Серая предутренняя мгла только начинала сползать с черепичных крыш Порт-Мирабеля, когда кованые когти ликанов заскрежетали по брусчатке Верхнего города.

Здесь, за высокими чугунными решётками и рядами подстриженных лавровых кустов, все произошедшее ещё казалось дурным сном, застрявшим в портовых низинах. Пахло сырой штукатуркой, цветущим жасмином и дорогим табаком, окурки которого валялись на мраморных лестницах. Особняки патрициев спали — сыто, тревожно, за плотно пригнанными дубовыми ставнями и железными засовами. Знать верила в толщину стен, в фамильные грамоты и в то, что даже если герцог бежал, чернь и дикари не посмеют перейти черту, за которой веками начиналось священное право собственности.

Они ошибались.

Ликанам ни к чему были старые элиты. А вот их богатства были нужны уже сегодня. Еще затемно в штабе были распределены группы. Приказы были сухи и коротки. Имущество изъять и описать. Молодых самок из знати — конвоировать в главный зал дворца. Любое сопротивление — подавлять жесточайшим образом, в назидание другим. Никакого хаотичного погрома, никаких поджогов ради забавы: у каждого десятка имелся точный список с адресами, гербами и именами. Второй Полк пришёл не грабить город, как пьяные наёмники, — он пришёл изымать живой и мёртвый ресурс для нового порядка.

***

Первым пал особняк судьи Вальера — массивное палаццо с колоннами из серого приморского камня.

Сотник Клык не стал стучать в парадные двери. Четверо рослых бойцов шестой штурмовой приникли к массивной чугунной калитке, упёрлись лапами в переплёты литых виноградных лоз и рванули. Металл заскрежетал, каменные столбы лопнули с сухим треском разрываемого известняка, и тяжёлая створка рухнула на подъездную дорожку, взметнув белый гравий.

Через три секунды штурмовой таран — двухметровое бревно из корабельной лиственницы, найденное у портовых доков, — с грохотом впечатался в бронзовую обивку главных дверей.

Один удар. Второй.

Дверная рама вылетела внутрь холла вместе с косяком, подняв облако вековой известковой пыли. Звери хлынули в вестибюль, мягко и бесшумно переступая тяжёлыми когтистыми лапами по полированному итальянскому мрамору.

В глубине галереи, у подножия широкой винтовой лестницы, замерла домашняя прислуга. Лакеи в зелёных суконных ливреях, кухарки, судомойки в засаленных передниках, дряхлый швейцар с бронзовым канделябром в трясущихся руках. Никто не кричал. Никто не поднял кухонного ножа, кочерги или тяжёлого канделябра. Они жались к стенам, втягивая головы в плечи, точно так же, как три дня назад жались перед стражниками Вергаса.

Один из молодых лакеев поспешно сделал шаг назад, заложив руки за спину и опуская глаза в пол. В этом взгляде не было ужаса — была холодная, застарелая ненависть к тем, кто спал наверху, и терпеливое ожидание исхода. Когда власть рушится, челядь не умирает за чужие перины; она замирает и смотрит, как новые волки рвут старых хозяев.

— Где спальня хозяйской дочери? — прохрипел Клык, нависая над швейцаром. Из волчьей пасти несло палёной шерстью и железом.

Старик судорожно сглотнул, не поднимая глаз, и медленно, не колеблясь ни доли секунды, указал дрожащим узловатым пальцем на восточную галерею второго яруса:

— Третья дверь направо, господин. Белые филёнки.

— Запереть челядь в буфетной, — бросил Клык бойцам. — Не трогать, если не рыпаются. Золото из столовой сгребать в мешки по описи.

Сотник взлетел по ступеням, перепрыгивая через три за раз. Когти с противным визгом чертили полированное дерево перил.

Навстречу из бокового коридора выскочил младший брат судьи — молодой франт в расстёгнутой батистовой рубахе и с фамильной рапирой в руке. Клинок дрожал, рассекая полумрак тонким серебристым лучом.

— Назад, твари! На колени, смерды! — сорвался он на тонкий, визгливый фальцет, пытаясь сделать выпад. — Я все еще хозяин дома Вальер!..

Клык даже не обнажил тесак.

Двухметровый ликан просто шагнул вперёд, принимая остриё рапиры прямо в кольчужное оплечье. Тонкая сталь с хрустом согнулась дугой и лопнула. Прежде чем дворянин успел осознать, что произошло, тяжёлая, покрытая жёсткой серной шерстью лапа сотника сомкнулась на его горле.

