Рассвет над королевской цитаделью Вальденбурга никогда не приносил тепла. Он лишь медленно вытягивал из серой предутренней хмари зубчатые контуры донжонов, чернеющие пасти сторожевых башен и промозглую сырость, поднимавшуюся от мутных вод реки Вельт. В этих покоях камень помнил века чужой крови, но хуже всего держал холод.

В малом северном кабинете оплыли три дюжины сальных свечей в тяжелых чугунных канделябрах. Желтоватый чад смешивался с запахом чернил, кислого вина, старого пергамента и горячего сургуча, въевшегося в дубовую обшивку стен.

Король Олаф сидел за колоссальным столом, заваленным свитками, донесениями гарнизонных разъездов и бухгалтерскими книгами Казначейства. Ему едва перевалило за пятьдесят два, но под глазами залегли темные, свинцовые тени, седина в густой бороде отдавала цветом мерзлой золы, а на висках пульсировали синеватые жилы. Корона, снятая и брошенная на бархатную подушку подле чернильницы, казалась не знаком величия, а кузнечным клепалом, изо дня в день расплющивающим кости его черепа.

В народных балладах короли пировали, казнили изменников взмахом перстня и вели сияющие полки на завоевания.

В реальности Олаф каждое утро начинал с подсчета мер ржаной муки, ведер овсяного фуража и бочек соленой сельди, необходимых, чтобы три тысячи копейщиков в пограничных замках не взбунтовались и не перерезали собственных офицеров.

Он потер затекшие веки узловатыми, огрубевшими пальцами. В суставах стреляло от ревматизма.

— Еще три тысячи золотых марок гильдии шерстянщиков, — глухо пробормотал он в тишину, вглядываясь в требование с круглой сургучной печатью Вольных Городов. — Иначе караваны с юга свернут на тракт герцога Вергаса. Если они свернут, в нижнем городе через седмицу встанут ткацкие станки. Семь тысяч голодных ткачей выйдут на мостовую с дубинами и топорами.

Он сжал зубы. Чтобы заплатить гильдии, нужно было либо снять налог с винокурен, против чего насмерть стоял Священный Капитул, либо вскрыть неприкосновенный запас войскового серебра. А серебро требовалось на перековку кирас, закупку тяжелых арбалетов и выплату авансов наемным ротам из Брабанта.

Потому что на востоке уже полгода копил силы герцог Вергас.

Претендент на корону. Человек с железной челюстью, семнадцатью тысячами ветеранов за спиной и тремя династическими договорами с заморскими курфюрстами. Вергас не собирался вести долгие осады. Его шпионы уже наводнили предместья Вальденбурга, скупая продажных чиновников и поджигая хлебные амбары. Война была неизбежна — она начнется с первыми осенними дождями, когда просохнут броды на реке.

И у королевства Олафа не хватало солдат.

Большая Охота пятилетней давности, когда по призыву Церкви и по глупости самого короля люди бросились вырезать ликанов, стоила короне лучших ветеранов. Люди победили, загнав монстров в гиблые топи Чёрных Болот, но эта победа оказалась пирровой: тысячи человеческих могил, пустые гарнизоны, оголенный восточный рубеж и обескровленная казна.

Олаф опустил взгляд на крайний левый угол стола.

Там, под стопкой отчетов о закупке соли, лежал тонкий свиток из плотной пергаментной кожи, перевязанный шнуром черного шелка. Печать на нем была сломана лично королем еще три ночи назад: оттиск Белого Волка с эльфийской руной в пасти.

В свитке значилось лишь несколько строк, писанных рукой древнего существа, умевшего формулировать условия короче и беспощаднее любого имперского нотариуса:

«Две тысячи первородных клыков и панцирей выступят под твоим стягом в день, когда ты укажешь брод. Цена согласована. Плата принята на Каменном Столбе. Бригита Риордан принадлежит стае. Договор скреплен семенем».

Олаф медленно взял лист двумя пальцами, словно тот был вымочен в трупном яде, и поднес к пламени догорающей свечи. Огонь жадно лизнул сухой пергамент, обугливая ровные, каллиграфические буквы. Пепел бесшумно осыпался в медное блюдо.

Перед глазами короля против воли всплыло лицо Бригиты.

Ей было всего девятнадцать, когда она впервые встала в караул у его тронного покоя: точеное лицо с серыми, упрямыми глазами, коротко остриженные темные волосы, железная складка у губ и абсолютная, истовая верность, граничившая с безумием. Она была воспитанницей монастыря Святого Очищения, знала наизусть три сотни глав воинского устава и спала на голой войлочной циновке, подложив под голову ножны меча.

Она дважды заслоняла его грудью. Под Редстоуном, когда арбалетный болт распорол ей плечо в дюйме от сердца, она даже не вскрикнула — лишь перехватила фальшион здоровой рукой и рассекла нападавшему ключицу.

«Капитан коронной стражи. Железная Стерва. Мой самый преданный пес» — тяжело подумал Олаф.

Именно ее он бросил на плаху тайного судилища.

Судьи Капитула послушно зачитали обвинение в «еретической скверне и сговоре с нечистыми», опустив глаза в пол. Они знали, что это ложь. Сама Бригита не проронила ни слова — лишь смотрела на пустой трон тем взглядом, от которого у палачей стыла кровь. Она ждала королевского помилования. Ждала, что дверь распахнется, войдет государь и развеет клевету клириков.

Государь не вошел. Он стоял за резной решеткой верхней галереи, глядя, как на ее запястьях защелкиваются кандалы для отправки в Чёрные Болота.

