СТОЛКНОВЕНИЕ МИРОВ

Рассвет вылился на город жидким светом. Над землей стелился легкий туман, делая очертания домов и фасадов размытыми. Он пришел к её дому пораньше. Город ещё спал, и только редкие машины проезжали по пустынным улицам.

Он сидел в старой, покосившейся беседке, и ждал. Надеялся встретить её у подъезда, когда она будет выходить на работу, но, как ни странно он заметил её вышедшей из желтого такси и направившейся домой.

Его звали Тоха, и он был другом Макса. Они выросли в одном дворе, ходили в одну школу и бухали из одной бутылки. Однако Макс оказался приближенным Димона, и теперь трахал красивых телок, а Тоха остался не у дел.

Он неоднократно просил Макса свести его с Димоном, чтобы войти в их шайку. Но Макс был непреклонен.

— Не для тебя это, Тоха, — говорил он, отворачиваясь. — Ты не вывезешь.

Тоха давно наблюдал за ней. Мечтал выебать, как и все пацаны на районе, кто знал о ней. В ней была такая недосягаемая красота, что он много ночей мастурбировал, вспоминая все самые грязные слухи. Лика — шлюха, и её спокойно можно выебать, если быть понаглее.

Однако Макс сказал:

— Ты её не получишь. Димон наложил на неё запрет для всех. Она его собственность. Никто не смеет прикасаться к ней без его разрешения.

И это его бесило. Тоха тогда решил: ну и пошёл этот Макс вместе с Димоном. Если они не хотят делиться, он возьмёт своё сам. Именно он вывел ту надпись на стене у подъезда «Лика-Шлюха». Ночью, когда никто не видел. Хотел унизить её, чтобы все узнали, кто она на самом деле.

Надпись сейчас оказалась закрашенной, и в его душе зарождалась тёмная досада и ещё большее желание завладеть этой женщиной.

***

Лика шла, не чувствуя ног. Туфли давили на ступни и натирали пятки. Тело ныло после ночи на яхте, проведённой в неестественных позах. Она была как выжатый лимон, и хотела только одного: упасть на кровать и провалиться в спасительный сон.

— Эй, королева?

Услышала она чей-то окрик. Какой-то молодой пацан кричал ей из старой беседки, в которой по вечерам собирались местные алкаши и бездельники.

Лика даже не повернула головы. Не хватало ещё откликаться на крики каких-то уродов. Она лишь ускорила шаг, надеясь поскорее добраться до двери подъезда.

— Эй, бля, ты че глухая? Я сказал, стой, сука!

Тоха сорвался с места и побежал к ней. Лика заскочила в подъезд и попыталась закрыть за собой дверь, но он был быстрее. Его нога перегородила проём, не дав металлическому краю захлопнуться на магнит.

— Тебе привет от Димона! — сказал он.

Лика смогла рассмотреть его. Наглое лицо, с маленькими, колючими глазками, было покрыто прыщами. Совсем ещё маленький. Скорее всего школьник. Лет семнадцать-восемнадцать, не больше.

— Я тебя не знаю, — сказала она и шагнула в полумрак подъезда, поспешив к лифту.

Он бросился за ней в погоню. Кроссовки гулко застучали по бетонному полу. Лифт, будто издеваясь, открылся мгновенно. Кабина стояла на первом этаже, словно ждала, когда сможет распахнуть свои двери перед королевой.

Тоха мгновенно влетел за ней в кабину.

— Слышь, королева, ты охуела что ли? — выпалил он, не скрывая раздражения. — Я сказал тебе привет от Димона. Я знаю, что ты ещё та блядь. Короче, не будем время тянуть, сейчас быстренько сделаешь мне минет, и я отстану.

Лика нажала кнопку своего этажа. Двери сошлись, и кабина дёрнулась и начала подниматься.

— Ты, кто, мальчик? — Сказала Лика, окинув его таким презрительным взглядом, что это добило его окончательно. Он ожидал, что она опустит глаза и начнёт ломаться, но вместо этого она смотрела на него, как на пустое место.

— Ах ты, сука! — зашипел он, сорвавшись на визг.

И прежде чем она успела среагировать, липкие и цепкие, как щупальца, руки впились в её короткое платье. Раздался звук рвущейся ткани. Платье разошлось по шву, обнажив кружевной лиф.

