Деревянные сходни внешнего форбурга Чёрных Болот глухо стонали под лапами караульных, когда из белёсого рассветного пара вынырнула могучая тень.

Варг шёл один. Смоляная шкура, ещё покрытая растрескавшейся, смердящей коркой болотного ила, казалась высеченной из грубого вулканического туфа. Он нёс Ильвелин на руках: за ночь в камышах эльфийка выгорела дотла. Её голова в спутанных, испачканных грязью золотых косах безжизненно покоилась на его мохнатом плече, алебастровое лицо заострилось, а искусанные в кровь губы были сухими, как прошлогодний вереск. Только рука — тонкая, с грязными изломанными ногтями — судорожно, мёртвой хваткой вцепилась в загривок чёрного исполина прямо над вздувшимися канатами жил.

На первой галерее щелкнули тугие тетивы составных луков. Из тумана шагнули трое часовых в просмолённых ламеллярных доспехах, их массивные челюсти ощерились в предупреждающем оскале.

Но едва передний дозорный повёл широким носом, улавливая сквозь вонь тухлого торфа два неистребимых запаха — дух высокой крови эльфийской знати и горячий, густой настой закрепившегося в ней семени, — тетивы плавно ослабли. Жёлтые звериные зрачки караульных расширились от суеверного благоговения.

— Боги Первых Стай, это же Варг... — выдохнул самый старший из дозорных, рыжеватый ликан с оборванным ухом, признав клеймо старых ран на морде отшельника. — Живой. С самкой.

— Лекарей, — оборвал его Варг. Голос прозвучал хрипло, ломаясь на ржавые согласные. Он не смотрел по сторонам, ступая по камням мостовой с тяжестью идущего на таран осадного щита. — Живо. Сустав... сбит. Жар... в связках. Плод... внутри.

Старый воин вмиг сориентировался и отдал команду младшим, а те дальше, по цепочке:

— Позовите Дзи’ирит! Живо!

— Дзи’ирит! К Восточным воротам! Здесь раненая самка!

— Дзи’ирит! Дзи’ирит! — пронесся зов по всему валу.

Из бокового сводчатого перехода внутреннего двора, кутаясь в широкий шерстяной плащ цвета грозового неба, уже спешила темная эльфийка. Она мгновенно оценила положение: её острый взгляд скользнул по берестяному лубку на лодыжке беглянки, по её запекшимся губам и характерной, едва уловимой припухлости у сонных артерий — безошибочному знаку гормональной вспышки после первой волчьей случки.

— Опусти её на носилки, волк, — тихо, но властно распорядилась дроу, жестом подзывая двух помощниц с войлочными тюфяками. — Она на пределе. Откуда ты бы её не притащил, но тело уже истощено переходом, а семя начало перестраивать кровь.

Варг разжал лапы медленно, будто отрывал кусок собственного мяса. Ильвелин слабо застонала, когда её переложили на мягкую ткань; её пальцы на мгновение судорожно полоснули по воздуху, ища знакомую шерсть, но Дзи'ирит уже накрыла её ладонь своей прохладной рукой, прижав к виску девушки влажную губку с отваром мяты и маковых зёрен.

— Спи, дитя, — мягко шепнула дроу на певучем наречии Древних Домов. — Здесь ты под защитой клыков.

Варг стоял над носилками, тяжело раздувая ноздри, пока процессия не скрылась за тяжёлым пологом лазарета. Он остался на площади один, окружённый притихшими бойцами. Никто не смел подойти ближе трёх шагов к чёрному гиганту.

— Варг из Второго полка, — раздался за спиной раскатистый бас первого сотника стражи цитадели. Волк опирался на секиру, и в его глазах читалась смесь почтения и застарелой настороженности. — Прародитель уже извещен. Он ждёт тебя в Большом шатре. Немедленно.

Варг даже не повернул головы. Сплюнув густую бурую слюну прямо под ноги сотнику, он молча зашагал к центральному плато, взрезая плотную толпу сородичей одним движением плеча.

***

В Большом шатре Белого Предка стояла густая, полуденная духота, перемешанная с запахом горячего берёзового дёгтя, жареного кабаньего окорока и оружейного жира.

На массивном импровизированном троне из морёного дуба, застеленном шкурами медведей и вепрей, сидел Прародитель. В полумраке его исполинская фигура казалась частью скалы. Белоснежная шерсть лоснилась чистотой, контрастируя с глубокими багровыми бороздами боевых рубцов, перечеркивавших грудь и лоб. На широких коленях ликана покоился обнажённый полуторный меч работы столичных мастеров — трофей далёких войн. Алые глаза, глубокие и холодные, как затухающие угли в погребальном костре, неотрывно смотрели на вход.