Олаф тяжело, с хрустом потянулся, опираясь ладонями о стол.

— Мерзавец, — прошептал он самому себе, глядя на темные отражения в черных оконных стеклах. — Старый, трусливый мерзавец.

Но тут же холодный, расчетливый разум монарха, выкованный тридцатью годами правления, цинично парировал:

«А что мне было делать? Сказать Белому Предку «нет»? Позволить Вергасу взять столицу, сжечь дотла нижний посад, пустить под нож тридцать тысяч горожан, вырезать династию под корень? Разменять жизнь одной девки — пусть храброй, пусть верной — на две тысячи чудовищ, способных переломить хребет наемным фалангам герцога? Любой правитель на моем месте поступил бы так же. Государство не строится на благодарности. Государство держится на своевременном предательстве.»

В дверь тихо, трижды постучали. Условный стук начальника ночной стражи.

— Входи, Бран, — бросил Олаф, мгновенно разглаживая лицо и принимая привычную маску сурового, непроницаемого величия.

Дверь отворилась. На пороге стоял пожилой капитан в кольчуге поверх шерстяного табарда:

— Ваше Величество. Младший принц, командующий Вальдемар, уже закончил утренний смотр третьей батареи бомбард и ожидает Малого Совета в Оружейной палате.

— А старший? — скривился Олаф. Горечь в голосе проступила помимо воли. — Где наследник короны в час, когда решается судьба трона?

Капитан смущенно кашлянул в кулак, пряча глаза:

— Принц Алдрик... со вчерашней полуночи изволит пребывать в нижнем городе. В «Золотой Канарейке». Посланники гвардии отправились за ним, но слуги заведения пока не смеют тревожить покой Его Высочества.

Олаф медленно закрыл глаза, ощущая, как тупая, пульсирующая ярость сдавливает виски.

— Скотина, — тихо, сквозь зубы выдохнул монарх. — Вырожденец. Передай лейтенанту гвардии: если через колокол Алдрик не предстанет перед Советом, пусть вытаскивают его за шкирку прямо из блудливого стойла. Голым. На глазах у всего посада. Пошел.

Капитан поклонился и исчез за тяжелым полотном портьеры. Король остался один, глядя на тлеющую горку черного пепла в медном блюде.

***

В квартале Ткачей, за высокими глухими стенами из серого известняка, увенчанными кованой решеткой с золочеными бутонами лилий, стоял трехэтажный особняк, известный всей столичной знати как «Золотая Канарейка».

Снаружи он казался уединенным городским поместьем богатого купца: закрытые дубовые ставни, увитый плющом фасад, молчаливая стража в строгих ливреях без гербов у кованых ворот. Но внутри это было царство изощренного, тяжелого порока, выстроенное для тех, чьи кошельки ломились от коронных золотых марок, а души изнывали от скуки и пресыщения.

Здесь не было пьяного гомона портовых кабаков или дешевой духоты матросских притонов. Воздух третьего яруса «Канарейки» был густым, влажным и сладковато-тяжелым: в бронзовых курильницах медленно тлели опиумные смолы, высушенные цветы дурмана и драгоценная амбра, доставляемая караванами из южных султанатов.

Повсюду царил желтый и шафрановый шелк — намек на птиц, давших имя заведению. Тончайшие драпировки свисали с кедровых потолочных балок, разделяя пространство на полутемные ниши, устланные ворсистыми коврами и пуховыми подушками. Позолоченные латунные прутья, имитирующие своды гигантской клетки, обвивали резные колонны, мягко поблескивая в колеблющемся свете масляных ламп из матового горного стекла.

В самом просторном алькове, на исполинском ложе из черного эбенового дерева, укрытом золотистыми атласными простынями, царила тишина, прерываемая лишь прерывистым женским дыханием и влажным, размеренным звуком соприкасающейся разгоряченной плоти.

Кронпринц Алдрик лежал, откинувшись на гору парчовых подушек.

Ему было двадцать восемь лет. В чертах его лица безошибочно угадывалась древняя порода королевского дома: высокий прямой лоб, тонкий с горбинкой нос, выразительные светло-зеленые глаза с золотистыми крапинками и густые каштановые кудри, падающие на покатые плечи. Он был хорош собой той опасной, увядающей красотой, которая присуща людям, слишком рано попробовавшим все радости мира и не нашедшим ни в одной из них спасения от внутренней пустоты. На его обнаженном торсе виднелись шрамы старых сражений — и пусть кожа источала аромат дорогого нардового мыла и горького миндального масла, запахи были не способны скрыть зажившие швы от хирургических вмешательств — навсегда оставленные отметины ветерана той войны с вервольфами, которую все звали Большой Охотой.

Слева от него, подогнув под себя длинные, точеные ноги, полулежала тёмная эльфийка.

Звали ее Нириэль. Когда-то, до падения одного из пограничных анклавов Подземья, она принадлежала к касте храмовых танцовщиц. Ее кожа имела безупречный, шелковистый оттенок темного лилового графита, резко контрастирующий с рассыпанными по плечам прямыми волосами цвета чистейшего платинового снега. Ее узкое, аристократическое лицо с заостренными ушками и высокими скулами казалось застывшей маской холодной покорности, но огромные, прозрачные аметистовые глаза выдавали напряжение натянутой тетивы. Тонкие ребра плавно вздымались при каждом вдохе, подчеркивая аккуратную, идеально округлую грудь с маленькими, цвета темной ежевики сосками.