— Отвали, придурок! — Она начала отбиваться, но её движения были замедлены усталостью и остатками алкоголя в крови. Это была тщетная возня бабочки, попавшей в сачок.

Его руки бесцеремонно задрали подол платьица и проникли под него. Ткань поползла вверх, обнажая бёдра. Она почувствовала, как его руки цепляются за трусики и тянут их вниз. Лика инстинктивно схватила его за запястья, пытаясь оторвать от себя. Но он не собирался отступать.

Молодой, горячий пацан готов был изнасиловать её прямо здесь, в лифте. Не думая о камерах и том, что будет дальше.

— Не прикидывайся! — выкрикивал он, уже не контролируя себя. — Я знаю, какая ты на самом деле блядь! Сама ебёшься с Максом и Димоном, а другим дать не хочешь! — рычал он ей прямо в лицо.

Брызги слюны летели ей в глаза. Он был уродлив и страшен в своей злобе.

Лифт остановился, и двери разъехались, открывая вид на лестничный пролет. Но кошмар не закончился. Тоха толкнул Лику в коридор. Она споткнулась о порог лифта, но удержалась на ногах. Тело продолжало двигаться по инерции, пока разум отказывался принимать происходящее.

Он снова вцепился в неё, разворачивая к себе и прижимая к шершавым плитам стены. Он что-то говорил, но слова его теряли смысл, превращаясь в белый шум. Она слышала только отдельные фразы: "шлюха", "сука", "сама виновата".

— Блядь, шлюха конченная, — повторил он с нескрываемой ненавистью. — Сейчас отсосешь мне, а потом и так, и в жопу дашь, поняла мразь?

И в этот самый миг, когда отчаяние Лики достигло пика, и она почувствовала, что сейчас упадёт, дверь её квартиры с оглушительным грохотом отлетела, ударившись о стену.

В проёме, очерченный яростным светом из прихожей, стоял Саня. Он был в одних спортивных шортах, и его торс, покрытый каплями пота, дышал напряжённой силой.

Чуткий и тревожный сон, в котором он провёл эту ночь, ожидая её шагов, был сметён с его лица, как паутина. Теперь в нём осталась только первобытная ярость.

– Мама! – раздался его душераздирающий возглас.

Молниеносный взгляд успел зафиксировать всё. Разорванное платье, её перекошенное ужасом лицо и этого незнакомого урода, прижавшего её к стене.

Саня рванулся с места. Мощное тело, прошедшее через сотни спаррингов, двинулось вперёд. Оно превратилось в орудие мести ещё до того, как разум успел что-то обдумать.

Рука, привыкшая к жёстким мешкам и костям противников, впилась в плечо Тохи и отшвырнула его прочь с такой нечеловеческой силой, что тот, вскрикнув, отлетел и ударился спиной о бетонную стену.

— Кто это?! — Саня, пылая от ярости, повернулся к матери, закрыв её собой. – Ты его знаешь?!

Лика, прижавшая к груди обрывки платья, могла лишь беззвучно мотать головой, захлёбываясь слезами и стыдом. Её царственная поза испарилась. Теперь она превратилась в обычную, униженную женщину.

– Не знаю, – выдавила она, едва слышно.

Тоха, увидев перед собой разъярённого парня с телом бойца и глазами убийцы, мгновенно потух. Вместо хама, который выплёскивал на Лику всю свою злобу, на стене корчилось испуганное ничтожество.

– Я... я просто... – залепетал он, ища путь к отступлению. Он попытался сделать шаг к лестнице. – Просто... попутал... прости...

Он споткнулся о собственные кроссовки и едва не упал. Вся его дерзость рассыпалась в прах перед лицом грубой, физической силы. Он был просто крысой, пойманной на месте преступления.

Саня шагнул вперёд и вытолкнул Тоху на лестничную клетку. Это было началом расправы. Тоха упал на колени и заскулил. Потом резко вскочил и попытался бежать, но Саня настиг его в два прыжка. Схватил за плечо и развернул к себе.

Холодная ярость, копившаяся месяцами, нашла наконец свой выход. Он схватил Тоху за дешёвый воротник, натягивая его худи с такой силой, что ткань затрещала в его руках.