Справа от трона, на низкой скамье, застеленной серебристым мехом, сидела Бригита. На бывшей воительнице короны были свободные штаны из мягкой замши и короткая кожаная безрукавка, открывавшая мощные мускулистые плечи и цепочку из медвежьих когтей.

Её живот уже приобрел заметную округлость, но пока её вполне скрывала нехитрая одежда. Рука бывшей воительницы машинально лежала на поясном ноже, а серые глаза с профессиональной цепкостью ветерана впились в вошедшего.

Варг шагнул под своды шатра, не замедляя хода.

Он не склонил головы. Не опустил взгляда. Он встал по другую сторону очага, расставив мощные лапы, широко расправив грудь, с которой пластами осыпалась засохшая сероводородная грязь. Воздух между двумя колоссами мгновенно натянулся, зазвенел, как готовая лопнуть струна баллисты.

— Ты притащил в крепость благородную кровь, — первым заговорил Белый Предок. Его низкий, утробный голос завибрировал в балках потолка, заставив пламя в очаге припасть к золе. — Дзи'ирит говорит, это племянница владыки Дома Звёздного Свода. И в её чреве уже стучит твой щенок. Я рад тебя видеть, Варг. Но ты запятнал наш фронтир кровью пяти эльфийских лордов.

Варг оскалился. Верхняя губа дёрнулась, обнажив клыки, превосходившие длиной боевые кинжалы:

— Плевать... на эльфов. Они... гнали... самку. Как суку. Я... сломал... им хребты. Ты... возьмёшь её... под защиту. Её... и выводок. Или... я сожгу... твои частоколы... сам.

Бригита на скамье едва заметно подобралась, пальцы легли на рукоять ножа. Она впервые видела ликана, который смел говорить с Прародителем с такой неприкрытой, звериной яростью. Но Белый Предок даже бровью не повёл. В его алых глазах мелькнула тень хищной, насмешливой гордости.

— Возьму, — спокойно бросил Белый. — любая, кто носит семя Зверя имеет право на защиту в цитадели. Эльфийка получит кров, покой и лучших травниц. Её сын станет десятником в штурмовых сотнях. Но за кровь Домов придётся платить. И это когда весь наш род стоит на пороге перемен. Времена сонной спячки в трясине кончились, Варг. Стая выходит на Большую Тропу.

Варг шумно втянул воздух, и его янтарные глаза полыхнули бешеным огнём:

— Да...Я... слышал... шакалов... у ворот...Скажи...Опять? Снова... на цепь?. Король... Олаф. Ты... продал... клыки... человеку?!

Ликан сделал тяжёлый шаг вперёд, обрушив кулак на край дубового стола с картами. Доска толщиной в ладонь с треском раскололась вдоль волокон:

— Пять... зим... назад! — прорычал Варг, и с его клыков сорвалась белая пена ярости. Слова давались тяжело, гортань хрипела, но гнев выталкивал их с сокрушительной силой. — Ты... забыл?! Большая Охота! Люди... жгли... землянки! Копьями... насаживали... щенков! Матерей... вспарывали... живьём! Человеческих... орчанок... эльфиек! Тех... кто не был... зверем! Их... резали... только за то... что носили... волчью кровь! А ты... снова... лижешь... руку... Олафу?! Ведёшь... две тысячи... братьев... на убой... ради... его... трона?!

В шатре повисла мёртвая тишина. Даже потрескивание углей в очаге казалось оглушительным. Ни один вервольф за последние три сотни лет не смел бросить подобный упрёк в лицо Первородному.

Белый Предок медленно, с тягучей мощью поднялся во весь свой исполинский рост. Он был выше Варга на полголовы; белая грива на загривке встала дыбом, придавая фигуре поистине титанические очертания. Но в его взгляде не было слепой ярости — там царил холодный, безжалостный разум полководца.

— Охота началась, потому что щенки твоего выводка возомнили себя богами! — отчеканил Белый Предок, и каждое слово било, как обух боевого топора. — Они резали обозы без разбора, насиловали поповских дочерей на алтарях и визжали о свободе, не научившись даже держать строй! Вы сами навлекли на себя железо короны! Я предупреждал Второй Круг! Я говорил: время не пришло! Вы не послушали. Вы захлебнулись в собственной крови у Серебряного Пика. И приползли сюда, поджав хвосты, прося меня спасти то, что осталось!

