кучковавшиеся чуть поодаль в немом, алчном ожидании.

— Мужики, вы только гляньте сюда! — Он кричал, как аукционист, представляющий главный лот. — Только оцените! Форма божественная! Округлость идеальная! А эти ямки по бокам... — он сделал паузу для драматизма. — Мать твою, правда Венера какая-то, блядь! Натуральная! Не силиконовая!

Лика, услышав эту похабную, публичную оценку, не смутилась. Она томно изогнула спину, прорисовав ещё более глубокую и соблазнительную дугу. Ягодицы приподнялись выше и стали ещё выпуклее в натянутой ткани.

— Спасибо, стараюсь, лелею как могу, — произнесла она с лёгкой, светской усталостью, играя роль избалованной фотомодели, которой наскучили восторги простолюдинов.

Её губы сложились в тонкую, снисходительную усмешку. Она даже отвернулась, сделав вид, что рассматривает море, но её спина оставалась в той же выгнутой, соблазнительной дуге, приглашающей взгляды мужчин.

Но игра её была прервана. Димон внезапно опустил телефон. Экран погас, поглотив все сделанные снимки, и теперь в его руке был просто холодный, немой кусок пластика и стекла. Он сделал шаг вперёд, и песок под его ногой громко хрустнул, как сигнал к чему-то серьёзному.

Его взгляд уже не скользил по экрану, он был прикован к живой плоти, которая оказалась в тысячу раз совершеннее, сочнее и желаннее любой картинки. Медленно, будто боясь спугнуть момент, он поднял руку.

Широкая, загорелая ладонь с короткими, грубыми пальцами, на секунду нависла над её ягодицей, а потом опустилась на округлую, упругую плоть. Кожа под его ладонью оказалась именно такой, какой он и представлял. Обжигающе горячей, бархатистой и гладкой, как шёлк.

Она поддавалась под давлением его пальцев, слегка проминалась, но тут же, изнутри, отвечала мощным, упругим сопротивлением. Это была податливость, граничащая с силой, и это сводило с ума.

Лика слегка вздрогнула, словно от внезапного порыва ветра, но не отпрянула. Её руки, застывшие на боках, продолжали держать бикини в том же тугом, демонстративном натяжении.

Лишь тонкие мышцы её плеч и спины напряглись, выдав внутреннюю готовность к отпору, которого так и не последовало. Напряжение повисло в воздухе и медленно растаяло, уступив место странному, тяжёлому ожиданию.

— М-м-м? — кокетливо промычала она, медленно поворачивая к нему голову. Она бросила на него полный притворного недоумения взгляд исподлобья.

— Это ещё что за внеплановая проверка, а? — сказала она игриво, растягивая слова, и вкладывая в них сахар и яд одновременно. — Материал на ощупь оцениваешь? Или просто... — она сделала крошечную, едва заметную паузу, —... не можешь удержаться от соблазна проверить, настоящее ли, профессор?

— Именно, — Димон сжал пальцы, с наслаждением впиваясь в идеальную, наполненную жизнью форму, ощущая под собой пружинистую твердь мышц. — Нужно же убедиться, что товар соответствует заявленному. А то знаешь, бывает: на фото одно, а на деле совсем другое. Обман потребителя. А я ненавижу, когда меня обманывают.

Он начал водить рукой по её коже, будто разминая дорогой, податливый материал. Его широкая ладонь скользила по её коже. Она двинулась от верхнего, самого выпуклого места ягодицы вниз, к бедру, оценивая плавный, соблазнительный переход.

Потом вернулась вверх, скользя по боковой округлости, пальцы проводили плавные линии, изучая каждую впадинку, плавно проводя по божественным линиям, которые вели в соблазнительную тайну узкой полоски бикини.

— Вот видишь? — он снова поднял телефон, но теперь другой рукой, и щёлкнул кадр, запечатлев свою грубую ладонь, на её безупречной, гладкой коже.