– Саша, не надо! – воскликнула Лика, полным ужаса голосом, пытаясь остановить его. Она стояла в дверях, прижимая к груди обрывки своего платья, и смотрела на сына с мольбой. В этот момент она боялась не за себя. Это был страх, что он может переступить черту и сделать что-то, что уже невозможно будет исправить.

– Ма, уйди! – проревел Саня с такой сталью в голосе, что она невольно отшатнулась, – я разберусь!

Потрясенная Лика, схватившись за голову исчезла в квартире, захлопнув за собой дверь. Саня остался на лестничной клетке один. С Тохой. Тот практически висел на его руке, беспомощно дрыгая ногами.

– Ты сейчас мне всё расскажешь, – сказал Саня звенящим, как стальная струна, голосом.

Задыхаясь от страха, Тоха попытался найти в себе остатки былой наглости.

– Ты чё, пацан? Охуел?! – засипел он.

Он попытался сделать вид, что не боится. Что этот парень просто мальчишка, которого можно поставить на место и запугать. Но тело не слушалось. Ноги дрожали, а руки тряслись, и каждый слог, который он выдавливал из себя, стоил ему нечеловеческих усилий.

– Она же шлюха! Конченная проститутка! Я точно знаю!

Выплюнул он в лицо Сане, и на короткое мгновение, ему показалось, что он выиграл, и парень просто отступит. Но слово «проститутка», брошенное в адрес его матери, стало спичкой, упавшей в озеро с бензином. Тоха вдруг понял, что совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

– Она моя мать, – сказал Саня, не поднимая голоса, но с такой злостью, что у Тохи волосы на голове встали дыбом.. – Ты понял? Моя мать.

Саня взорвался. Его первый удар, отточенный на бесчисленных тренировках, вонзился Тохе прямо в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких, словно из пробитого баллона. Он согнулся пополам, и его тело конвульсивно скрутилось, пытаясь вдохнуть воздух.

Но для Сани это было только начало. Он жаждал тотального уничтожения. Саня схватил Тоху за потные волосы и с размаху ударил его лицом о бетонную стену подъезда. Раздался сочный стук. Тоха по звериному застонал.

– Заткнись, – прорычал Саня, который принял окончательное решение и не собирался его менять.

Он наносил удары в его корпус, рассчитанные так, чтобы не сломать рёбра, но выбить из этого урода всю спесь. Потом пошли унизительные оплеухи, напоминающие, что он ничтожество, которое бьют по морде, как провинившегося щенка.

Тоха хрипел, пытался закрыться, но был совершенно бессилен против стальных мышц, выкованных месяцами боли и ненависти в зале.

Он сползал по стене, оставляя на бетоне тёмные пятна крови из разбитого носа, но Саня не давал ему упасть. Каждый раз, когда ноги Тохи подкашивались, Саня подхватывал его за воротник, и снова бил. Без эмоций, как на тренировке.

– Ты думал, она одна? – слова Сани вырывались сквозь стиснутые зубы, каждый слог был синхронизирован с глухим ударом в корпус. – Ты думал, некому за неё заступиться? Что она мишень?

Тоха мычал, отчаянно пытаясь поймать уходящий воздух, но лёгкие не слушались, каждый вдох и выдох превратились для него в пытку. Саня избивал его так, словно проводил экзекуцию. Кулаки входили в тело пацана, как в мешок с песком.

– Ты сейчас всё мне расскажешь, – повторил Саня ледяным тоном. – Всё. До последней чёртовой запятой. Или я забью тебя до смерти.

Тоха понял, что он не шутит. В конце концов, что-то в нём надломилось окончательно. Он обмяк, сполз по стене в сидячее положение.

Страх и боль вырвались из него в виде надрывных рыданий. Он, который считал себя крутым пацаном, теперь плакал, как маленький ребёнок.

– Всё... я всё... Прошу... – он захлёбывался слезами и слюной. – Только не бей... больше не бей... Всё расскажу...

– Рассказывай, – сказал Саня и остановился, давая ему передышку. – Всё. С самого начала.

— Макса знаешь — прошептал Тоха. — Это кореш Димона. Он мой друг. Он мне рассказал, что Димон продает королеву богатым клиентам. Она шлюха, пацан. Конченная шлюха. Я не виноват. Я не знал про тебя...

