Глава 42

Мы вышли около одиннадцати, когда солнце уже превратило асфальт в раскалённую сковороду. На полпути к нашему обычному пляжу Венди вдруг остановилась посреди дороги, упёрла руки в бёдра и посмотрела на меня обвиняюще:

— Мы же туда идём, где вчера ночью были?

— Конечно. Мы там каждый день расслабляемся.

— Нет уж. Я туда не пойду. Опять твои подружки из «Улыбки» выскочат из воды и начнут тебя слюнявить. Пошли лучше на рынок.

Я пожал плечами и развернулся. Спорить бесполезно.

Я не ждал ничего хорошего и предполагал, что это не более чем очередная ловушка для туристов, аттрацион для ностальгирующих по эпохе «детей-цветов». Но нет, хиппи-рынок выглядел вполне аутентично. Даже лёгкий аромат травки, едва заглушаемый запахами благовоний и жареного нута, витал в полуденной жаре. Конечно, коммерческий продукт присутствовал. Но рядом с ним и вперемешку были вещи, явно сделаные самими хиппи. Под навесами из индийских сари и самодельных «мексиканских» одеял ряды столов ломились от всего, что только можно вообразить: кожаные браслеты с выдавленными мандалами, ловцы снов из перьев и конопляной верёвки, крошечные флаконы с маслом пачули и сандала, серебряные кольца с лунным камнем и аметистом, вязаные сумки, расписанные вручную, деревянные кулоны в форме лотоса, свечи из пчелиного воска, камни-обереги, бусы из семян асаи и ракушек, керамические трубки, футболки с Бобом Марли, Че Геварой и Ганешей, яркие платки, вязаные шапки с дредами, бутылки с домашним лимончелло.

Венди нырнула в эту толпу, как в море. Она останавливалась у каждого лотка, брала браслеты на запястья и лодыжки, прикладывала к себе ожерелья из бирюзы и перьев, примеряла огромные кольца на пальцы ног.

Толпа реагировала по-разному. Голую девочку разглядывали с интересом, но без особого ажиотажа. Мне пришло в голову, что большинство приняло её за ещё один хиппи-аттракцион.

Молодые скандинавские туристы с рюкзаками просто глазели, без особого удивления. Две юные японки в одинаковых мини-платьицах фотографировали её, прикрывая рот ладошками и тихо хихикая. Потом они куда-то умчались и вернулись уже с двенадцатью подружками, очень хорошенькими, но, по-моему, неотличимыми друг от друга. На жутком джапэнглиш они попростили разрешения сфотографироваться с Венди и объяснили, что они – какая-то «идол-группа» и снимают клип на Ибице. Группа итальянских студентов-парней при виде этой импровизированной фотосессии начала свистеть и аплодировать, пока один из них не получил подзатыльник от своей девушки. Пожилая англичанка в соломенной шляпе и платье в цветочек шла мимо с таким видом, будто проглотила лимон целиком, и шипела мне: «This is unacceptable!»

Рядом с ней две американки лет шестидесяти в одинаковых льняных туниках, с сумками, набитыми хиппи-аксессуарами, переглядывались и шептались: «She’s adorable... I wish I had that confidence at her age». Это, вообще-то, меня немного удивило – неужели в США нет своих хиппи? Но спрашивать их я не стал.

Испанские бабушки, сидевшие в тени с корзинами, взирали на вертящую загорелой попкой Венди с эпическим спокойствием. Уверен, что они ещё и не то видели в период повальной моды на хиппизм. Трое французских подростков как бы ненароком ловилив Венди в кадр своих камер, комментируя на быстром французском, и один из них, проходя мимо, «случайно» провёл ладонью по её попе — лёгко, почти невесомо. Венди даже не обернулась. Ещё через минуту чья-то рука в толпе скользнула ей по бедру, оставив лёгкий след от солнцезащитного крема. Я видел, но не вмешивался: мы оба понимали, что в такой толпе это неизбежно, и пока никто не переходил грань, всё оставалось в рамках «местного колорита».

У одного из лотков сидел старый хиппи, выглядящий, как завязавший джанки, с седой косой до пояса и в линялой футболке Grateful Dead. Он поднял тёмные очки на лоб, осмотрел Венди с головы до ног, и сказал по-немецки с сильным английским акцентом:

— Сядь. Портрет. Пять минут. Бесплатно.