Справа, на коленях у изголовья, возвышалась орчиха Груа.

Она была живым воплощением дикой, первобытной грации степных племен, проданная в столицу работорговцами после междоусобной резни на востоке. В отличие от грузных соплеменников из северных предгорий, Груа обладала удивительно стройным, сухим и мощным телом натренированной охотницы: оливково-зеленая гладкая кожа лоснилась от тонкого слоя ароматического масла, широкий рельефный пресс делился на четкие кубики, а длинные мускулистые бедра и упругие ягодицы обещали сокрушительную хватку. Ее густые смоляные волосы были заплетены в десятки тонких кос с вплетенными медными колечками, а из-под полных, чувственных губ выглядывали кончики аккуратных, полированных белых клыков, придававших ее хищной физиономии дикое очарование.

Алдрик медленно пригубил из тяжелого кубка терпкое гранатовое вино, не сводя ленивого, полуприкрытого взгляда с рабынь.

Для Священного Капитула одно присутствие этих созданий в постели наследника трона было тягчайшим святотатством, караемым очищением огнем. Церковь проповедовала исключительную чистоту человеческой крови, объявляя орков «скверной плоти», а дроу — «порождениями бездны». Алдрик презирал клириков с их лицемерными проповедями. Он покупал самых дорогих, самых недоступных невольниц именно потому, что их тела плевать хотели на эдикты старых фанатиков в рясах.

— Нириэль, — негромко произнес принц, и его голос, бархатный и тягучий, прозвучал властно, не требуя возражений. — Твои мысли снова блуждают в темных тоннелях твоей родины. Вернись ко мне.

Дроу вздрогнула, опустив длинные ресницы.

— Я здесь, Ваше Высочество, — прошелестел ее голос, мелодичный, как перезвон серебряных колокольчиков.

— Тогда докажи, — Алдрик небрежно отставил кубок на низкий лакированный столик и потянул эльфийку за тонкое запястье, заставляя скользнуть ближе.

Его пальцы, украшенные тяжелыми золотыми перстнями с рубинами, бесцеремонно легли на ее темную грудь, сжав упругую плоть. Сосок под его ладонью мгновенно затвердел. Нириэль тихо выдохнула, ее зрачки расширились. Опиумный дым и дисциплина невольницы делали свое дело: тело, натренированное годами ублажения господ, отзывалось на ласку быстрее разума.

В то же мгновение сзади к принцу бесшумно придвинулась Груа.

Орчиха опустила свои сильные, жилистые руки на его плечи. Ее широкие ладони начали разминать напряженные трапециевидные мышцы наследника с сокрушительной, глубокой уверенностью, находя затекшие узлы и разгоняя кровь. Ее горячее дыхание, пахнущее гвоздикой и мятой, обжигало шею Алдрика. Кончики ее клыков едва слышно задели мочку его уха — не укус, но первобытная угроза, доставлявшая принцу острое, щекочущее нервы удовольствие.

— Ты слишком напряжен, господин, — низким, грудным рокотом промурлыкала орчиха на ломаном человеческом наречии. — Твое сердце стучит, как боевой бубен перед атакой конницы. Ты думаешь о железе. Забудь о железе. Здесь только шелк.

— О железе пусть думает мой святой братец, — усмехнулся Алдрик, запрокидывая голову на упругую грудь Груа, ощущая спиной биение ее мощного сердца. — Он родился в кирасе и сдохнет в ней. А я умру в жеманных объятьях шлюх.

Принц повернул голову и властно притянул Нириэль за затылок, впиваясь в ее губы жадным, глубоким поцелуем.

Эльфийка тихо застонала, приоткрывая рот, позволяя его языку исследовать ее влажное, прохладное нутро. В ее покорности была горькая, щемящая прелесть: она знала, что является лишь канарейкой в золоченой клетке, чье тело куплено за двести полновесных монет, но мастерство ласки, переданное жрицами Подземья, превращало этот плен в чувственное искусство. Ее тонкие, длинные пальцы скользнули вниз по гладкому животу принца, спускаясь к основанию его бедер.

Член Алдрика уже стоял — тяжелый, налитый горячей венозной кровью, пульсирующий от смеси опиумного дурмана, вина и экзотической красоты окружавших его женщин.

Груа опустилась ниже, сползая по атласу простыней. Ее мускулистые оливковые бедра мягко оплели голени принца. Не дожидаясь приказа, орчиха обхватила пылающий ствол обеими руками: ее хватка была крепкой, мозолистой, но движения — удивительно бережными и тягучими. Она провела широким, шершавым языком по налитой багровой головке, смакуя прозрачную влагу желания, и утробно заурчала в знак одобрения.

— Хорошая сталь, — пророкотала она с хищным блеском в раскосых желтоватых глазах. — Горячая.

— Возьми ее, — выдохнул Алдрик, глядя сверху вниз на контраст ее зеленокожего лица и собственной белой плоти.

Груа не заставила просить дважды. Приподнявшись на мощных коленях, она широко развела рельефные бедра, перекинув ногу через бедро принца. Ее собственное лоно, аккуратное и узкое, несмотря на атлетическое сложение, блестело от обильной, горячей смазки. Придерживая член Алдрика рукой, орчиха плавно, с глубоким гортанным рыком опустилась на него.