Пальцы химеры, толстые, как железные болты, сжались без лишнего усилия. Хрящи хрустнули, точно сухие ветки под сапогом пехотинца. Парень захлебнулся собственным криком, глаза его вылезли из орбит, а ноги заколотили по наборному паркету. Клык небрежным, коротким рывком швырнул обмякшее тело через резные перила вниз. Тело с глухим, чавкающим звуком ударилось о мрамор холла у ног замерших слуг. Ни одна горничная даже не вскрикнула — лишь швейцар мелко перекрестился и молча отступил на полшага назад, чтобы кровь господина не запятнала его начищенные башмаки.

Дверь с белыми филёнками Клык вышиб ударом кованого сапога. Замок вырвало с куском косяка.

В комнате пахло сладкими розовыми притирками, пудрой и лавандой. Огромная кровать под шёлковым балдахином цвета морской волны занимала середину покоев. Сильвия Вальер сидела посреди взбитых пуховиков, вжавшись спиной в резное изголовье и натянув тонкую батистовую простыню до самого подбородка. Её тёмные волосы разметались по кружевным подушкам, глаза были расширены от животного ужаса, а тонкие пальцы побелели, впившись в ткань.

— Пошла, — коротко бросил Клык, шагая к кровати.

Девушка забилась, попыталась перекатиться на противоположную сторону, чтобы дотянуться до звонка прислуги, но ликан оказался быстрее. Его когтистая лапа схватила её прямо за щиколотку и одним рывком выдернула из постели на середину ковра.

Простыня соскользнула, оставшись на кровати. Тонкая ночная сорочка из тончайшего шёлка мгновенно задралась до рёбер, обнажая длинные, бледные бёдра и узкую полоску лобка. Сильвия завизжала — тонко, пронзительно, пытаясь упереться ладонями в ворс ковра и царапая пол ухоженными ногтями.

— На помощь! Жан! Пьер! Убейте его! — кричала она в пустоту коридора, где стояли её слуги.

Ответа не было. Лишь глухое, равнодушное молчание снизу.

Клык нагнулся, сгрёб её за шиворот сорочки вместе с волосами и вздёрнул на ноги. Ткань на груди с треском лопнула, обнажив округлую девичью плоть. Он заломил ей руки за спину, вдавливая морду ей в шею и шумно втягивая ноздрями запах её страха:

— Твои слуги не готовы умирать за тебя, госпожа. А ты теперь моя. На выход.

***

На соседней улице, у ворот резиденции барона де ла Тура, дело приняло иной оборот.

Здесь охрана попыталась исполнить свой долг. Четверо наёмных арбалетчиков, оставшихся без жалованья после бегства герцога, заняли позиции за балюстрадой второго этажа. Когда отряд сотника Гора показался в конце липовой аллеи, с террасы сухо щёлкнула тетива.

Тяжёлый гранёный болт вонзился в плечо идущего впереди ликана. Зверь лишь глухо рыкнул, дёрнул плечом, выламывая древко лапой, даже не замедлив шага.

— Десятая! Занять крыльцо! — пророкотал Гор.

Пять ликанов взлетели на террасу, как гигантские поджарые кошки, цепляясь когтями за лепные карнизы и выступы колонн. Стрелки не успели перезарядить вороты. Первый же прыжок Гора сбил старшего наёмника с ног — волчья пасть сомкнулась на его плече, с хрустом вырывая ключицу вместе с кожаным колетом. Второй арбалетчик бросил оружие и бросился к окну, но ликан позади него смахнул человека тяжёлым фальшионом, разрубая туловище наискось от плеча до бедра.

Оставшиеся двое подняли руки, падая на колени среди осколков разбитого витража:

— Сдаёмся! Мы наёмники! Мы не из рода!..

— В подвал их, к остальным пленным, — бросил Гор, сплёвывая кровь на мраморные плиты. — Варг решит, что с ними делать.

Сам барон де ла Тур встретил ликанов в библиотеке. Старик был в парадном парчовом камзоле, с орденской цепью на дряблой шее. В руках он сжимал весьма диковинную штуку — двуствольный пистолет с колесцовым замком. Редкие мастера совсем недавно начали делать такие и стоили они целое состояние

— Вы... выродки чародеев... — задыхался старик, и дуло оружия ходило ходуном. — Мой род древнее ваших болот на тысячу лет! Я требую переговоров с комендантом!..

Гор даже не удостоил его ответом. Он подошёл вплотную, глядя на трясущегося патриция сверху вниз с ленивой скукой бывалого мясника.