Венди тут же взобралась на высокий табурет, поджала одну ногу, другую свесила, руки на коленях — и застыла, как маленькая королева джунглей. Художник начал работать углём и сангиной. Толпа вокруг стала плотнее: теперь уже человек сорок стояло полукругом. Кто-то фотографировал, кто-то просто смотрел, кто-то подталкивал друзей локтем: «Mira, mira!» Датская семья с двумя детьми остановилась, и дети начали тянуть родителей дальше: «Мама, она голая, как мы на пляже, это неинтересно, пошли отсюда!»

Пожилая англичанка в соломенной шляпе, с которой мы уже пересекались у лотка с кожаными изделиями, протолкалась ко мне:

— Это ваша дочь? Как вам не стыдно! Вы развращаете несчастную девочку!

Я уже потянулся за справкой, но в этот момент какая-то отлично сохранившаяся элегантная дама неопределённого возраста, в бирюзовом саронге, укоризненно помахала перед её носом пальцем с безупречным маникюром.

— Мадам! Вы видите грязь там, где нет ничего, кроме красоты и святости, прошу прощения за возвышеный слог. Что за мысли у вас в голове, любезнейшая?

Возмущённо фыркнув, англичанка в соломенной шляпе растворилась в толпе. Элегантная дама легко улыбнулась нам и тоже исчезла, оставив у меня ощущение, что я её уже где-то видел.

Портрет был готов. Художник повернул лист: Венди получилась удивительно живой — лёгкая, гордая, с чуть прищуренными глазами и полуулыбкой, будто знала секрет. Венди спрыгнула, полезла в мою сумку за деньгами.

— Сколько?

Художник рассмеялся и отмахнулся:

— Во-первых, мне просто нравилось это делать. Во-вторых, оглянись: полрынка стоит и смотрит. Лучшей рекламы не придумаешь. Оставь себе.

К нам подошёл высокий парень в белой льняной рубашке — тот самый, из Cova Santa. Я вспомнил его – Икер, художник.

— Это ты, — сказал он улыбаясь во весь рот, — То, что ты вытворяла... я до сих пор не могу отойти. Такого даже в Берлине не увидишь.

Венди покраснела до кончиков ушей.

Парень повернулся к художнику и сказал что-то по испански. Старый хиппи округлил глаза, вымолвив «О!», что-то ответил и показал нам большой палец.

— Я рассказал Хулио про вчерашнее представление, - сказал Икер. – Слухи до него уже дошли, но он не думал, что встретился с героиней этой сенсации.

Мы разговорились. Его звали Матео Икер, он диджей из Барселоны, с амбициями художника-перформансиста. Несколько лет назад он ассистировал Марине Абрамович и загорелся сам делать что-то в этом духе, но, разумеется, полностью своё. Болтая о своей карьере, он заодно рассказал про официальный нудистский пляж в десяти минутах езды от города: большой, семейный, с баром, душем, но без лежаков.

Венди тут же загорелась:

— Олаф! Это идеально для тебя! Там ты наконец избавишься от этой дурацкой светлой полосы на бёдрах! Через неделю будешь как я — ровно коричневый везде!

Я посмотрел на толпу, которая всё ещё не расходилась, на Матео, на Венди, сияющую посреди этого хаоса, и подумал: если наш «наблюдатель» действительно следует за нами, то на таком большом официальном нудистском пляже его появление уже не будет выглядеть случайным. Интерпол такое одобрил бы.

— Пошли, — сказал я. — Проверим твой новый план загара.

Венди схватила меня за руку, ковокупленные браслеты на лодыжках зазвенели, и мы двинулись сквозь расступающуюся толпу — она впереди, гордая до смешного, я следом, с сумкой через плечо и с мыслью, что незагорелая полоса на бёдрах действительно скоро останется в прошлом.

Глава 43

Мы приехали на нудистский пляж около трёх дня. Большое полукруглое пространство, белый песок, бирюзовая вода, сосны спускаются почти к самому морю. Людей было много: семьи с детьми, пары, компании друзей, одиночки с книгами. Все голые. И никто не оборачивался.

Венди вышла из машины и впервые за всё время замялась.

Она смотрела на этот огромный, спокойный, абсолютно естественный мир обнажённых тел.

— Знаешь, когда я была маленькая, ну, в начале моего заболевания, папа и мама возили меня в Хорватию, на нудистские курорты. Они хотели, чтобы я поняла, насколько это нормально, быть голой. Нифига я тогда не поняла. Для меня это было... Ну, как в зоопарк привезли и посадили в клетку со всеми. Я не чувствовала, что я одна из этих... нудистов. Это было принуждение, хотя мама и папа, конечно, хотели для меня только хорошего.