Плотная, горячая плоть приняла его с жадным, влажным чмоканьем. Алдрик зажмурился, втянув воздух сквозь зубы: внутренние мускулы орчихи обладали сокрушительной упругостью, сжимая его ствол подобно живому кожаному корсету. Она села до самого основания, вдавившись лобком в его пах, и замерла, тяжело дыша через ноздри, давая телу привыкнуть к колоссальному натяжению.

— А-ах... духи предков... — прохрипела Груа, ее пальцы судорожно впились в бедра принца, оставляя красные следы от ногтей.

— Не останавливайся, зверушка, — процедил Алдрик, открывая глаза, полные темного, пресыщенного огня.

Одновременно его рука метнулась к Нириэль, схватив эльфийку за шелковистые белые волосы и притягивая ее лицо к своему торсу. Дроу послушно опустилась на колени рядом с ложем, ее прохладные губы сомкнулись вокруг одного из его напряженных сосков, язык начал выписывать дразнящие круги, а тонкие пальцы темной девы скользнули между бедер Груа, лаская налившийся бугорок ее клитора прямо в точке соединения их тел.

Орчиха взревела — глухо, страстно, запрокидывая голову назад. Ее спина выгнулась, рельефные мышцы пресса заходили ходуном, а длинные косы взметнулись, взметая золотистый шелк простыней.

Она начала двигаться.

Ее темп не был суетливым: степная воительница брала принца с размеренной, сокрушительной мощью. Она поднималась на сильных бедрах почти до самого кончика, позволяя натянутой головке коснуться входа, и вновь обрушивалась вниз, вбивая себя в его пах до глухого соударения лобковых костей. Влажные, шлепающие звуки их соития эхом разносились по альковам «Канарейки», заглушая шелест драпировок.

Нириэль действовала в такт. Темная эльфийка покрывала поцелуями шею, ключицы и грудь Алдрика, ее прохладное дыхание остужало раскаленную кожу, в то время как ее ладони продолжали умело терзать набухшую плоть орчихи. Контраст между прохладным шелком дроу и пылающей сталью мышц Груа сводил принца с ума.

Это было то единственное состояние, ради которого Алдрик сбегал из отцовского дворца. В этом водовороте чужой покорности, женских стонов, мускусного пота и опиума не существовало ни герцога Вергаса, ни пустой казны, ни кричащих на площадях клириков, ни той удушающей, неподъемной ответственности за миллионы жизней, которую отец день за днем пытался взвалить на его плечи, ни тяжести воспоминаний Большой Охоты, навсегда отпечатавшейся в памяти запахом слежавшейся крови и воем заживо сгорающих щенков. Здесь он был абсолютным господином. Здесь его власть не требовала трудных решений, не вынуждала пускать под нож полки и отдавать приказы об убийстве нерожденных — она просила лишь подчинения плоти.

Темп нарастал. Груа двигалась быстрее, ее дыхание превратилось в прерывистый, яростный клекот. С ее висков срывались капли пота, падая на живот принца. Мышцы ее влагалища сжимались вокруг ствола Алдрика с пульсирующей, неистовой силой, подталкивая обоих к краю пропасти.

— Еще... господин... возьми меня... выжми до капли! — хрипела орчиха, яростно вбивая свои бедра в его тело.

Нириэль приподнялась, ее аметистовые глаза потемнели от зрелища; эльфийка прижалась губами к губам принца, передавая ему свой сбитый, горячий стон, в то время как ее пальцы довели Груа до точки взрыва.

Орчиха закричала — дико, гортанно, ее сильное тело сотрясла жестокая судорога оргазма. Ее внутренности сжались железным капканом, выдавливая из Алдрика последнюю каплю самообладания.

Принц издал глухой, торжествующий рык. Вцепившись руками в упругие ягодицы Груа, он подался тазом навстречу ее последнему падению, вонзаясь на пределе возможного. Сладкая, ослепительная судорога прошила его поясницу: горячая, густая волна семени хлынула глубоко в горячее нутро степной невольницы, толчок за толчком затопляя ее чрево.

Груа бессильно рухнула вперед, уткнувшись мокрым лицом в ключицу Алдрика, тяжело и хрипло хватая ртом воздух. Нириэль замерла рядом, опустив голову на его бедро, ее тонкая лиловая рука медленно оглаживала спадающую плоть принца, покрытую соками соития.

Несколько минут в алькове стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масляных ламп и тремя сбитыми дыханиями.

Алдрик лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как дурман медленно отступает, оставляя привычную, холодную пустоту. Прилив страсти угас. Осталась лишь липкая простыня, запах чужих тел и знание, что за стенами «Канарейки» утро уже вступило в свои права.

И это знание материализовалось мгновенно.

Тяжелые шаги кованых сапог по паркету внешнего зала разорвали тишину безжалостно и грубо. Звякнули звенья брони. Раздался испуганный вскрик распорядителя заведения, затем глухой удар тела о косяк двери.

Шелковая драпировка алькова с резким шорохом отлетела в сторону.

На пороге стоял лейтенант личной гвардии Вальдемара. Начищенная кираса из темной вороненой стали, наплечники в виде оскаленных львиных морд, тяжелый палаш у бедра. Лицо молодого офицера было бледным, челюсти сжаты, а взгляд упорно устремлен в потолок — смотреть на обнаженного наследника престола в объятиях двух инородных рабынь было опасно для жизни.

— Ваше Высочество, — отчеканил офицер звонким, деревянным голосом. — Государь требует вашего немедленного присутствия в Оружейной палате. Малый Совет созван. Командующий Вальдемар уже прибыл.