Барон нажал на спуск.

Колесцо высекло искру, порох на полке вспыхнул, но пороховой заряд в стволе отсырел от утренней туманной влаги и лишь глухо пшикнул, выбросив струю вонючего дыма. Старик онемел, глядя на почерневшее дуло.

Гор поднял лапу и наотмашь ударил барона тыльной стороной когтистой кисти.

Удар весом в полтора центнера чистых мышц снёс дворянина с ног, впечатав его виском в угол массивного дубового книжного шкафа. Череп хрустнул. Барон де ла Тур осел на ковёр бесформенным кулем дорогой парчи, судорожно дёрнул ногой в шелковом чулке и затих. Кровь густой тёмной струёй потекла из его уха, впитываясь в страницы раскрытого географического атласа.

Из-за портьеры в углу комнаты раздался сдавленный писк.

Гор шагнул туда и одним движением сорвал тяжёлый бархат.

Там, сжавшись в комок на коленях, пряталась Амалия де ла Тур. Девушка успела накинуть лишь тонкий домашний пеньюар из кремового шёлка, сквозь который отчётливо просвечивали её узкие плечи, аккуратная грудь и дрожащие колени. Она видела смерть отца. Её бледное лицо застыло маской кататонического шока, губы беззвучно шевелились, не издавая ни звука, а по бедру медленно стекала тонкая струйка непроизвольно выделившейся мочи — первобытный стыд человеческого тела перед лицом неодолимой силы.

Гор наклонился, схватил её за шиворот пеньюара и поднял на уровень своих желтых, немигающих зрачков.

— Имя? — прорычал он.

— А... Амалия... — едва слышно выдавила она пересохшими губами.

— В реестр, — крикнул Гор шедшему следом писарю, который уже деловито проверял ящики письменного стола убитого барона в поисках золотых векселей. — Шестая пара. Живая и целая.

Он перекинул обмякшую девушку через своё бронированное плечо, как куль зерна, и зашагал к выходу. Амалия даже не билась — её пальцы лишь бессильно скользили по кольчужным кольцам на его спине, пока в холле повар и буфетчик открывали перед ликанами двери винного погреба, спеша показать, где хозяин прятал лучшие бочки старого вельтского урожая.

***

Квартал менял хозяев методично, дом за домом, улица за улицей.

На бульваре Золотого Якоря сотник Брок штурмовал укреплённую усадьбу Тревельянов. Здесь глава дома забаррикадировался на верхнем этаже вместе с тремя сыновьями. Молодые патриции пытались отстреливаться из охотничьих штуцеров через бойницы для прислуги, ранив двоих волков.

Ответом стала короткая, свирепая резня.

Ликаны выбили двери топорами, вырезали защитников за сорок секунд прямо на лестничной площадке, залив фамильные гобелены дымящейся кровью. Самого старшего Тревельяна Брок выбросил из окна спальни на чугунные пики ограды собственного палисадника — в назидание остальным домам, где ещё думали о сопротивлении.

Элеонору Тревельян вытащили из гардеробной, где она заперлась среди сундуков с платьями. Девушка отбивалась серебряным подсвечником, успев рассечь бровь одному из штурмовиков, прежде чем Брок выкрутил ей запястье до хруста сустава, заставив выронить металл и зайтись в истошном, бессильном вопле. Её поволокли по ступеням босиком, прямо по осколкам хрустальных люстр и крови её братьев.

А слуги... слуги вели себя одинаково по всему городу.

Ни в одном особняке кухарки не выплеснули кипяток на шкуры захватчиков. Ни в одном дворе конюхи не перерезали постромки, чтобы увезти хозяйских дочерей в безопасные гавани. Напротив — кучера охотно запрягали господские кареты, чтобы грузить экспроприированные сундуки с серебром и столовыми приборами; горничные доставали из потайных ниш шкатулки с драгоценностями своих госпожей, надеясь заслужить милость новых владык или просто урвать золотое кольцо, пока ликаны заняты осмотром покоев.

Вековая несправедливость, унижения, порки на конюшнях и голодное жалованье принесли свои плоды в одно утро. Народ Порт-Мирабеля не полюбил ликанов за пару ночей — напротив, они пугали его до судорог. Но старую знать он ненавидел куда глубже, холоднее и злее. И эта немая покорность черни была тем самым невидимым союзником Варга, на которого он безошибочно сделал ставку: когда прежняя власть падает на колени, низы с мрачным сладострастием расступаются, позволяя хищникам завершить кровавую работу.