Предок шагнул через очаг, сокращая расстояние между ними до вершка. Два колосса замерли грудь в грудь, их тяжёлое дыхание смешалось, опаляя воздух жаром и мускусом:

— Пять лет я зализывал наши раны, — тихо, но с леденящей сталью произнёс Белый. — Пять лет мы копили плоть. Пять лет наши женщины рожали наших сыновей. И теперь мы готовы. Не защищаться в вонючих кочках. А брать то, что принадлежит нам по праву силы. Ты думаешь, мой горизонт — это две тысячи бойцов под стягом Олафа? Глупец. Я собираю Великие Стаи. Все до единой.

Варг замер, его зрачки сузились:

— Все?..

— Северные клыки с Морозного Кряжа. Степные волкодлаки из Зелёного Предела. Рассеянные сотни из предгорий. Больше сорока тысяч взрослых, чистокровных штурмовых ликанов, Варг! Сорок тысяч клыков, способных перекусить латный доспех!

— И куда... ты... их посадишь?! — прохрипел Варг, оскалившись в лицо отцу. — В это... болото?! Жрать... ряску... и дохлых... вепрей?! На каких... землях... ты разместишь... сорок тысяч... Двуногих?! Олаф... не даст... нам... даже... жалкой поляны! Люди... отравят... колодцы... едва... пройдёт... страх!

Белый Предок запрокинул морду и коротко, хрипло расхохотался. В этом смехе не было веселья — лишь торжество хищника, завершившего полувековую партию:

— Олаф? Мне плевать на Олафа. Он — падальщик, цепляющийся за сгнивший трон. Королевство Вельт нищее, выжженное и голодное. Нам не нужны его камни.

Прародитель повернулся к столу и взмахом когтистой лапы смёл обломки дерева, обнажив широкую цветную карту, нарисованную на мягкой телячьей коже. Коготь вожака опустился далеко на юго-восток, глубоко вклиниваясь в золотистое поле побережья:

— Вергас.

Варг нахмурился, вглядываясь в очертания гаваней, где сходились десятки торговых трактов.

— Там вечное солнце, — негромко, размеренно заговорил Белый Предок. — Там плодородные долины, дающие три урожая в год. Там склады, ломящиеся от зерна и пороха. Там рудники, способные одеть армию в вороненую броню за одну луну. Но главное — там невольничьи рынки. Порт-Мирабель переполнен рабынями со всего света. Эльфийки из чащоб, орчанки из степей, человеческие девы из заморских колоний. Их продают тысячами за звонкую монету в гаремы дряхлых купцов и портовые бордели. Мы заберём их, Варг. Всех до единой. Каждая женщина побережья станет матерью нового поколения волков. Это земля для нашей расы. Там встанет наше государство.

— А наёмники? — глухо бросил Варг, чей полковой опыт мгновенно включил расчёт. — У Вергаса... латная... конница. Артиллерия.... тысячи... мечей.

— Они сдохнут у Лилового Брода, — алые глаза Белого Предка вспыхнули хищным торжеством. —мой шпион докладывает, что заносчивый дурак Алессио сошел с ума и отдал армию кондотьеру. Родриго де Сильва считает себя непобедимым, потому что давил пушками болотных троллей. Он попрёт на Вальденбург напролом, через центральную переправу. Я сам поведу две тысячи бойцов навстречу его авангарду. Я встану плечом к плечу с мальчишкой Вальдемаром и его гвардейцами. Мы свяжем латников Вергаса боем в пойме реки. Мы увязнем в их строю, заставим их выкатить все пушки, сжечь весь порох и бросить в мясорубку последние резервы кавалерии. Мы перемелем их элиту в речной жиже.

Предок повернулся к Варгу и впервые за разговор опустил тяжёлую, горячую ладонь на его напряжённое, смоляное плечо. Когти слегка сжались, передавая древнюю, общую вибрацию плоти:

— А ты, сын мой...

Бригита вздрогнула, широко распахнув глаза. Она перевела потрясённый взгляд с белого великана на чёрного отшельника. Черты морд, разворот широченных плеч, форма черепа и нечеловеческая стать — всё сошлось в единую картину. Одичалый из Костяного Леса был кровью от первородной крови вожака.

—.. .ты снова возглавишь Второй полк, — закончил Белый Предок, и его голос упал тяжело, как могильная плита. — «Чёрные Псы» не пойдут к Лиловому Броду. Пока Родриго будет заливать реку кровью своих латников, ты поведёшь три тысячи отборных штурмовиков через дальнюю границу. Через Великую Гнилую Топь на юге. Люди Вергаса считают её непроходимой. Для них это верная смерть, но для химер — обычный ночной марш. Вы пройдёте трясину, выйдете в тыл герцогства и ударите прямо по Порт-Мирабелю. Лесами. Мимо застав и мощёных трактов.