Груа испуганно дернулась, прикрывая обнаженную грудь шелком. Нириэль вжалась в угол ложа, затаив дыхание.

Алдрик даже не шелохнулся. Он медленно открыл глаза, повернул голову к офицеру и лениво, с ядовитой полуулыбкой провел пальцем по влажному плечу орчихи:

— Лейтенант, вы пугаете прекрасных дам. Могли бы подождать до...обеда, наверное. Тогда бы меня и перехватили.

— Приказ исходит лично от Его Величества, принц, — не меняя интонации, отчеканил лейтенант. — Сказано: доставить немедленно. В любом виде.

Алдрик тихо рассмеялся — сухим, надтреснутым смехом человека, которому давно нечего терять. Он не спеша сдвинул обмякшее тело Груа со своих бедер, опустил босые ноги на пушистый ковер и поднялся во весь рост, не делая ни малейшей попытки прикрыться.

— Подай мне камзол, лейтенант, — насмешливо бросил наследник, потягиваясь до хруста в суставах. — Не заставляй государя ждать. Пойдем послушаем, как трещат по швам наши золоченые гробы.

***

В полумиле от шелкового дурмана «Золотой Канарейки», за крепостным рвом Верхнего Замка, жизнь подчинялась совершенно иному ритму.

Здесь пахло не опиумом и нардовым мылом, а гарью кузнечных горнов, едким дегтем, конским навозом, каленым железом и кислым солдатским потом. Плац Гвардейского корпуса гудел, как встревоженный улей: три сотни новобранцев в стеганых поддоспешниках отрабатывали слаженный выпад тяжелыми ясеневыми пиками.

— Держать строй! — гремел хриплый голос ветерана-десятника. — Плечо к плечу! Если фланг дрогнет — латная конница Вергаса перемелет вас в фарш за три удара сердца! Коли! Назад! Коли!

У широких дубовых ворот центрального арсенала стоял командующий Гвардейским корпусом, младший принц Вальдемар.

Ему исполнилось двадцать четыре. Если Алдрик унаследовал от матери тонкую, увядающую аристократическую красоту и склонность к меланхолии, то Вальдемар был вытесан из того же сурового северного гранита, что и его отец двадцать лет назад. Среднего роста, сбитый, с широченной грудной клеткой и мощными покатыми плечами борца. Его светло-русые волосы были острижены коротко, по-солдатски, открывая жесткие скулы, обветренную кожу и прямой, твердый подбородок с глубокой ямочкой посередине.

На нем не было бархата и золотого шитья. Простая кираса из хорошей слоистой стали носила следы рихтовки и оружейного масла, под ней — темный кожаный колет с медными заклепками. Единственным признаком королевской крови оставался тонкий золотой обод на левом наплечнике — знак командующего армией.

Вальдемар держал в руках тяжелый пехотный арбалет новой конструкции, придирчиво осматривая стальную дугу и бронзовый спусковой замок. Рядом переминался с ноги на ногу седой мастер-оружейник с закопченным фартуком.

— Спуск тугой, Матиас, — спокойно, без тени раздражения произнес принц, щелкнув механизмом вхолостую. Звук вышел сухим, щелкающим. — Пехотинец после десяти выстрелов собьет себе указательный палец до кости. На третьей сотне болтов замок начнет заедать от копоти. Переделать рычаг. Увеличь плечо спуска на полдюйма и закали зуб на рыбьем жире, а не на воде.

— Сделаем, Ваше Высочество, — оружейник с уважением поклонился, принимая оружие обеими руками. — До конца седмицы перекуем всю партию для Первого полка.

Вальдемар кивнул и обернулся к широкому столу, стоявшему прямо под навесом плаца. На грубых неотесанных досках лежали развернутые топографические карты восточных рубежей королевства: броды через Вельт, лесные гати, холмы у Редстоуна и темное, зловещее пятно на юго-западе — Чёрные Болота.

Принц оперся костяшками пальцев о край стола, вглядываясь в линии высот.

В отличие от большинства столичных вельмож, Вальдемар не был фанатиком или глупцом. Он провел в седле последние пять лет, лично командуя пограничными разъездами. Он видел войну без придворных прикрас — в виде гниющих культей, разоренных деревень и тифозных бараков.

И он ясно понимал то, чего в упор не желал замечать Священный Капитул: королевство стояло на краю бездны.

Армия Вергаса превосходила коронные силы почти вдвое. У герцога было неоспоримое преимущество в тяжелой коннице — шесть тысяч бронированных рыцарей, закованных в заморский доспех, способных смести любую человеческую пехоту в открытом поле. Единственным способом остановить этот железный каток были тяжелые укрепленные фаланги, прикрытые стрелками... и нечто такое, что способно было посеять панику среди породистых боевых коней.

Именно Вальдемар три месяца назад пришел к отцу с дерзким, неслыханным предложением:

Привлечь ликанов.

Для принца вервольфы Чёрных Болот никогда не были исчадиями преисподней из детских сказок. Как солдат, он оценивал их исключительно с точки зрения тактики и военного ремесла.

Химеры, созданные алхимиками древности на базе орков и волков. Невероятная плотность костей, устойчивость к ранениям, способность передвигаться по топям со скоростью кавалерийского галопа и, главное, первобытный, всесокрушающий ужас, который их запах и вой внушали любым лошадям. В битве при Редстоуне во время Большой Охоты Вальдемар, будучи еще юным сотником, собственными глазами видел, как сотня ликанов разорвала в клочья два эскадрона элитных кирасиров просто потому, что кони взбесились от мускусного запаха и сбросили всадников в грязь.