***

Особняк старшего казначея Септимы взяли без единого выстрела.

Сам казначей, жирный, одышливый старик, ещё ночью заперся в подземном хранилище, надеясь пересидеть бурю за бронированной дверью с секретным замком. Его молодая жена и семнадцатилетняя дочь Клара метались по спальням, собирая жемчуга в дорожные саквояжи.

Когда сотник Вульфрик с бойцами выбил ворота, дворецкий дома — седой сухопарый мажордом, прослуживший Септимам сорок лет, — лично вышел на крыльцо. В руках он держал серебряный поднос, на котором лежали связки ключей от всех покоев и реестровые книги фамильных счетов.

— Господин в подвале, ваша милость, — ровным, лишённым всяких чувств голосом произнёс старик, кланяясь ликану в пояс. — Вход за винным шкафом. Девушка наверху, в малой гостиной. Сопротивления нет.

— Ты умный старик, — прохрипел Вульфрик, сгребая ключи. — Будешь вести опись вместе с полковым писарем. Не скрывай ничего и мы оценим твою службу по достоинству.

— Каждая цифра верна, господин. Мы лишь слуги. Мы служим тем, кто держит город.

Клару Септиму нашли под диваном. Она дрожала так сильно, что её зубы выбивали мелкую дробь, слышную даже сквозь шум шагов. Когда лапа Вульфрика вытащила её на свет за подол утреннего пеньюара, девушка не кричала — она лишь беззвучно глотала воздух, глядя на оскаленную волчью морду с широко распахнутыми от ужаса глазами, в которых плескалось осознание полного, бесповоротного крушения её мира.

***

К семи часам утра туман над Порт-Мирабелем окончательно рассеялся, уступив место холодному, яркому осеннему солнцу.

По центральному проспекту, ведущему от Верхнего города к герцогскому дворцу, двигалась мрачная колонна победы. Впереди ехали тяжело гружённые повозки с полковым имуществом: сундуки с монетой, слитки серебра, церковная утварь, долговые расписки патрициев и мешки с фамильным золотом, которые ликаны везли для выкупа невольничьего рынка.

Следом под конвоем полусотни бойцов «Чёрных Псов» вели добычу.

Двадцать девушек. Двадцать дочерей высшей знати павшего герцогства.

Они шли тесной, сбившейся толпой, босые или в разодранных туфлях, не приспособленных для грубой брусчатки. Их ночные сорочки, разорванные корсеты и измятые шёлковые подолы трепетал утренний ветер. На нежной белой коже алели следы грубых захватов, ссадины и копоть пожарищ. Кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в ладони; кто-то шёл с опущенной головой, глядя под ноги остекленевшим, невидящим взором; Сильвия Вальер шла прямо, сжимая разорванную ткань на груди и сверкая глазами, полными бессильной, иссушающей ярости.

Вдоль улиц стояли горожане.

Торговцы рыбой, матросы с купеческих шхун, подёнщики, портовые шлюхи и беглые рабы. Они смотрели на идущих патрицианок молча, с жадным, тяжёлым любопытством. Тех самых спесивых дев, которые ещё неделю проезжали мимо в закрытых каретах с бархатными занавесками, брезгливо прижимая надушенные платки к носам, чтобы не чувствовать смрада портовой черни, теперь вели на верёвках, как племенной скот.

Ни один человек в толпе не бросил камня в конвоиров. Ни один голос не поднялся в защиту чести знатных родов. Порт-Мирабель пережёвывал своих прежних господ с холодным безразличием приморского чудовища, открывая пасть навстречу новой власти, чей шаг отдавался тяжёлым эхом в костях города.

Впереди показались распахнутые чугунные ворота герцогского дворца.

Там, на ступенях тронного зала, их уже ждал Варг.

***

В тронном зале бывшего герцогского дворца пахло не воском и не сухими лепестками, которыми здесь веками усыпали паркет перед приёмами. Пахло мокрым собачьим подшёрстком, горелым салом из растопленных на скорую руку очагов и кровью, въевшейся в щели наборного пола так глубоко, что никакая расторопная челядь не выскребла бы её до костей здания.

Двадцать девушек стояли посреди зала тесной, дрожащей стайкой. На их тонких шеях не осталось ожерелий; перстни с фамильными камнями были сорваны ещё у порога полковыми писарями, с методичной армейской скукой вносившими каждое кольцо в инвентарную роспись Второго Полка.