— Для понимания масштаба. Чтобы все видели, какой это шедевр. Это же искусство, Ликусичка. Композиция требует. Нужно показать... контраст. Нежность женской кожи и... грубость мужской руки. — Прошипел он, и его дыхание стало горячим и прерывистым. — Совершенство формы и... моя рабочая рука. Понимаешь? — Он надавил чуть сильнее, вминая ткань и плоть воедино. — Идеальное сочетание. Гармония.

Ещё кадр. Затвор щёлкнул снова, фиксируя этот похабный, унизительный жест. А его тяжёлые пальцы продолжали лежать на её коже, будто клеймо.

— Димон, дорогой, мне кажется, тебе пора. К врачу. Со своими... гиперактивными «контрольными группами». Это, знаешь ли, выглядит... ненормально. Навязчивая идея. Требует медицинского вмешательства. Я даже знакомого психиатра могу порекомендовать.

Она произнесла это с такой скучающей усталостью и высокомерным прищуром, будто обсуждала не его наглые руки, сжимающие её попку, а плохо приготовленный коктейль на светском рауте, где ей смертельно наскучили все гости.

Это было поведение женщины, которая прекрасно знает себе цену, свою социальную нишу и свой вес в мире, где правят вкус и деньги. И которая сейчас, в виде исключения, из любопытства или скуки, снизошла до рискованной, немного вульгарной игры с наглым, но забавным юнцом.

Димон фыркнул, но в его узких, прищуренных от солнца глазах, мелькнуло неподдельное уважение. Она не ломалась, не закатывала истерик с воплями «отойди, мерзавец!».

Не заливалась девичьим румянцем до корней волос.

Она стояла, выгнувшись, с его рукой на своей заднице, и парировала его откровенную похабность своим отточенным, ядовитым язычком, сохраняя лицо и последние иллюзии, что контроль всё ещё в её руках. Она была достойным противником. И это лишь разжигало его аппетит.

— Это, блядь, и есть самая что ни на есть норма, королева, — парировал он.

Наконец, он убрал руку. Но только для того, чтобы снова поднять телефон, схватив его уже обеими руками. И начать щёлкать с новой, лихорадочной, ненасытной скоростью.

Он ловил её в самые неожиданные, пикантные ракурсы, пока она, ошеломлённая, пыталась прийти в себя, отдышаться и осознать, что всё закончилось. Он снимал её растерянное лицо, полузакрытые глаза и всё ещё приоткрытые в беззвучном выдохе губы.

— Просто ты слишком давно не общалась с настоящими ценителями, — продолжал он, приседая, чтобы поймать очередной, убийственный кадр. — Одни подкаблучники и офисный планктон вокруг. Они тебя в стеклянной витрине держали, как фарфоровую куклу. — Он встал, прошёл вокруг неё, щёлкая. — А я... я ценитель широкого профиля. Понимаю толк в настоящем, сочном товаре. Так, стой, не двигайся, почти готово.

***

Пацаны, кучковавшиеся чуть поодаль, давились от смеха, прикрывая рты ладонями и сгибаясь пополам, чтобы не выдать себя громким, рвущим глотку хохотом. Их тела сотрясались от беззвучных, судорожных конвульсий.

Это был театр абсурда, где они были благодарной, алчной публикой, а на сцене разыгрывалась трагикомедия, которую они понимали куда лучше, чем главная героиня. Отовсюду сыпались шипящие, пропитанные злобным восторгом комментарии.

— Бляяя, вы только посмотрите, — хрипел Паша, его пухлое, обычно глуповатое лицо было красным от натуги и перехваченного смеха. — Она же, сука, вообще не врубается, в натуре! В упор! Думает, это у них такой изысканный, экстремальный, взрослый флирт! Что она крутая мамка, которая всех порвёт своей раскрепощённостью!

— Дура, блядь, конченая, мать её так, — всхлипывал Сергей, вытирая мокрые от слёз восторга глаза. В руке у него бессильно болталась полупустая банка пива, он сжимал её так, что хрустел алюминий. — Смотри, как он её ведёт! Пальцем водит! Она же на каждом слове клюёт, как голодная плотва! Рот открыла, глаза вытаращила. Готово, твоя! Совсем твоя!