— А теперь? – спросил я с интересом.

— И теперь я не одна из них. Но теперь мне... Не знаю, как это выразить. В общем, мне уже наплевать.

Я взял её за руку.

— Тогда вперёд

Она кивнула, мы двинулись на пляж.

Сначала она просто легла на песок, раскинув руки, и закрыла глаза. Но через минуту ей стало мало. Венди нашла старую скакалку, забытую кем-то, и начала прыгать — высоко, легко, маленькая грудь подпрыгивала, соски затвердели от ветра, волосы летали. Потом она подбежала к группе взрослых мужчин, которые лениво бросали фрисби, и попросила:

— Забросьте меня подальше в море!

Они переглянулись, рассмеялись и подхватили её под руки и ноги. Венди с визгом взлетела и, описав дугу, шлёпнулась в нескольких метрах от берега, подняв тучу алмазных брыз. Мужчины захохотали и, когда она выбежала на берег, повторили трюк. Каждый раз она взлетала вверх, раскинув руки, как птица, тело изгибалось в воздухе, солнце скользило по её животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног, и она кричала от восторга, голос звонкий, полный жизни.

Наконец, Венди прибежала ко мне, но по прежнему не могла лежать спокойно. Она падала на спину, широко раздвигая ноги, и каталась, оставляя «ангелов» в песке — песок прилипал к влажной коже между бёдер, к соскам, к ложбинке между ягодиц. Она хотела, чтобы на неё смотрели, и смотрели с восхищением, чувствуя, как взгляды ласкают её тело, как тепло разливается внутри от этого.

Молодой француз-аниматор, лет двадцати пяти, высокий, загорелый, с дредами до поясницы, предложил:

— Хочешь в волейбол?

Конечно, она хотела! Команда собралась быстро: она, я, Леo, две немецкие девушки и пожилой испанец, который оказался неожиданно прыгучим.

Венди играла так, будто её жизнь зависела от каждого мяча. Она прыгала, ныряла, падала на песок, и каждый раз, когда мяч улетал в сторону зрителей, она нарочно «теряла равновесие», падала на спину или на колени, раздвигая ноги шире, чем нужно, и смеялась, будто это случайность — песок прилипал к влажной коже между бёдер, солнце грело её там, где она была особенно чувствительной, и взгляды десятков людей скользили по ней, как тёплые руки. Половина пляжа уже не смотрела на игру, а только на неё — на то, как её маленькие груди взлетают вверх при прыжке, как бёдра дрожат от удара о песок, как она лежит секунду-две, прежде чем встать, позволяя всем увидеть всё.

На мой взгляд, Леo слишком часто подбегал «помочь» ей встать, слишком долго задерживал руки на её талии. Когда игра закончилась, он подошёл ко мне, вытирая пот.

— Слушай, сколько ей лет? Она ведь не ребёнок, точно?

— Как ты догадался?

— Понимаешь, у нас тут полно семей с детьми, и всех надо развлекать. Так что я поневоле разбираюсь в таких деталях.

Я вкратце объяснил ситуацию, не вдаваясь в подробности. Лео присвистнул.

— Парень, ты влип. Хотя я тебе немного завидую. Тебя не напрягло, что я твою подружку хватал за разные места? Я хотел бы извиниться.

— Прекрати. Ты её не обидел. А я слишком уверен в ней, чтобы ревновать.

— Как знаешь, - сказал Лео, - Но на твоём месте я не был бы так спокоен. Этой малышке достаточно шевельнуть пальцем, чтобы выстроилась очередь. Впрочем, это ваше дело. У нас вечером костёр в стиле старых хиппи. Приходите. Она будет королевой огня.

Я кивнул.

Пока шла игра, я заметил в толпе зрителей знакомое лицо. Я видел его мельком на рынке, потом в аквапарке, потом в толпе у Cova Santa. Он был здесь. И не прятался. Голый, как все, он с интересом следил за игрой. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся и кивнул мне. Я улыбнулся в ответ, не совсем искренне. Это было подозрительно, черт побери, но я тут же увидел даму, защитившую нас от агрессивной англичанки, вспомнил, что это была та самая, с которой Венди общалась на «текстильном» пляже в первый день, и до меня дошло – просто-напросто, все люди особого склада собираются здесь, прям как в кафе у Рика в «Касабланке, так что мои параноидальные фантазии, как минимум, смешны.

(продолжение следует)