Они озирались. Глаза — серые, карие, васильковые — бегали по гигантским сводам, цепляясь за разбитые гербы Вергасов и застывая на тех, кто кольцом окружал середину залы.

Вокруг стояли офицеры «Чёрных Псов». Крупные, двухметровые химеры, покрытые жёсткой тёмной шерстью, в кольчугах поверх рубцеватых торсов, с мордами, исполосованными следами старых сеч и вчерашнего штурма. Они не скалились и не выли. Они стояли неподвижно, сложив тяжёлые лапы на поясах, разглядывая человеческих женщин тем же внимательным, оценивающим взглядом, каким конюшие осматривают чистопородных кобылиц перед вводом в племенной загон.

Впереди, на трёх ступенях возвышения перед пустым герцогским троном, стоял Варг.

В одной лапе он держал исписанный свиток с полковой печатью, в другой — тяжёлый костяной жезл. Он не повышал голоса: глубокий, хриплый бас ликана легко раскатывался под лепным потолком, ударяя по ушам стоящих женщин.

— Второй Полк взял город за одну ночь, — сухо, без лишнего пафоса начал Варг, пробегая жёлтыми зрачками по строкам реестра. — Городской совет передал ключи. До прихода Великих Стай каждый дом знати обязан внести свою долю в военный налог. Имущество родов переходит в казну полка. Женщины высших семейств поступают в распоряжение тех, чьей кровью куплены эти стены.

Шёпот, тонкий и панический, прокатился среди пленниц. Высокая брюнетка в синем корсете — дочь старшего портового судьи — судорожно сжала пальцы на груди, пытаясь прикрыть разорванную ткань. Рядом с ней совсем юная девушка, едва достигшая шестнадцати вёсен, тихо оседала на пол, пока её не подхватила под локоть соседка.

Варг развернул свиток шире.

— Сотник Клык, шестая штурмовая. За проявленную отвагу и мужество. Сильвия из дома Вальер.

Один из ликанов — огромный, с выбитым клыком и рваным левым ухом — молча шагнул вперёд из шеренги. Его лапа, покрытая грубой серной шерстью, сомкнулась на тонком запястье Сильвии. Девушка коротко, надсадно вскрикнула, попыталась отдёрнуть руку, но зверь даже не шелохнулся: одним слитным движением он выдернул её из толпы и поставил перед собой, держа за плечо железной, не терпящей возражений хваткой.

— Сотник Гор, десятая тяжёлая. За удержание арсенала. Амалия де ла Тур.

Следующий волк подошёл к невысокой блондинке с бледным, бескровным лицом. Та не кричала. Она лишь смотрела на массивную волчью пасть перед собой широко раскрытыми, мёртвыми от ужаса глазами, безвольно позволяя зверю увлечь себя в сторону.

Имена падали одно за другим, как удары топора по колоде.

— Сотник Брок — Элеонора Тревельян.

— Сотник Даган — Изольда из рода Монетчиков.

— Сотник Вульфрик — Клара Септима.

Круг пленниц таял на глазах. За каждым именем следовал короткий шаг вперёд, лязг кольчуги, тяжёлое дыхание зверя и приглушённый девичий плач. Аристократки не понимали происходящего: их воспитывали для балов, для браков по расчёту между торговыми домами, для шёпота в беседках за бокалом вина. Теперь же чудовищная реальность нового порядка поставила каждую из них на колени перед двуногими химерами, пахнущими дымом, сырым мясом и потом.

Когда последняя девушка — младшая дочь казначея — оказалась зажата между лап двадцатого сотника, Варг свернул свиток.

Его взгляд медленно скользнул по двадцати парам. В зале стояла густая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами да тихим звяканьем стали.

— Сотники, вы ковали эту победу своей кровью — негромко, но с железной непререкаемостью произнёс Варг. — Вы все шли в этот поход, ожидая понятной награды — получить возможность прорастить свое семя. Со временем, каждый из Черных Псов получит такую возможность. Но сегодня я награждаю храбрейших. Возьмите этих самок, пусть лучшие из нас дадут потомство первыми.

Он поднял жезл и резко опустил его, ударив концом о ступени:

— Начать Ритуал Закрепления!

Тотчас воздух зала переменился.

Ликаны, до этого момента державшие холодную воинскую неподвижность, глубоко и синхронно втянули воздух ноздрями. Их организмы — совершенные биологические машины, выведенные древними алхимиками, — мгновенно отозвались на приказ командира. Железы под шерстью раскрылись, выбрасывая в замкнутое пространство тронного зала тяжёлую, невидимую волну концентрированных феромонов.