— А Димон-то... Димон-то, сука, хорош! — с придыханием, полным дикого, животного восторга и жгучей, чёрной, поедающей изнутри зависти, перешёптывались между собой Кирилл и Стас.

— Просто мастер! Любую, самую закомплексованную, самую заносчивую тёлку, вывезет на раз-два! На пустом месте! Смотри, как он её разводит на полную! «Искусство», «богиня», «шедевр»! А она, дура, ему ещё и подыгрывает, строит эти свои гламурные, глупые рожицы, думает, что она умная и крутая! Это ж надо так! Это талант, блядь! Настоящий!

Саня сидел, отвернувшись. Он слышал. Его слух, заострённый до болезненной остроты, вылавливал из шума прибоя и ветра каждый их шепоток и похабное, как плевок, слово.

Звуки впивались в него острыми, раскалёнными иглами, вонзаясь в барабанные перепонки и застревая где-то в мозгу. Он видел, как рука Димона, его широкая, наглая лапища, покоится на теле его матери.

И она... она, блядь, шутит об этом! Её голос, знакомый до боли, звучал с той самой язвительной интонацией, которой она отбривала назойливых кавалеров. Только сейчас эта интонация звучала как дикий, кощунственный фарс.

В его голове, тяжёлая, как набат, стучала одна и та же мысль: «Мама, да очнись ты, он же тебя трогает! Почему ты не видишь? Почему ты не оттолкнёшь его? Почему ты... смеёшься?»

Но он сидел и молчал, съедаемый изнутри жгучим стыдом и полным, унизительным бессилием. Он чувствовал себя мальчишкой рядом со взрослыми, уверенными в своей правоте парнями, объединёнными в свою хищную стаю.

А он один. И он не мог защитить даже свою собственную мать от неё самой. Он мог только сидеть и глотать этот яд, наблюдая, как женщина, которую он больше всего на свете любил и уважал, добровольно, с улыбкой на лице, превращается в шутовскую куклу в руках этого хама, на потеху всей его сволочной компании.

И он не мог даже закричать. Он заключил это пари и тем самым дал на это своё согласие. Он был таким же соучастником, как и все эти хихикающие ублюдки за его спиной. И от этого осознания его тошнило, но подняться и уйти он тоже не мог.

***

Димон встал прямо перед ней, подняв телефон на уровень её лица.

— Теперь... улыбнись. Широко. Во весь рот. Не ту дурацкую уточку, а по-настоящему. Как будто я только что рассказал тебе самый смешной и остроумный анекдот в твоей жизни. И ты не можешь сдержаться. Давай.

Он скорчил дурацкую, искажённую гримасу. Вытаращил глаза, высунул язык и надул щёки. Лика, глядя на это нелепое, юное лицо, против своей воли, рассмеялась.

— Вот! Идеально! Именно то, что нужно! — щёлкнул затвор, запечатлевая её сияющее, по-настоящему красивое лицо. — Теперь посмотри на меня так... — он сделал серьёзное лицо, но в глазах прыгали чёртики, —. ..будто я самый надоедливый, невыносимый мужик на всём белом свете. От которого ты уже устала.

Она с преувеличенным страданием закатила глаза.

— О, Господи, это самое лёгкое задание на сегодня, — вздохнула она. — Ты и есть самый надоедливый, самоуверенный, невоспитанный мужик на всём этом побережье. И, наверное, за его пределами тоже. Ужасный человек. — Слова были не лестными, однако она произнесла их тоном, каким обычно говорят «дурак» любимому.

Они ещё несколько минут дурачились, обмениваясь колкостями и подтрунивая друг над другом. Смех лился легко, уже без нервной, визгливой ноты. Димон продолжал снимать, но теперь он ловил её живые, меняющиеся, искренние эмоции: как она закатывает глаза с преувеличенным ужасом, как фыркает, сморщивая нос, как улыбается, чуть кривя губу в снисходительной усмешке.

И его редкие, случайные прикосновения к её плечу или руке стали менее навязчивыми, более уважительными, будто он действительно, по-своему, оценил её умение держать удар и это её едкое, неубиваемое чувство юмора.

Наконец, он с удовлетворением выдохнул и опустил телефон. Экран ещё секунду пылал в его руке последним кадром.