Коготь Предка намертво впился в точку на карте, обозначавшую приморскую столицу:

— Ты войдёшь в город раньше, чем кондотьер поймёт, что попал в капкан на реке. Твоя задача проста: сжечь боевые галеоны в гавани, вырезать гарнизон цитадели и взять за глотку самого Алессио Вергаса.

Белый Предок оскалил пасть в жутком, раскатистом оскале, обнажив десны:

— До меня так же дошли слухи от столичных соглядатаев: наш сиятельный герцог никак не может пристроить замуж трёх своих породистых дочерей. Девицы капризны. Им не по нраву заморские графы и адмиралы. Что ж... мы избавим старика от этого тяжкого бремени. Подберём им достойных женихов из твоего ударного полка! — Предок оскалился в зверином подобии улыбки — Пусть их спесивые чрева выносят нам новых вожаков!

Варг молчал.

Его янтарные глаза неотрывно буравили лицо отца. Мышцы на скулах ходили желваками. План был безумным, жестоким, пропитанным кровью тысяч будущих жертв — и в то же время дьявольски, математически точным. Три тысячи Черных Псов могли обратить в бегство десять тысяч гвардейцев, растерзав две трети из них, а холеную стражу южной столицы они вырежут под корень.

Варг медленно опустил взгляд на свои когтистые лапы. Он ненавидел интриги. Он презирал политику. Но мысль о том, чтобы повести сородичей на приморские террасы, вырвать плодородные земли из рук спесивых господ и навсегда обезопасить Ильвелин и своего ещё не рождённого щенка от любых карательных облав... эта мысль заставила его волчье сердце забиться в бешеном, боевом ритме.

— Второй полк... — Варг поднял тяжёлый, свинцовый взгляд на Белого Предка. — Кто... остался... из старых?

— Восемь сотен ветеранов Охоты, — глухо отозвался отец, убирая лапу с его плеча. — Остальные — молодняк Первого и Второго круга. Злые. Голодные. Жаждущие добычи и самок. Ты вернулся вовремя Они ждут своего полковника, Варг. Они пойдут за тобой хоть в самое пекло.

Варг оглянулся на Бригиту. Женщина смотрела на него открыто, без тени страха, скрестив руки на груди. В её серых глазах горел тот же холодный, выверенный огонь, что и в зрачках старого вожака.

— Она... тоже... идёт? — бросил Варг, кивнув на бывшую воительницу.

— Бригита Риордан де Менев носит в чреве будущего властителя Вельта. У неё свой счёт к Олафу. Но её расплата наступит позже, когда падёт Вергас и люди останутся перед нами на коленях.

Варг шумно выдохнул, расправив исполинские плечи. С его смоляной шкуры на расколотый стол упал последний сухой комок болотной грязи.

— Я... беру... полк, — отчеканил он, и в его голосе впервые за многие годы зазвучала стальная командная медь штурмового командира. — Но Ильвелин... пальцем... никто... не тронет. Если... с ней... или со щенком... что-то случится... я вернусь. И сниму... с тебя... белую... шкуру. Понял... старик?

— Не оскорбляй меня такими речами, сын. Ты знаешь мои принципы, они не изменились с нашей последней встречи. Самка, ждущая приплода, священна. Даже в её родном доме её никогда бы не окружили той заботой, какую ей окажет Дзи’ирит.

Белый Предок хищно прищурился, обнажив кончики клыков в знак полного удовлетворения:

— Иди к ней, полковник. Смой с себя грязь фронтира. У тебя есть три дня на то, чтобы вспомнить запах строя. На четвёртый — Второй полк уходит в топь.

***

Тяжёлый полог шатра глухо опустился за спиной Варга, отрезая шум цитадели. Внутри снова повисла тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием углей в очаге.

Бригита медленно поднялась со скамьи. Потянулась всем телом. Мягкая замша её походных штанов тихо шуршала, но в поступи не было ничего от покорной наложницы — она ступала размеренно и тяжело, как привык ходить латник, годами носивший на плечах сорок фунтов закалённой стали. Подойдя к расколотому столу, она упёрлась кулаками в дубовую доску прямо напротив морды Белого Предка и опустила взгляд на разорванную карту побережья.

— План с Порт-Мирабелем хорош, — негромко, холодно заговорила она. — Ударить по брюху, пока голова занята дракой, — это по-вашему, по-волчьи. Но ты недооцениваешь кондотьера, Предок.

Белый ликан медленно перевёл на неё свои тлеющие алые глаза. В них не было гнева — лишь хищное, выжидательное любопытство.

— Ты считаешь, де Сильва умнее, чем я о нём думаю?