Но план Вальдемара простирался гораздо дальше одного сражения.

Он был реформатором нового поколения. Большая Охота показала, что истребить вервольфов до конца невозможно — они отступили в Чёрные Болота, зализали раны и превратились в незаживающую гнойную язву на теле государства. Держать на границе болот три полка для постоянной блокады было непозволительной роскошью. Ликаны плодились, копили злобу и рано или поздно вырвались бы наружу — либо сами по себе, либо приняв золото того же Вергаса.

«Их нужно интегрировать» — твердо решил для себя Вальдемар.

Его проект, поданный королю, был строг, прагматичен и по-военному честен:

Заключить с вожаком Чёрных Болот — таинственным долгожителем, которого звали Белым Предком, — официальный военный конкордат. Корона признает за стаей статус суверенного военного сословия на правах приграничного вольного маркграфства. Ликаны выставляют ударный корпус тяжелой пехоты против Вергаса. Взамен они получают официальную амнистию за былые восстания, право свободной торговли на ярмарках фронтира, поставки зерна, соли и металла, а также признание их территориальных границ.

Это была честная сделка солдата с солдатами. Почетный союз. Вальдемар верил, что разделенная на поле боя кровь смоет многовековую ненависть людей к химерам.

Чего он не знал — и о чем даже помыслить не мог в своих строгих казарменных категориях чести, — так это того, какую именно цену запросил Белый Предок на самом деле. И чем расплатился его венценосный отец.

К навесу быстрым шагом подошел адъютант:

— Мой принц. Советники собрались в Оружейной палате. Его Величество уже на месте. Старший принц... изволил прибыть.

Вальдемар едва заметно поморщился. Взгляд его серых глаз похолодел:

— Алдрик соизволил оторваться от шлюх? Какая честь для государства. Идем. Время не ждет.

***

Оружейная палата Верхнего Замка служила местом для самых тайных и опасных совещаний короны.

Высокие сводчатые потолки из темного базальта глушили голоса. По стенам висели трофейные знамена, изрубленные мечами, старинные щиты с полустертыми гербами и чучела боевых вепрей. В центре зала стоял круглый дубовый стол, освещенный подвешенным на цепях железным колесом с десятком чадящих факелов.

Король Олаф сидел во главе стола на высоком кресле с резным львом. Лицо его казалось высеченным из серого камня — ни единой эмоции, лишь тяжелый, давящий взгляд, обращенный на вошедших.

По правую руку от монарха восседал Верховный прелат Малахия — представитель Священного Капитула. Сухой, желчный старик в темно-бордовой сутане с золотым наперсным крестом Святого Очищения. Его пальцы, унизанные перстнями с мощами праведников, нервно перебирали четки из полированного кипариса. Рядом сидел Главный канцлер казны, граф Мортимер — тучный, одышливый старик, безостановочно промокавший лысину батистовым платком.

Дверь отворилась, пропуская братьев.

Вальдемар вошел первым — четкий, чеканный шаг, холодная уверенность профессионала, готового к докладу. Он коротко преклонил колено перед отцом:

— Государь.

Следом, нарочито небрежной, ленивой походкой вплыл Алдрик.

Наследник сменил ночные лохмотья на темно-зеленый бархатный камзол, подбитый куньим мехом, но даже тяжелая парча не могла скрыть его мятого вида. От него за версту разило нардовыми духами, вином и терпким, сладковатым запахом опиумного чада. Ворот его тонкой рубахи был расстегнут чуть шире приличий, обнажая основание шеи, где при внимательном взгляде можно было заметить две багровые царапины — память об острых ногтях орчихи Груа.

Алдрик отвесил отцу нарочито глубокий, шутовской поклон:

— Отец. Ваше Величество. Братец. Святой отец, — он мазнул насмешливым взглядом по побелевшему от гнева лицу прелата. — Прошу простить задержку. Государственные дела не отпускали меня до самого рассвета.

— Сядь, щенок, — утробно, не повышая голоса, бросил Олаф.

В этом низком рокоте было столько подавленной ярости, что канцлер Мортимер испуганно втянул голову в плечи. Алдрик лишь слегка скривил тонкие губы, отодвинул тяжелый дубовый стул напротив брата и с грацией сытого кота опустился на сиденье, закинув ногу на ногу.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать твои ночные похождения, Алдрик, — король положил тяжелые ладони на стол. — Гонцы с границы подтвердили: полки Вергаса начали движение к реке. Через двадцать дней его авангард выйдет к бродам.

Мортимер судорожно сглотнул, доставая из кожаной папки исписанный лист:

— В казне... Ваше Величество, положение критическое. Налог на помол не собран даже на треть — крестьяне бегут в леса, боясь рекрутского набора. Если мы выплатим наемникам из Брабанта их аванс, у нас не останется средств на закупку зерна для гарнизона столицы. Мы не выдержим осаду дольше полутора месяцев.

— Наемники ненадежны, — резко отрезал Вальдемар, разворачивая перед советниками карту пограничья. — Они разбегутся при первом же серьезном натиске рыцарей Вергаса. Нам нужен несокрушимый центр строя. Пехота, которая не побежит от конной лавины.

Принц поднял прямой, открытый взгляд на отца:

— Государь. Мой план остается единственным спасением для королевства. Что с переговорами на Чёрных Болотах? Белый Предок ответил на наше предложение о военном союзе?

В палате повисла тяжелая, гулкая тишина.