— Всё, материал отснят. Контент огонь. — Он потянулся, хрустнув костяшками пальцев. — Можно хоть сейчас в печать запускать. Календарь «Шлюхи побережья». Ты будешь на обложке.

— Спасибо, безмерно польщена, — фыркнула Лика, отводя глаза к морю, как бы в поисках спасения от его наглости. Но по тому, как уголки её губ неудержимо поползли вверх, и по лёгкому, довольному румянцу на скулах было совершенно ясно: она действительно польщена.

Этот наглый, циничный, грубый пацан назвал её шлюхой и поставил на обложку. Она восприняла от него эту пошлую шутку, как комплимент. В его уродливом, похабном мире она оказалась на вершине.

Он подошёл к ней, как мужчина, уверенный в своём праве. Рука без всякого намёка на вопрос или колебание обвила её тонкую, гибкую талию и притянула к себе. Прикосновение было властным и неоспоримым.

Лика на мгновение застыла на месте. Всё её тело снова напряглось, как струна. Затем с вымученным стоном, она покорилась. Её спина тут же прогнулась, впуская его ладонь глубже, позволяя его пальцам впиться в мягкий изгиб поясницы ещё сильнее, как бы приглашая его вести себя.

Она посмотрела на него, слегка запрокинув голову, с выражением, в котором читалась целая гамма чувств. Усталость, которой на самом деле уже не было, сменилась приятной расслабленностью после выплеска адреналина.

Она шла, слегка покачивая бёдрами, чувствуя, как каждый её лёгкий толчок ягодиц отдавался в его ладони. Её женская натура, требовавшая дикого, безоглядного восхищения и доказательств своей не угасающей желанности, получила наконец сполна.

Этот дерзкий, похабный мальчишка, со своим грубым юмором и наглыми, ничего не боящимися руками, дал ей то, в чём она отказывала себе годами. Возможность чувствовать себя сексуальной, опасной женщиной, ради которой молодой самец готов на дурацкие, захватывающие дух поступки.

Они вернулись к остальным. Два силуэта, выжженные солнцем, оторвались от слепящей белизны песка у валунов и поплыли на фоне невыносимо яркого моря, сливавшегося на горизонте с раскалённой медью неба. Воздух дрожал от зноя, как жидкое стекло, искажая очертания их тел, делая их возвращение похожим на мираж.

Димон шёл с победной, хищной ухмылкой, растянувшей его губы до самых ушей. Его взгляд метался по залитым потом, покрасневшим лицам пацанов и с безжалостным удовлетворением фиксировал в каждом из них сжатую в кулаках зависть и немой, животный восторг.

Лика шла, слегка отстранённо, с высоко поднятой головой, будто неся невидимую корону. Солнце било прямо в её лицо, заставляя щуриться, но она не опускала взгляд.

Она поймала на себе этот шквал восхищённых, жадных и откровенно похабных взглядов, и, кажется, даже выпрямилась ещё больше, впустив это всеобщее, обжигающее внимание глубоко в себя. В этот момент она и правда почувствовала себя королевой.

***

Вся сияя неестественным, лихорадочным румянцем, Лика плюхнулась на полотенце, будто сбросив тяжёлый, но приятный груз. Димон опустился рядом и сразу же, без всяких сомнений и разрешений, положил свою тяжёлую, волосатую руку ей на талию, уже как на свою законную, завоёванную собственность.

Он провёл большим пальцем по чувствительному изгибу между нижним ребром и бедром. Она не вздрогнула, мышцы под его рукой лишь на мгновение напряглись, а затем снова обмякли в показной расслабленности.

Она обернулась к нему с той же дерзкой, вымученной ухмылкой, за которой пряталась целая буря противоречивых чувств: стыд, смешанный с гордостью, и странный восторг с возбуждением.

— Ну что, режиссер, доволен своей звездой? Гонорар когда перечислишь? А то я уже голодная, как после школьной линейки первого сентября. Только вместо каши хочу шашлыка и холодного пива.