— Я знаю Родриго де Сильва, — отчеканила Бригита, и её серые глаза сузились. — Четыре года назад мы выбивали с ним вольных стрелков из ущелий Ривьеры. Этот наёмный пёс самодоволен и спесив, но он не идиот. Он не погонит тяжелую латную кавалерию на Лиловый Брод вслепую, надеясь на один лишь нахрап. Прежде чем первый всадник коснётся копытами воды, Родриго выкатит на Восточные холмы длинноствольные кулеврины и осадные бомбарды. Он пристреляет переправу до единого локтя. Перепашет противоположный берег, камыши и всю прибрежную пойму чугунной картечью и сплошными ядрами.

Она наклонилась ближе к вожаку, не отводя взгляда от его оскаленной пасти:

— Твои ликаны быстры, выносливы и рвут железо когтями. Но чугун дробит волчьи черепа ничуть не хуже, чем человеческие. Если твои две тысячи бойцов попадут под веерный залп картечи в вязкой жиже брода, от них останется кровавый фарш ещё до того, как они дотянутся до глоток наёмников.

Белый Предок слушал её молча. На дне его зрачков плясало багровое отражение углей, а кончики клыков чуть подрагивали, источая тягучую нить слюны. Он медленно опустил широкую лапу на плечо женщины, но на этот раз без угрозы — с признанием её волчьей, солдатской хватки.

— Ты думаешь, я прожил пять сотен лет на этом свете, чтобы сдохнуть от плевка пороховой трубы, Бригита? — его голос прозвучал низко, вибрируя в костях груди. — Я знаю про Восточные холмы. И знаю про его батареи. Пусть кондотьер тащит свои пушки на высоты. Пусть разворачивает мортиры. Пусть жжёт порох и вбивает сотни пудов чугуна в пустые прибрежные кочки, теша свою гордыню. Я дам ему сделать пристрелку.

Предок осклабился, обнажив два ряда смертоносных, желтоватых зубов:

— Но когда рассеется дым и его напыщенные рыцари в позолоченной броне ринутся вброд добивать выживших... на самой реке сиятельного Родриго де Сильва будет ждать очень неприятный сюрприз. Лиловый Брод не просто так носит это имя, женщина. Скоро его воды оправдают его сполна.

Бригита пристально вгляделась в нечеловеческую морду вождя, пытаясь прочесть скрытую мысль за пеленой звериной уверенности. В её жилах снова шевельнулось то самое чувство, которое она испытывала перед генеральными сражениями королевства: ледяной озноб азарта и предвкушение большой крови.

— Что ж, — медленно произнесла она, убирая руки со стола. — если ты уверен, мой Вожак, то пусть все Боги будут на нашей стороне.

***

Глухой грохот тяжёлых лап сотрясал утрамбованную гать Нижнего плаца. Туман здесь висел плотнее, перемешиваясь с едким чадом походных горнов, где оружейники лихорадочно правили зазубренные фальшионы, клепали сочленения ламеллярных панцирей и заливали смолой штурмовые щиты.

Три тысячи бойцов.

Второй ударный полк «Чёрных Псов» не походил на дикую орду из человеческих кошмаров. Это была безжалостная, вымуштрованная военная машина. В строю стояли рослые, ширококостные химеры — отборные особи, в чьих жилах орочья стойкость соединялась с волчьей реакцией и нечеловеческой способностью мыслить тактически. Их не сковывала сталь доспехов а на пряжках ремней темнело выбитое клеймо: оскаленная пасть перечеркнутая двумя рунами.

Варг стоял на помосте из просмоленных брёвен. Болотная корка была смыта; чистая, смоляная шерсть лоснилась на ветру, открывая взорам старые белые борозды от вельтски палашей и картечных пуль. Поверх широкой груди плотно сидела подогнанная кольчуга двойного плетения, на поясе висели две тяжелые абордажные секиры.

Внизу стояла глухая тишина. Три тысячи пар жёлтых, налитых кровью глаз смотрели снизу вверх на своего командира. Ветераны скалились, узнавая старого вожака; молодняк жадно втягивал ноздрями густой, подавляющий запах альфы Первого Помёта.

Варг глубоко вдохнул сырой, пропитанный серой и железом воздух. Горло обожгло, связки натянулись, с хрустом ломая многолетнюю немоту.

— Разомкнуть цепь! — рявкнул он.

Звук вырвался из его груди не звериным воем и не ржавым скрежетом отшельника, а раскатистым, властным басом строевого командира. Всеобщий язык, шлифованный годами штабных совещаний и криков в мясорубке Охоты, вернулся мгновенно, вытесняя затянувшееся одичание:

— Первая и третья сотни — клинья на фланги! Переход на нижний бег по свистку! Вторая линия — прикрывать стрелков щитами! Если хоть один щенок собьет шаг на гати — переломаю хребет собственноручно! Щиты к бою!