Прелат Малахия с треском ударил четками по столешнице, его глаза под нависшими бровями вспыхнули фанатичным огнем:

— Это святотатство! Позор перед Небом и Церковью! Призвать в союзники Двуногих Псов? Зверей, чья кровь проклята еще магами древности? Что скажут верные чада Капитула, когда увидят клыкастых чудовищ рядом с хоругвями праведников? Народ поднимет бунт, Ваше Величество!

— Народ пойдет под нож Вергаса, святой отец, — холодно парировал Вальдемар, даже не повернув головы к клирику. — А герцог Вергас, как вам прекрасно известно, обещал передать треть монастырских земель своим заморским баронам. Когда его осадные бомбарды начнут разносить купола вашего собора, вы выйдете на куртину с молитвенником против пушечных ядер? Или, быть может, лично возглавите контратаку святых братьев?

Малахия задохнулся от возмущения, его пергаментные щеки покрылись багровыми пятнами:

— Ты дерзок, мальчишка! Ты забываешь о скверне! Ликаны — не люди, у них нет душ! Они плодятся, оскверняя наших женщин, они жрут сырое мясо, они...

— Они выдержали удар четырех полков при Редстоуне, — жестко перебил принц-командующий. — Они держат строй под дождем арбалетных болтов. Их шкуры держат рубящие удары, а один их вид заставляет боевых коней ломать собственные ноги в панике. Мне не нужны их души, прелат. Мне нужны их клыки, когти и железная дисциплина. На условиях почетного союза — автономия болот в обмен на верность короне.

В этот момент в разговор вмешался тихий, ядовитый голос Алдрика. Наследник крутил в тонких пальцах золотой перстень, с ленивой усмешкой наблюдая за братом:

— Святая наивность, братец. «Почетный союз». «Автономия болот». Ты правда веришь, что зверь, которого люди пять веков держали на цепи, а пять лет назад пытались вырезать под корень в его собственной норе, пойдет проливать кровь за нашего батюшку ради клочка бумаги с королевской закорючкой?

Вальдемар нахмурился, смерив старшего брата презрительным взглядом:

— Ликаны — химеры с разумом стратегов, Алдрик. Белый Предок живет на свете дольше, чем стоит наш родной замок. Он понимает выгоду. Вечная изоляция убьет его стаю. Признание со стороны короны откроет им путь к выживанию. Это политика, а не твои дешевые шлюхи в «Канарейке».

— О, поверь мне, братец, о шлюхах я знаю куда больше тебя, — тихо рассмеялся Алдрик, и в его зеленых глазах на миг блеснула не добрая, холодная сталь. — И о цене за плоть — тоже. Волки не берут серебро, Вальдемар. Серебром сыт не будешь в болотах. Если Белый Волк согласился повести два полка своих головорезов под наши стрелы... значит, наш мудрый государь расплатился с ним чем-то куда более ценным, чем обещание вольных ярмарок. Верно, отец?

Слова старшего принца упали в тишину палаты, как тяжелые капли расплавленного свинца.

Олаф медленно поднял взгляд на Алдрика. Глаза монарха на миг сузились, превратившись в две ледяные щели. Король мгновенно понял: старший сын ни черта не знает наверняка, он просто бросает ядовитую наживку, ведомый своим природным циничным чутьем. Но как же дьявольски точно этот вырожденец бил в самое уязвимое место!

— Замолчи, Алдрик, — глухо произнес король.

Затем Олаф повернулся к младшему сыну:

— Вожак Чёрных Болот принял наши условия, Вальдемар.

Лицо молодого военачальника озарилось сдержанным, но искренним триумфом. План, в который он вложил все свои силы, сработал.

— Сколько бойцов они выставят? — быстро спросил Вальдемар.

— Две тысячи тяжелой пехоты, — ответил король, глядя прямо перед собой, в черное зеркало столешницы. — Отборные воины Первого и Второго круга. Они прибудут на рубеж реки к исходу следующей седмицы. Они поступят под твое прямое командование, Вальдемар. Белый обещал быть с ними. Ты поведешь их вместе с Гвардией.

— Мы сомнем фланги Вергаса в первом же встречном бою, — выдохнул младший принц, сжимая кулаки. — Я лично встречу их авангард на бродах. Мы наладим снабжение, выделим секторы...

— Совет окончен, — неожиданно резко оборвал его Олаф, поднимаясь с кресла. — Канцлер, изыщите резервы для фуража. Прелат — молитесь за победу королевского оружия и держите ваших клириков в узде, если не хотите, чтобы солдаты Вергаса превратили ваши алтари в конюшни. Вон все. Вальдемар — останься.

Советники поспешно поднялись. Мортимер семенил к выходу, утирая пот. Прелат Малахия, поджав губы и метая яростные взгляды, прошелестел сутаной мимо королевской стражи.

Алдрик поднимался не спеша. Проходя мимо брата, он слегка наклонился к его уху и прошептал одними губами, обжигая запахом миндаля и вина:

— Смотри под ноги, брат мой. У союзов, заключенных нашим родителем, всегда есть второе дно. Не споткнись.

Принц-командующий лишь брезгливо повел плечом, не удостоив наследника ответом. Тяжелые дубовые двери захлопнулись. В Оружейной палате остались только двое — отец и сын.

***

Олаф подошел к узкому стрельчатому окну, за которым медленно разгорался холодный полдень. Ветер с реки гнал низкие свинцовые тучи, трепля коронные штандарты с золотыми грифонами на внешних стенах цитадели.