Она произнесла это с фальшивой наглостью, но в глазах стоял немой вопрос. Димон, сжав её талию чуть сильнее, улыбнулся в ответ, притворной, понимающей улыбкой.

— Всё будет, красотка, всё будет, — он рассмеялся, и вцепился в её волосы, перебирая пряди с фамильярностью хозяина, с немым вызовом всем вокруг.

— Сначала ужин, конечно. Шашлычок, пивко холодное. Разговоры... о высоком. — Он сделал паузу, давая ей представить эту нелепую, жуткую идиллию. — А потом... как договоримся. Я, знаешь ли, люблю, чтобы со мной расплачивались натурой. Это надёжнее. Честнее.

Она не отстранилась. Не сделала даже намёка на то, чтобы отвести его руку. Щёки залил нежный, предательский румянец смущения опытной женщины, пойманной на чём-то постыдном и невероятно приятном.

Ей, казалось, приносило какое-то извращённое, глубоко спрятанное удовольствие и даже забавляла такая явная, грубая демонстрация прав на неё этим наглым мальчишкой.

***

Димон поймал взгляд Сергея поверх головы Лики. И едва заметно, торжествующе подмигнул быстрым, скользящим движением века, понятным только им двоим. Чёткий, короткий сигнал: «Всё по плану. Твой ход».

Жест соучастника, брата по оружию в этой грязной, захватывающей охоте.

Сергей в ответ коротко и резко кивнул, как солдат, подтверждающий приказ. Уголки его губ, несмотря на все попытки сохранить нейтральную маску, предательски подрагивали, вытягиваясь в улыбчивый, нервный оскал.

Он уже видел это... ясно, как кинокадр: вот она, Лика, наконец-то, после всех этих лет немых фантазий... Его пальцы сжались в кулаки от нетерпения, а затем он повернулся к Сане, который сидел рядом.

— Сань, — бросил Сергей, преувеличенно небрежно. — Сходишь за мороженным? А то жара, всех плющит. Всех угостишь. Пломбир, эскимо, что захочешь. Денег дадим.

Это был приказ, искусно облечённый в форму дружеской просьбы. Элегантный и безжалостный способ убрать его с глаз долой, как лишнего свидетеля, чтобы он не мешал тому, что, как они все теперь понимали, должно было произойти дальше.

Саня посмотрел на свою мать. Он впился в неё взглядом, пытаясь прожечь её сознание этим немым криком. Но она не смотрела на него. Её лицо было повёрнуто к морю. А рука Димона лежала на её талии, и его пальцы медленно, с гипнотической, убаюкивающей нежностью перебирали пряди её влажных, запутавшихся у шеи волос.

Саня молча встал, взял протянутую купюру, не глядя на её достоинство. И побрёл по тропинке, ведущей вверх, к киоскам. Его спина была неестественно прямой, будто в него вставили стальной прут, а каждое движение отдавалось глухой болью в висках.

Но, отойдя метров сто, за изгиб тропы, где его уже не было видно, он резко свернул в колючие, пахнущие смолой и пылью заросли облепихи. Ветки, словно цепкие руки, хлестнули его по лицу и рукам.

Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди и стуча набатом в ушах. Он не мог уйти. Не сейчас. Пригнувшись, почти не дыша, он пополз обратно, как индеец на охоте, к самому краю поляны, за огромный, поросший серым лишайником валун, откуда открывался вид на весь их лагерь.

***

Тем временем Димон развалился на песке рядом с Ликой, как сытый хищник после удачной охоты. Его тело излучало расслабленную, уверенную в своей власти энергию.

Рука по-прежнему лежала на её талии, большим пальцем он рисовал невидимые, наглые круги на её спине.

— Ну что, Ликуля, — начал он. — Хорошо тут, да? Шум волн, солнышко... романтика, блядь, самая что ни на есть дешёвая.

Он помолчал, давая пальцу завершить ещё один круг по её коже. Потом кивнул куда-то за спины валявшихся пацанов, в сторону тёмной полосы леса, что начиналась за огромными, поросшими мхом валунами.