Саня поднял глаза на Тоху. Вся человечность ушла из него в одно мгновение, оставив после себя лишь ненависть. Тоха, встретив этот взгляд, затрясся с новой силой. Животный ужас заставил его заковылять, отползая по грязному полу, чтобы увеличить между ними дистанцию.

Саня присел на корточки, чтобы его глаза оказались на одном уровне с залитым кровью лицом Тохи. Он впивался в него взглядом, пытаясь найти в этом размазанном от страха лице хоть крупицу сожаления.

– Как давно ты об этом узнал? – Он произнёс это спокойно, без давления, но от этого менее страшно Тохе не стало. – Рассказывай. Каждую деталь.

Тоха, всхлипывая, начал бормотать. Он говорил, захлёбываясь, будто боялся, что если остановится, то Саня снова начнет его избивать.

Он рассказал ему о Максе. Как тот начал трахать Лику ещё с прошлого года. Что Димон сначала трахал Лику с пацанами сам, а теперь уже несколько месяцев продает её богатым клиентам. Больше он ничего не знал. Только то, что слышал лично от Макса.

Сане этого было достаточно. Перед ним в полном объеме предстала картина происходящего. Его мать стала шлюхой, которой Димон торгует, как вещью. Он стал её сутенёром.

Саня наклонился чуть вперёд, давая Тохе прочувствовать всю тяжесть своего присутствия.

– Слушай сюда, уёбок. Как только выйдешь из этого подъезда, ты навсегда забудешь о Лике и путь обратно, – он сделал паузу, наблюдая, как от его слов Тоха сжимается, словно от удара, хотя Саня больше не бил его. –. ..Иначе я не уверен, что ты переживёшь нашу вторую беседу. Ты понял?

Угроза оказалась действенной. Она была тем страшнее, что звучала абсолютно правдоподобно.

– Понял! Понял! – закивал Тоха, рыдая от ужаса. – Только... пожалуйста... не говори Максу про меня! Он убьёт! Я ему клятву давал... что никому... ни слова...

Саню кольнуло чем-то похожим на брезгливость. Он смотрел на это ничтожество, которое корчилось у его ног, и не мог понять, как такой червяк, мог допустить мысль, что он имеет право прикоснуться к его матери. Видимо, всё зашло слишком далеко.

– Мне дела нет до Макса, Димона и других ублюдков. – Сказал он, поморщившись, словно почуял запах дерьма. – А теперь, пшёл нахуй! Исчезни. И чтобы ни я, ни моя мать тебя больше никогда не видели.

Тоха, не в силах подняться, пополз прочь по бетонному полу. Он бормотал что-то невнятное, и полз по лестнице, к спасительной темноте пролёта.

Саня остался стоять один. Лучи рассвета пробивались через грязное стекло подъездных окон, освещая его неподвижную фигуру.

Странным образом, внутри он ощущал непонятный покой. Все сомнения остались позади. Тонкая струна терпения, что держала его все эти долгие месяцы, лопнула. Теперь он знал всех своих врагов в лицо.

Димон, как оказалось, выстроил целую систему. Это уже была не просто шайка пацанов, а целая структура с клиентами и ценами.

Саня давно ждал какого-то знака, который скажет ему, что больше молчать нельзя. И наконец дождался. Пришла пора действовать.

ИСПОВЕДЬ В ПРЕДРАССВЕТНОЙ ТИШИНЕ

Саня вернулся, захлопнув дверь. Он словно, отрезал всё, что осталось снаружи. В квартире остались только они. Мать и сын.

Дышал он ровно, но с усилием, будто в лёгких застряла вся правда, которую он впустил в себя, когда сжимал кулаки и слушал причитания Тохи.

Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и чувствовал, как эта грязь оседает где-то внутри, превращаясь в камень, который он будет носить в себе до тех пор, пока всё не закончится.

Лика сидела на краю дивана. Она судорожно комкала шёлк халата. Дикое зрелище в подъезде выжгло в ней последние островки иллюзий, на которых она строила свою жизнь весь последний год. Иллюзию, что она контролирует ситуацию, что всё это когда-нибудь кончится, и она проснётся, будто ничего не было.

— Мама.

Сказал он так, словно озвучивал безжалостный диагноз. Она вздрогнула всем телом, но не посмотрела на него. Не посмела.