Вальдемар стоял у стола, держа шлем под мышкой. Его взгляд был сосредоточенным и строгим:

— Отец. Я благодарен тебе за доверие. Я сделаю все, чтобы ликаны встали в строй без эксцессов. Но перед тем, как я отправлюсь в штаб... есть один вопрос, который не дает мне покоя.

Король не повернулся. Его спина под тяжелым бархатным плащом оставалась неподвижной:

— Спрашивай.

— Бригита Риордан, — твердо произнес Вальдемар. — Капитан коронной стражи. «Железная Стерва».

Олаф едва заметно напрягся. Пальцы монарха, лежавшие на каменном подоконнике, сжались так, что побелели ногти.

— Что с ней? — ровным, лишенным интонаций голосом спросил отец.

— Ее судили три недели назад, — Вальдемар шагнул ближе к окну. В его голосе зазвучало искреннее, глубокое возмущение профессионального солдата. — Тайно. Закрытым трибуналом Капитула, пока я находился на инспекции пограничных редутов. Мне не прислали протоколы допросов. Не дали возможности выступить свидетелем защиты. Бригита десять лет служила короне верой и правдой! Она была лучшим тактиком авангарда во всем королевстве! Она знала повадки ликанов лучше любого штабного офицера — она лично водила роты во время Большой Охоты!

Принц тяжело перевел дыхание:

— В приговоре, вывешенном на площади, сказано: «Казнена за сговор с еретиками». Это чушь, отец! Бригита фанатично ненавидела ересь. Она была монахиней капитула до мозга костей! Почему ты допустил эту расправу? Она была нужна мне в грядущей войне. Она могла стать лучшим офицером связи между моими батальонами и вервольфами!

Олаф медленно повернулся к сыну.

В глазах старого короля не было ни страха, ни стыда. Там была лишь та ледяная, бездонная бездна монаршего прагматизма, в которой тонули любые человеческие понятия о чести, верности и долге.

Он смотрел на своего младшего сына — чистого, благородного, несгибаемого воина, выпестованного казармами. Как объяснить этому мальчику, что именно его безупречный, благородный план по интеграции химер привел к тому, что Бригиту пришлось швырнуть к ногам чудовища?

Белый Предок не хотел ни золота, ни земель. Древний волк выставил условие с безжалостной усмешкой: «Ты хочешь две тысячи моих сыновей, король? Отдай мне ту, что истребляла моих щенков. Отдай мне твоего лучшего командира. Пусть капитан твоей стражи выносит мне новых воинов. И тогда мы ударим в спину твоему врагу».

Олаф помнил ту ночь переговоров. У него не было выбора. Либо Бригита — либо гибель государства.

И сейчас король солгал. Спокойно. Твердо. Глядя сыну прямо в зрачки.

— Бригита Риордан мертва, Вальдемар.

Принц вздрогнул, будто получил пощечину:

— Но обвинение...

— Обвинение было обоснованным, — отчеканил Олаф, и каждое его слово падало, как топор палача на плаху. — В обителях Святого Очищения созрел тайный заговор. Часть сестер поддерживала переписку с эмиссарами герцога Вергаса. Они собирались отравить колодцы в цитадели перед началом осады. Бригита... знала об этом. И молчала. Из ложной монашеской солидарности. Закон суров, сын мой. За измену трону кара одна — смерть. Ее обезглавили в подземельях Капитула на рассвете следующего дня после суда. Прах развеян над рекой.

Вальдемар застыл.

Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки. В глазах молодого офицера читалась тяжелая, сокрушительная боль крушения веры. Он помнил Бригиту — несгибаемую, прямую, с железным взглядом серых глаз. Мысль о том, что эта женщина могла предать присягу ради монастырских интриг, казалась безумием. Но государь говорил с непоколебимой уверенностью. Король не мог лгать собственному сыну перед лицом смертельной опасности.

— Я... не могу поверить, — глухо выдохнул Вальдемар, опуская голову. — Она спасла тебе жизнь под Редстоуном.

— Тем горше была ее измена, — Олаф подошел к сыну и тяжело опустил руку ему на закованное в сталь плечо. — Война сжигает людей изнутри, Вальдемар. Одни ломаются, как твой брат, и тонут в грехе. Другие ожесточаются и продают душу врагу, как Бригита. Третьи... должны держать удар за всех.

Монарх заглянул в серые, полные боли глаза юноши:

— Забудь о мертвых, командующий. Бригиты больше нет в этом мире. Думай о живых. Думай о двух тысячах волков, которых тебе предстоит поставить в строй. Судьба короны в твоих руках. Иди.

Вальдемар выпрямился во весь рост. Боль в его взгляде медленно сменилась привычной, заученной воинской дисциплиной:

— Слушаюсь, Ваше Величество. Полки будут готовы.

Принц четко развернулся на каблуках кованых сапог и стремительным шагом покинул залу. Глухой стук его шагов еще долго отдавался под базальтовыми сводами, пока тяжелая дверь не захлопнулась окончательно.

Олаф остался один.

Он медленно опустился на колени прямо перед каменным подоконником, тяжело дыша. Корона на столе казалась куском раскаленного железа.

Король поднял глаза к затянутому свинцовыми тучами небу, где на западе, за сотни лиг от столицы, чернели непроходимые топи.

«Она мертва для тебя, сын мой, — безмолвно обратился государь к своему младшему наследнику — Но она жива там. В шатре чудовища. И да смилуются боги над этой проклятой землей, если она когда-нибудь вернется».