— Но знаешь, я тут недавно одно местечко открыл, вон за теми валунами. Вид оттуда — он присвистнул тихо, с наигранным восторгом, — просто пиздец какой, глаза на лоб лезут. На всё море, до самого горизонта. И тишина... Ни души. Не то, что тут, всё на виду, как голые раки в аквариуме.

Лика повернула к нему голову. Её взгляд был слегка затуманен. В нём плавали остатки хмеля, растворяясь в сладкой, приятной истоме, накрывшей её после развратных съёмок с Димоном.

— Местечко? — она протянула это слово, играя им на языке, как конфеткой. — Звучит интригующе. Ты у нас, оказывается, не только фотограф-провокатор, но и первооткрыватель потаённых бухт. Искатель новых миров.

— А то, — он ухмыльнулся, и его улыбка была ослепительно-белой на фоне загорелого, обветренного лица. — Искатель — это мягко сказано. Там совсем другое. Тихо так, уединённо, сосны старые такие, корявые. Красота неописуемая.

Он придвинулся чуть ближе.

— И я тебе кое-что хотел показать. И сказать. Без этой шумной толпы, без этих дурацких рож. С глазу на глаз. По-честному. Без прикрас. Ты же не боишься честности?

Она подняла бровь, кокетливо склонив голову набок.

— Ой, Димон, — сказала она с игривой, натянутой сладостью, — а что там такого секретного-то? Сокровенного? Признаешься, наконец, в пламенной любви? Или покажешь, где пиратский клад зарыл? Золото червонное, самоцветы? А то я, знаешь ли, к драгоценностям неравнодушна.

— Может, и то, и другое, а может, третье, про которое ты и не догадываешься, — парировал он, не меняя позы.

Лёгкая, игривая ухмылка всё ещё играла на его губах, как хорошо заученная роль. Но его глаза были непроницаемы и холодны, как у карточного игрока, который уже видит свою выигрышную комбинацию и теперь идёт ва-банк.

— Просто пойдём, посмотришь. Обещаю, не пожалеешь. Вид и правда пиздец какой. Солнце сейчас как раз в ту сторону пойдёт. Будет огонь. Картинка, бля, на всю жизнь.

— Опять на «пиздец какой» ведёшь? — она фыркнула, подражая его грубоватому жаргону, но не отказалась сразу, её губы непроизвольно растянулись в улыбке. — А не опасно, Колумб? Вдруг ты там меня в рабство продашь бедуинам? Или, того хуже, стихи начнёшь читать? Есенина, например? — Она прикрыла глаза, изобразив сладостный ужас, и продекламировала с пародийным пафосом: — «Клён ты мой опавший, клён заледенелый»? Я от этого млею, предупреждаю.

Она пыталась шутить, вернуть всё в поле привычного для неё светского флирта, где она задавала тон. Но её шутка повисла в знойном воздухе хрупкой, стеклянной безделушкой.

— Да ну, какие нахуй стихи! Брось! — он рассмеялся, но его смех был немного напряжённым. — Какие бедуины, о чём ты! Честное пацанское, просто красиво.

Он наклонился к ней, опустив голос до конфиденциального шёпота, который, однако, был слышен в мёртвой тишине, наступившей среди пацанов.

— Хочу тебя там, на фоне сосен снять. Последний кадр. Идеальный. Чтобы никто не мешал, не глазел, как на выставке. Чтобы мы одни были. И поговорить хоть нормально можно, без этих ушей. — Он кивнул в сторону остальных парней с лёгкой, но отчётливой презрительностью. — Устал я от их тупых рож. Давай, смотаемся ненадолго. На полчасика. Освежимся.

— Ой, опять фотосессия? — она закатила глаза с преувеличенной, деланной усталостью. — Я уже вся заснятая, как голливудская звезда после скандального папарацци-трипа. Хоть в «Инстаграм» выкладывай, хоть на аукционе продавай. Коллекция «Лика: от бикини до... чего там дальше было?»

— Не, там не для «Инстаграма», — он отмахнулся, и его голос снова понизился. Теперь это был густой, вкрадчивый, обволакивающий шёпот. Он звучал как шипение змеи в траве — Там... для личного архива. Такие кадры, бля... особенные. Не для всех. Искусство в самом соку.