— Сань… что… что там случилось… — сказала она шёпотом. От её прежнего, звонкого голоса осталась лишь тень.

Саня не ответил. Он прошёл на кухню. Она слышала его тяжёлые шаги, как открылся и захлопнулся холодильник. Она сидела на диване и ждала, когда он вернётся.

И он вернулся. Встал напротив. В руке его была бутылка воды. Он отпил большой глоток, и она видела, как движется его кадык. Рука не дрожала. Было в этом что-то пугающее.

— Нам надо поговорить, — сказал он, ставя бутылку со стуком на стол. — Уже давно. О том, о чём ты, наверное, даже сама себе боялась признаться.

Он повернулся к ней, и его лицо в этот момент было похоже на высеченную из камня маску.

— Я всё знаю, мама. — Он сделал паузу, давая этим словам, как кислоте, разъесть последнюю её защиту. — Не сегодня узнал и не вчера. Я знаю давно. Ещё с того пляжа. С самого начала.

Он смотрел на неё, и она не могла отвести взгляд и сделать вид, что не понимает, о чём он говорит.

— Про Димона. Про то, кем ты для него была. И чем ты для него стала теперь.

Он вытер лицо.

— Меня не обмануть. Я не слепой. Я всё видел. И теперь… — его голос дрогнул, в нём впервые прорвалась копившаяся месяцами боль, — …теперь я знаю, что тебя не только трахают пацаны. Тебя выставили на продажу. Как вещь.

Лика попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Она открывала и закрывала рот, как будто забыла, как надо дышать.

— Саня... — прошептала она наконец. Губы её дрожали, каждое слово давалось с невероятным трудом. — Я... я не хотела... я не знала...

— Всё... — Резко оборвал её Саня. — Черта пройдена.

Он выдохнул, и в этом выдохе прорвалась вся его усталость от необходимости носить в себе это знание и делать вид, что ничего не происходит.

Усталость от ожидания что она сама очнётся и вспомнит, что она его мать. Что есть что-то, ради чего стоит жить, кроме этой бессмысленной гонки за вечным праздником.

— Игра в слепую кукушку закончена. Притворяться, что я не вижу, а ты не падаешь, больше не получится. — Он сделал шаг вперёд. — Либо эта жизнь кончается. Сейчас. И навсегда. Либо... — он затих, и сказал то, что должен был сказать, —. ..либо я ухожу. И ты для меня больше не существуешь. Выбирай.

Он сказал это без истерики, но не оставляя места для торга. Это был ультиматум. Последняя черта, которую он провёл между собой и её адом.

— Уходишь?... — прошептала она, и её голос сорвался на полуслове.

В её огромных, залитых слезами глазах отразилась бездна, в конце которой не было ничего кроме пустоты, лишённой даже его присутствия.

И тогда с ней случилось то, что должно было случиться год назад. То, что она заливала алкоголем, заглушала чужими прикосновениями и прятала под маской безупречной красоты.

Внезапно, с надрывным воем, вырвавшимся из глубины её существа, её прорвало. Это были горькие слёзы. Рыдания сотрясали её тело и выворачивали наизнанку душу.

Она билась головой о мягкую спинку дивана, не чувствуя боли, захлёбываясь слезами и воплем, который рвал её горло.

Это была агония. Крик всей её изуродованной жизни, унижений и грязи, которую она сама на себя позволила нанести. Крик расплаты, наконец-то настигшей её в лице собственного сына.

Она рыдала так, словно её душу выдирали из тела клочьями. И в этом нечеловеческом звуке был стыд, но и болезненное облегчение от того, что притворству пришёл конец.

— Прости!.. Сань, прости меня! — стоны рвались из глубины её растерзанной души. — Я... я такая мразь!.. Я тварь конченная!.. Мать... я плохая мать! Плохая!..

Она захлёбывалась. Слова тонули в рыданиях, превращаясь в нечленораздельное бормотание. Слёзы текли по её лицу ручьями, смывая тушь и весь тот маскарадный грим, за которым она пряталась.

— Но я никогда... никогда... Ни на что и ни на кого тебя не променяю... Пожалуйста не уходи... Прости меня... Я люблю тебя сильнее всего на свете.... Прости...

Она била себя кулаком в грудь, будто пытаясь физически выбить из себя ту презренную женщину, которой стала.