Рев трех тысяч глоток сотряс кроны вековых сосен:

— Гаур-р-р-р-р!!!

Удар сотен кованых топоров о железные умбоны разорвал туман в клочья. Полк пришел в движение, растекаясь по плацу с пугающей, выверенной синхронностью. Варг спустился с помоста широким, пружинистым шагом. Он лично вклинивался в строй, короткими тычками кулаков ставил бойцов на дистанцию, выбивал сапогом неверно поставленные ноги, вправлял щиты.

Его связки работали безупречно. Слова команд сыпались четко, жестко, как удары молота:

— Дистанция — полтора локтя! Копья вниз! Направляющие, держать вектор!

Каждая новая команда смывала последние остатки пятилетнего оцепенения в Костяном Лесу. По жилам хлестнул позабытый, раскаленный ток боевого транса. Сердце колотилось в ребра с мощью осадного тарана, зрачки расширились, улавливая малейшие колебания воздуха. Это был не слепой гнев загнанного зверя, а ледяное, расчетливое упоение хищника, стоящего во главе стаи. Они шли не умирать — они шли за жирной, богатой добычей.

К полудню полк замер в идеальном походном каре перед главными южными воротами цитадели. Обозы были свернуты: «Черные Псы» не брали с собой тяжелых повозок полагаясь лишь на то, что несли на собственных спинах — по топям все равно по другому не пройти.

Варг встал во главе колонны. Он обернулся назад, окинув взглядом море оскаленных морд, колышущийся лес пик и черные знамена полка. В его янтарных глазах полыхнул багровый отблеск.

— Южный створ! — скомандовал полковник, и голос его пронесся над болотами, звонкий и беспощадный. — Шагом... марш!

Три тысячи теней бесшумно сорвались с места, растворяясь в серой мгле Великой Гнилой Топи.

***

Семь дней спустя. Порт-Мирабель.

Воздух в покоях герцога Алессио Вергаса был густо настоян на серой амбре, цветущем миндале и дорогих заморских маслах — тяжёлый, дурманящий аромат, от которого кружилась голова и сладко ныло под ложечкой. Высокие стрельчатые окна, распахнутые навстречу ночной гавани, впускали тёплый морской бриз; тот лениво перебирал тяжёлые складки лазурного шёлка на балдахине широкого ложа, и казалось, будто сам ветер прилёг здесь, чтобы подглядывать.

В полумраке, который разгонял лишь десяток оплывающих восковых свечей, раздавались тихие, сдавленные стоны, шорох простыней и влажные, липкие звуки соития — древняя как мир музыка, под которую рушились империи и продавались души.

Герцог Алессио, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, сохранил крепкое, жилистое тело старого дуэлянта — тело, будто выточенное из сухого дуба и закалённое сотней клинков. Опершись на локти, он стоял на коленях посреди ложа. Под ним, уткнувшись лицом в расшитые подушки, податливо выгибала спину юная Элизабет. Её алебастровая кожа в тусклом свете казалась полупрозрачной, как лепесток белой лилии; тонкие ключицы вздрагивали от каждого толчка, а длинные каштановые волосы разметались по простыням, смешиваясь с золотым шитьём, — тёмная река, впадающая в море золота.

Слева от дочери на шелках полулежала Виттория. Опытная матрона, чей муж-генерал сейчас мёрз в палатках у Лилового Брода, была полностью обнажена. Зрелая, роскошная чувственность её пышных бёдер и высокой груди резко контрастировала с хрупкостью девицы — тяжёлая, налитая спелостью роза подле нераскрывшегося бутона. Виктория не просто наблюдала — она направляла процесс с циничной, холодной грацией опытной придворной хищницы, решившей купить милость правителя самым ценным, что у неё оставалось.

— Не сжимайся, дурочка... — шептала Виттория, одной рукой мягко оттягивая голову дочери за волосы назад, заставляя ту сильнее прогибать тонкую талию, а другой ведя ладонь к обнажённой груди девушки. — Дыши глубже. Прими его. Его милость берёт лишь то, что принадлежит ему по праву.