— Димон! — она фальшиво возмутилась, шлёпнув его по плечу. И сразу же звонко, но немного нервно засмеялась. — У меня и так уже репутация подмоченная после твоих художеств. Соседи сплетничать будут, что я тут с пацанами валандаюсь! А ты ещё и в личный архив меня хочешь! Я потом за тобой как привязанная ходить буду, требуя компромат вернуть?

— Да похуй на репутацию! — парировал он мгновенно, не дав ей закончить мысль. Его глаза сверкнули стальным огоньком. — Какие, на хуй, соседки? Какие сплетни? Ты же не для них стараешься, а для себя самой. Живёшь, блядь, один раз. Тебе тридцать шесть, а не шестнадцать. Надо ловить момент, пока солнце не село и не стемнело. Пока ты вот такая, — его тяжёлый взгляд обжег её с головы до ног, — вся золотая, горячая и мокрая.

Он коснулся её запястья, провёл пальцем по внутренней стороне предплечья. Прикосновение было изучающим и неприлично интимным.

Лика почувствовала, как по спине, от копчика до самого затылка, пробежала холодная дрожь.

Она отдернула руку.

— Димон,. .. — её голос сорвался, стал тоньше. — Ты же помнишь, что у меня есть парень? Игорь... — Имя прозвучало пустым, бутафорским щитом, который она подняла против чего-то настоящего, что надвигалось на неё. Она сама не верила в его защитную силу.

Он коротко и беззвучно рассмеялся, лишь плечи вздрогнули, в безмолвном хохоте. Его рука снова нашла её руку, но теперь взяла за локоть, обхватив его плотно, по-хозяйски.

— Да при чем тут твой парень? — Димон фыркнул, и в этом звуке было искреннее недоумение перед её глупостью. — Я ж тебя не замуж зову. Не на свидание. — Его взгляд снова скользнул по её груди. — Я тебе деловое предложение делаю. Прогуляемся. Покажу тебе одно место... вид оттуда: с ума сойти. Всё море как на ладони. Тихо. Только мы. Поговорим. — Он сделал свою интонацию тёплой и задушевной. — По-человечески.

Он умолк, дав ей погрузиться в эту картину: тишина, вид, разговор по душам с симпатичным, наглым, но вдруг таким "понятливым" парнем. Ложь, которая позволяла бы ей пойти с ним, не чувствуя себя шлюхой, а чувствуя себя... интересной женщиной, с которой хотят пообщаться.

А потом, когда картина уже загрузилась в её уставшем, опьянённом вниманием мозгу, он добавил, будто второстепенную, техническую деталь, сбивая всё намертво с романтических рельсов, на грубые, пацанские шпалы:

— А пацаны как раз поляну к нашему возвращению накроют. Шашлык, пивко холодное. Всё цивилизованно. — Он произнёс это слово с лёгкой, язвительной насмешкой. — Как ты любишь.

Он обернулся к своим. Тень псевдо-нежности мгновенно сошла с его лица. Оно стало требовательным и каменным.

— Пацаны, поляну. Шашлык, лёд в пиво. К нашему возвращению. Чтоб пахло. Ясно?

Хор голосов брякнул, слишком быстро и слаженно, как по команде. Это был спектакль послушания, поставленный специально для неё.

— Конечно, Димон! Без вопросов! Всё будет по первому разряду!

Димон снова повернулся к ней. Теперь аргументов, чтобы отказать, у неё не было.

— Ну? — только и сказал он одно слово. В нём был и вопрос, и приказ, и обещание чего-то такого, о чём нельзя было говорить вслух.

Лика помолчала. Его последние слова успокоили её и усыпили тревогу. Она разглядывала его наглые, уверенные черты, залитые послеполуденным светом.

Внутри неё закипала тёплая, густая, пьянящая волна. Она чувствовала себя в этот момент невероятно уверенно. Ей казалось, что она, наконец, обрела контроль над ситуацией. Что она хозяйка положения.

Ей льстило, до головокружения, до сладкой дрожи в коленях, его настойчивое, неконтролируемое, чисто животное внимание. Самый горячий, сильный и наглый самец на пляже был сражён ею наповал.