Саня смотрел на неё, и его сердце сжималось в тисках боли и жалости. Он увидел перед собой затравленное существо, достигшее дна пропасти.

Её истерзанная душа обнажилась и предстала перед ним во всей своей наготе. В этот миг вся его ярость и накопленное негодование ушли, сменившись бесконечной любовью. Это было сострадание к жестоко изувеченному созданию.

Он подошёл, не решаясь на полные объятия, которые могли бы испугать её или быть восприняты как фальшь. Вместо этого он просто положил ладонь на её вздрагивающую голову.

— Всё. Хватит. Прекрати, — сказал он уже без прежнего укора. — Хватит себя унижать. Слушай меня теперь внимательно.

Он присел перед ней на корточки, заставляя её опустить заплаканное лицо.

— Завтра же, первым делом, берёшь бессрочный отпуск. Или больничный. Мне всё равно, как ты это назовёшь. И сидишь дома. Как в крепости. Никуда не выходишь. Ни с кем не общаешься. Никаких звонков, никаких сообщений. Отключаешь телефон, выдёргиваешь домофон. Пока тут всё не уляжется. Пока я всё не закончу. Поняла?

Лика лишь беззвучно кивала, уткнувшись мокрым лицом в собственные колени. Её рыдания постепенно стихали, переходя в прерывистые всхлипы, похожие на судорожные вздохи утопающего, которого только что вытащили на берег.

Она была полностью и безоговорочно сломлена. Её воля, гордость, её иллюзии всё было обращено в прах. Но в этом тотальном сломе таилась возможность начать всё заново. Она была как выжженное пожаром поле, которое, наконец, можно засеять заново.

***

Саня отошёл к окну, оставив за спиной согбенную фигуру матери. За стеклом город жил своей безразличной жизнью. Никому не было дела до драм, разыгрывающихся в бетонных коробках.

Он достал свой телефон. Пластик был холодным и гладким, как оружие. Нашел роковой номер в памяти. Вызов. Гудки. Один, два... Каждый гудок отдавался в тишине квартиры, как удар метронома, отсчитывающего последние секунды старой жизни.

— Ну, щенок, — раздался в трубке привычно наглый голос. — Ещё не наигрался в защитника?

— Лавочка закрыта, Димон, — сказал Саня совершенно спокойно, без страха или гнева. Его голос звучал как отдалённый гул высоковольтных проводов: монотонно и смертельно опасно. — Ты перешёл черту. Договор был новых лиц не вводить. Ты не просто ввёл. Ты её выставил на панель, как дешёвую шлюху.

С этого момента Анжелика Александровна больше не имеет к тебе и твоему говнарскому бизнесу никакого отношения. Контракт расторгнут. Можешь идти нахуй. Всем своим шабашем.

На той стороне воцарилась столь густая и ядовитая тишина, что сквозь неё, казалось, можно было услышать, как в голове Димона с треском перестраиваются шестерёнки.

Его привычный мир, где он был богом и царём, дал трещину. Потом он с наслаждением, будто смакуя зарождающийся конфликт, выдохнул:

— Ох... Ты ебанулся, мальчик? Окончательно и бесповоротно. Ты много на себя взял. Очень-очень много. Думаешь, то, что ты её сын, даёт тебе право указывать мне? В твоей песочнице ты может и король, а здесь взрослые игры. Давай встретимся. Обсудим, как взрослые, цивилизованные люди. Без истерик.

— Обсуждать нечего, — отрезал Саня, его голос оставался острым, как стальной клинок. — Я не для дискуссий звонил. Для уведомления. Всё сказал. Делай что хочешь. Готовься, беги, прячься. Но тронь её, и я тебя убью. Без разговоров и предупреждений. Это не угроза. Это правда.

— Посмотрим, щенок, — голос Димона вдруг стал по змеиному ласковым, и от этого в сто раз более опасным. В нём слышалось обещание долгой и мучительной расплаты. — Ещё как посмотрим. Очень скоро. Обязательно встретимся.

Резкий щелчок. Связь прервалась, оставив после себя в ухе лёгкий звон. Саня опустил телефон. За его спиной Лика тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в диван.

Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была другой. В ней больше не было лжи, притворства и невысказанных страхов. Воздух был выжжен дочиста. Теперь в нём пахло дымом грядущей войны.