Элизабет всхлипнула, судорожно вцепившись пальцами в парчовое покрывало. Боль первой близости, стыд и неестественный жар, подогреваемый терпким опийным вином, туманили рассудок. Каждое движение герцога внутри неё отзывалось в теле девушки острой, тягучей судорогой. Алессио не спешил, смакуя каждое мгновение абсолютной власти: его мозолистая ладонь властно легла на бедро девушки, впечатывая в фарфоровую кожу багровые следы, а дыхание, пахнущее мускатным орехом и выдержанным бренди, обжигало влажную шею юной фрейлины. Его член, покрытый кровью потерянной невинности, ритмично двигался во влажных складках девичьей плоти, выбивая из уст девушки почти щенячий визг.

Виктория склонилась ближе, касаясь губами горящей щеки дочери, и её собственный голос дрожал от смеси циничного торжества и возбуждения.

— Смотри на него, Лили. Запомни этот вкус и эту тяжесть. Твой отец сейчас мёрзнет в походных шатрах ради медных грошей, а ты этой ночью покупаешь нам палаццо на набережной и милость короны. Отдайся. Раскройся шире.

Алессио глухо зарычал от удовольствия, переворачивая податливое тело девушки на спину и закидывая её ноги себе на плечи. Его пальцы грубо смяли шёлк простыней, требуя полной, безоговорочной покорности. Мать помогала направлять дрожащее, податливое тело дочери, прижимая её к ложу, шепча наставления и лаская её разгорячённую кожу, пока герцог брал юную плоть снова и снова, стирая последние грани между невинностью и полным подчинением воле господина.

Стоны Элизабет, переходящие от испуганного плача к прерывистому, лихорадочному бреду, сливались с размеренными, тяжёлыми ударами плоти о плоть — ритм кузнечного молота, кующего чью-то чужую судьбу. Алессио упивался моментом: покорность матери, трепет сломленной дочери, тёплый морской воздух и осознание того, что вся эта богатая, цветущая земля принадлежит ему одному. В этот миг он чувствовал себя неуязвимым богом, повелевающим жизнями и телами.

— Виттория, возьми масло. Сегодня твоя дочь испробует хозяйскую плоть всем своим телом.

Мать метнулась к прикроватной тумбе, взяла в руки бутылочку с ароматным маслом и расплылась в циничной, льстивой покорности перед герцогом:

— Мой господин, всё, что пожелаете!

Алессио вынул член из её дочери и поднёс к её лицу:

— Подготовь его, отмой от крови и покрой маслом.

Опытная фрейлина взяла его плоть без намёка на брезгливость, сомкнув губы вокруг крепкого, венозного ствола, и каждым движением головы снимала с него родную кровь. Она не забывала водить языком вокруг головки, возбуждая чувствительные нервные окончания, — как настоящая искусница, что оттачивала ремесло годами и знала тело мужчины, как капитан знает свой корабль.

Виттория тщательно готовилась к этому вечеру. Сегодня жизнь её семьи должна была круто измениться. Подарить вдовствующему герцогу свою дочь в качестве наложницы — а может быть, и жены, кто знает — в преддверии его самого большого триумфа: об этом грезили многие фрейлины Золотого Двора, но повезло именно ей.

Удача — капризная дама, и она любит планирование.

Женщина лично провела беседу с дочерью, лишив её последних иллюзий по поводу большой и чистой любви, потом лично клизмировала её в каменных термах их небогатого — но всё ещё тесного, как ей казалось, — поместья, не допуская к этому делу дворовых девок, что бы те не трепали языками. Герцог оценит её старания сполна. И даже если Его Светлость не возьмёт её дочь замуж, из его спальни путь лежал только наверх: он сам впоследствии искал бывшим фавориткам женихов не менее тщательно, чем своим своенравным дочерям. Никто не отказывался — если сам герцог считает их достойными своего ложа, то вельможам поскромнее негоже кривить лицом.

Тщательно вылизав член, Виттория откупорила бутылочку с ароматным маслом, пахнущим смесью шалфея и жасмина. Густая, тягучая капля упала на головку ствола — янтарная слеза, — и она принялась тщательно размазывать её по всей длине, словно натирала драгоценную реликвию перед жертвоприношением.

Следующим движением Виттория погрузила два промасленных пальца в анус свое дочери, тщательно готовя его к вторжению, растягивая тугое колечко мышц круговыми движениями.Элизабет за жмурилась лежа на спине, из её глаз потекли слезы по щекам, вырисовывая две черные дорожки потекшей туши, но противиться она не смела. Герцог терпеливо дождался, когда мать решит, что её дочурка уже готова, приставил лоснящуюся в мареве свечей намасленную головку к узкому отверстию и надавил. Девушка сжала пальцами бархат покрывал, закусила нижнюю губу, и жалобно застонала.

— Тише, дочурка, это только первый раз больно, вот увидишь, ты полюбишь член Его Светлости — зашептала мать ей на ухо, положив руку ей на клитор, пытаясь заглушить боль проникновения нехитрой стимуляцией.