Она была абсолютно уверена, что сможет держать его на расстоянии. Что это просто очередная его шальная, мальчишеская выходка. Игра в опасную близость, из которой она, опытная, красивая женщина, выйдет с триумфом.

Она немного пококетничает, позволит ему, может быть, сделать ещё пару «особенных» кадров в романтичной обстановке, посмеётся над его юношеским напором, и всё.

Потом вернётся к пацанам, к шашлыку, будет пить пиво и смотреть на него сверху вниз, как на милого, взъерошенного щенка. Она ещё раз докажет себе и всем этим восторженным, алчным взглядам, которые преследовали её весь день, свою неотразимость и власть.

Что она может зажечь безумный огонь в глазах молодого хищника и затем легко, одним лишь томным взглядом или язвительной шуткой, затушить его, оставив лишь тлеющие угольки почтительного восхищения.

— Ну, насчёт «нормально поговорить» — это вряд ли с тобой получится, — пошутила она. Её плечи расправились, взгляд снова стал насмешливым и дерзким.

Она провела ладонью по своим длинным, идеально загорелым ногам, с явным удовольствием от собственной кожи.

— Твой словарный запас, дорогой, немного ограничен тремя глаголами и парой существительных. Но на вид посмотреть... — она вздохнула, изображая покорность судьбе, — ладно, уговорил. Поддалась на твои пацанские чары.

Она сделала паузу, поднимая указательный палец в притворном, грозном жесте.

— Но ненадолго! Минут пятнадцать, Димон, не больше. По секундомеру. И если это окажется очередная твоя дурацкая затея, если мне хоть что-то не понравится, я сразу развернусь и уйду. И будешь ты тут со своим «пиздец каким видом» один, как перст. И соснам своим стихи читай, сколько влезет.

— Не окажется! — он тут же вскочил на ноги с проворством большого, гибкого кота, протягивая ей руку.

Его лицо сияло чистым, не скрываемым торжеством. Он пытался сохранять маску спокойной уверенности, но лихорадочное возбуждение било из него ключом.

— Идём, моя прекрасная, непокорная жертва современного искусства. Твоя слава ждёт тебя. Не пожалеешь, блядь. Клянусь... ну, чем хочешь. Пацанским словом.

Она колебалась ещё секунду, глядя на его протянутую сильную руку, словно на порог, за которым лежала неизвестность.

Потом, с вызовом тряхнув головой, откинув тяжёлые пряди со лба, она приняла её. Его пальцы сомкнулись вокруг её тонкого запястья властным, не оставляющим пространства для сомнений захватом.

— Ладно, веди, мой бравый первооткрыватель. — Проговорила она чуть нервознее, чем хотела, будто почувствовала эту стальную хватку. — Но чтоб вид и правда был что надо! А то разочаруюсь, Димон, и просто развернусь и уйду. И будешь знать, как одиноких женщин в лес заманивать. Прямо в криминальную хронику попадёшь, позор на всю страну.

— Бля, не разочаруешься, успокойся! — он засмеялся, уже уводя её в сторону от пляжа, в гущу низкорослых, корявых, тёмных сосен. — Это я тебе гарантирую. Там просто... космос. Тишина и космос.

***

Саня, прячась за шершавым, холодным камнем, смотрел, как они скрываются в зелёном мраке деревьев, как их силуэты растворяются словно призраки.

Он видел, как его мать, с тем же вызывающим, немного истеричным смехом, с каким она отшучивалась минуту назад, позволила увести себя в чащу, на уединённую «фотосессию» с парнем, который смотрел на неё голодным, не скрывающим животного желания взглядом.

И самое ужасное было то, что ей, казалось, это нравилось. Она шла, пьянея от собственной раскованности, от щекочущего нервы чувства опасности и от сладкого яда внимания, которое было таким грубым и таким настоящим.

Она не видела того, что видел он: как Димон, обернувшись на прощание к оставшимся на пляже пацанам, поднял большой палец вверх. Это был откровенный, похабный жест победы, триумфа охотника, загоняющего доверчивую добычу в заранее приготовленные сети.