***

Саня обернулся к Лике. Вся её поза, кричала об усталости. Он неслышно подошёл и присел перед ней на корточки.

— Всё, — тихо сказал он. — Всё кончилось. Он больше не придёт. Никто не придёт.

Лика с усилием, будто голова её была отлита из чугуна, подняла на него заплаканные глаза.

— Правда? — сказала она простуженным голосом. В этом одном слове заключалась вся её надежда и наивное желание поверить в чудо.

— Правда, — повторил Саня, и на этот раз позволил себе коснуться её руки, бессильно лежавшей на коленях. — Я всё решу. Ты просто побудь дома. Молчи и отдыхай. Как в санатории. Всё утрясётся.

Он почти верил в это. Верил в ту хрупкую логику, которую выстроил в своей голове. Демонстрация силы, его бескомпромиссная решимость должны были остудить пыл Димона.

Этот циничный прагматик и расчётливый подлец не станет лезть на рожон и рисковать своим «бизнесом» из-за одной, уже поднадоевшей ему женщины.

Это была его зыбкая надежда. Тонкая нить над пропастью, за которую можно было ухватиться, чтобы не дать матери окончательно рассыпаться в прах.

Он помог ей подняться, взяв её под локоть. Довёл до кровати, уложил, укрыл одеялом, подоткнув края, как делала она для него в детстве. Стоял над ней, наблюдая, как её дыхание из прерывистого постепенно выравнивается, становится глубоким и тяжёлым, погружаясь в забытье. Это было единственное спасение, которое ей мог предложить обессиленный организм.

В этот миг, стоя на страже её тревожного сна, Саня почувствовал что-то, отдалённо напоминающее покой.

***

Димон испытывал щекочущее нервы возбуждение. Его эгоизму был нанесён удар. Эта трещина требовала изощрённого возмездия. И он уже нашёл идеальный ход. Уродливый и элегантный по своей жестокости.

— Пашок, — протянул он, когда в трубке послышалось сонное «Алё?». — Соскучился по нашей общей сучке? По этой бледной, трясущейся моли?

На том конце воцарилась настороженная тишина. Потом прозвучал сдержанный голос Паши.

— Димон... Ты же сам сказал, что с ней завязали. Что она теперь для VIP...

— Я много чего говорю, — парировал Димон, наслаждаясь моментом. — А теперь слушай, и вникай в суть. Берёшь Серёгу и мчитесь к Лике. Дверь, я уверен, открыта.

Её щенок, Санька, тут возомнил себя её личным рыцарем в сияющих доспехах. Только что послал меня нахуй. Надо его... вразумить. Вернуть в реальность.

— И... что делать? — в голосе Паши послышалась тёмная искорка. Он скучал по телу Лики, по её вымученной покорности. По тому, как она закатывала глаза, когда он грубо и без прелюдий входил в неё сзади.

— Сделать то, что вы оба лучше всего умеете, — прошептал Димон, и его голос стал ядовитым, как цианид. — Трахните её. Как следует. Чтобы на всю оставшуюся жизнь запомнила, кто здесь решает.

И чтобы всё это великолепие... было на видео. Ясно? Каждый стон, каждый слёзный блеск в глазах. Я потом нашему «рыцарю» это домашнее кино пришлю. Пусть оценит режиссуру. Услышит, как его мамаша принимает своих старых друзей.

Паша фыркнул, в его голове уже прокручивались сладостные картины.

— А Саня? Он же... он там может быть. Он не то чтобы слабак...

— Он — НИЧТО, — ядовито усмехнулся Димон.

— Придумайте сами как всё обставить. Он уже сделал свой выбор, когда набрал мой номер. Теперь мы ему покажем, чего этот его рыцарский выбор на самом деле стоит. Действуйте. И, пацаны... — он сделал паузу для драматизма, —. ..проявите фантазию. Я знаю, она вам нравится.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Предвкушение разливалось по его жилам черным, как нефть, ядом. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и мысленно уже видел искажённое болью и бессильной яростью лицо Сани, вглядывающееся в экран телефона. Это будет даже слаще, чем сам секс.

Унижение! Вот самый чистый наркотик. И сейчас он готовил для Сани самую горькую его дозу.