Герцог начал двигаться, преодолевая плотное сопротивление мышц. Виттория тщательнее массировала клитор Элизабет, переодически погружая два пальца в мокрое влагалище девушки, а Алессио принялся ласкать её соски. Юная красавица раскраснелась, дыхание её сбилось и она начала понемногу подмахивать бедрами навстречу своему Государю, видимо внутренне смирившись с ролью, которую отвела ей мать. Она открыла глаза и герцог взглянул в них, и в них не было ни боли, ни сожаления, только чистая покорность.

— Умница моя, — прошептал старый Герцог и наклонившись к ней, поцеловал её в губы, глубоко проникая в её рот языком. Виттория, лежавшая рядом, мысленно праздновала свой триумф. Мужчина схватил ноги девушки за щиколотки и ускорил движения бедер навстречу её ягодицам. Мать продолжила ласкать клитор дочери, когда ту выгнуло дугой в первом в её жизни оргазме.

— А-а-а-а-а!!! — Не сдерживая себя, закричала Элизабет и Алессио вынул из неё член, наблюдая, как девочку трясет в экстазе.

Он встал над ложем, сжимая член в кулаке:

— Виттория, а теперь пусть твоя прекрасная дочь завершит начатое.

— Лили, милая, прими Его Светлость в свой рот — развращенная мать почти силой усадила полубессознательную дочь на колени перед герцогом, заставляя открыть рот.

Вергас взял девушку за волосы, запрокидывая её голову назад и стал засовывать свой жилистый ствол ей в горло. Девушка не сопротивлялась и он начал двигать её голову руками — вперед, назад; еще раз вперед, и еще раз назад, постепенно ускоряя движения.

Герцог смотрел в глаза покорной девушки, чувствуя, будто какая-то потусторонняя сила наполняет его тело. Да, некоторые властители прошлого считали, что доступные юные девы — едва ли не главная причина стремиться к обладанию абсолютной властью и в такие моменты Алессио Вергас был согласен с ними полностью.

Сейчас, прижимая голову вчерашней девственницы к своему паху, заливая её глотку своим семенем, когда рядом на коленях сидела её обнаженная мать, так же готовая на все по его команде, он не мог думать иначе.

И в момент, когда оргазмический спазм чудовищной силы уже начал его отпускать, в бухте за окнами великолепного палаццо разверзся ад, оглушив всех в спальне грохотом взрыва

***

В полумиле от сияющего огнями палаццо герцога воды бухты Вергас были темными, будто густыми и маслянистыми.

Здесь, в тени колоссальных туш стоящих на рейде боевых галеонов, поверхность моря едва заметно всколыхнулась. Ни всплеска, ни единого звука весла.

Из глубины бесшумно поднялись узкие смоляные морды. Штурмовые пловцы Второго полка — дюжина специально отобранных диверсантов, чья шерсть была намертво пропитана тюленьим жиром для защиты от соли — держались на воде легко, едва шевеля когтистыми перепончатыми лапами.

Ликан с рассеченным ухом — десятник Сарг — поднял руку над водой, показывая знаки стае. На его мускулистой груди покачивался непромокаемый кожаный тубус.

В глазах зверя не было вожделения или сомнений — только холодный расчет. Он окинул взглядом флагманский галеон «Гордость Мирабеля»: тяжелые пушечные порты были задраены, вахтенные на палубе клевали носом, разморенные южной духотой и дешевым элем. Никому из гарнизона побережья и в дурном сне не могло привидеться, что враг придет со стороны глубокой воды, пройдя непроходимые гибельные топи.

Диверсант бесшумно нырнул под днище корабля, ведя лапой по обросшему ракушками килю. Нащупав стыки массивных дубовых балок у рулевого пера, он достал из поясной сумки плоский гранитный брусок, испещренный пульсирующими багровыми рунами. Ликан прижал камень к просмоленному дереву и вдавил его глубоко в щель, активируя спящее плетение кровью из прокушенной губы.

Камень тускло вспыхнул под водой зловещим багровым светом. Плетение ожило, жадно вытягивая кислород из древесины и готовясь выбросить не гаснущее в воде колдовское пламя прямо в пороховые погреба флагмана.

Сарг вынырнул с другой стороны борта, подав знак остальным. Еще одиннадцать рунных зарядов уходили под воду, оседая на килях лучших кораблей герцогства.

На террасах дворца, высоко над гаванью, всё еще звенели бокалы и раздавались томные вздохи фрейлин в спальне Алессио. Но в черных глубинах порта фитиль неизбежной бойни уже начал свой неслышный, губительный отсчет.