Этот запах — смесь грозового озона, горячего мускуса, влажного дубового мха и сладковатого телесного жара — не просто ударил в нос. Он лёг на лёгкие женщин давящей, удушливой пеленой.

Первой не выдержала Сильвия Вальер. Сотник Клык одним рывком сорвал с неё остатки синего платья. Дорогая ткань с треском разошлась, обнажив белое, холёное тело с аккуратной грудью и тонкими рёбрами. Девушка зажмурилась, попыталась прикрыться локтями, выкрикивая ругательства и проклятия, но ликан без церемоний развернул её спиной к себе, сжал когтистыми пальцами её таз и с силой раздвинул коленом её бёдра.

— Смотри на вожака, госпожа, — глухо прохрипел Клык ей в затылок.

Он опустил лапу между её ног. Шершавая подушечка массивного пальца легла на клитор и начала давить — тяжело, размеренно, выжимая соки из нетронутой плоти.

Сильвия задохнулась. Ярость в её горле внезапно захлебнулась: феромоны, проникшие в кровь через лёгкие, ударили по сосудам головного мозга, глуша естественный страх и включая древнейшие, слепые женские рефлексы. Её тело предало её первым. Низ живота заныл мучительной, пульсирующей тягой. Из её горла вместо крика вырвался тонкий, постыдный стон.

По всему залу ткань платьев летела на камни. Шёлк, бархат, золочёные корсеты опадали к сапогам зверей, обнажая молодую плоть двадцати дочерей и жен знати.

Реакции были разными, но исход оставался неизбежным.

Амалия де ла Тур, которую сотник Гор повалил прямо на расстеленный полковой плащ, не сопротивлялась физически. Она вжалась затылком в ткань, её глаза наполнились беззвучными слезами глубочайшей душевной катастрофы. Её разум отказывался верить в то, что происходит на глазах у десятков воинов, но когда Гор широким, горячим языком провёл снизу вверх по её увлажняющемуся лону, по телу аристократки прошла первая конвульсивная дрожь. Слизистая оболочка ликанов выделяла природную смазку, насыщенную алхимическим стимулятором, и при первом же контакте её узкие стенки начали судорожно сжиматься, вырабатывая обильную собственную влагу.

— Нет... умоляю... убейте меня... — шептала Амалия, закусив губу до крови, в то время как её бёдра сами, подчиняясь химии зверя, приподнялись навстречу массивной морде.

Другие боролись дольше. Элеонора Тревельян, пытаясь вырваться из захвата сотника Брока, сумела полоснуть ногтями по его заросшей щеке. Волк лишь глухо зарычал от короткой вспышки боли, схватил её за волосы у корней и безжалостно прижал лицом к полированному мраморному парапету.

— Злись, сука, — оскалился он, входя своим пальцем в её набухшую щель и с силой разминая вход. — Злые суки рожают самых свирепых щенков.

По залу прокатился первый громкий, разорвавший тишину девичий крик.

Это сотник Клык вогнал свой член в Сильвию Вальер. Огромный, пульсирующий ствол, вдвое толще человеческого, одним тяжелым, беспощадным ударом проломил её невинность. Девушка выгнулась назад, вцепившись пальцами в шерсть на его предплечьях; её лицо исказилось от острой боли, но уже через долю секунды эта боль утонула в вязком, всепоглощающем жаре. Смазка вервольфа растеклась по микротрещинам растерзанной плоти, отравляя нервные узлы слепящим, противоестественным наслаждением.

Следом за Клыком вошли остальные.

Тронный зал наполнился гулкими, хлёсткими ударами бёдер о плоть, скрипом когтей по паркету и стонами. Звуки разрывали своды: двадцать самцов-зверей методично, с размеренной силой штурмовых бойцов вбивали себя в податливые, хрупкие женские тела.

Сотник Даган, опрокинув Изольду прямо на ступени тронного возвышения, двигался с длинной, неумолимой амплитудой. Каждый его толчок сотрясал тонкую фигуру девушки, заставляя её золотые локоны метаться по пыльному мрамору. Изольда плакала, закрыв лицо ладонями, но её пальцы дрожали, а дыхание сбилось на прерывистые, жадные всхлипы. Она не могла остановить волны судорог, накатывавшие снизу живота. Первый оргазм накрыл её внезапно — жестокий, выламывающий поясницу, заставивший её издать протяжный, звериный вскрик, утонувший в общем гуле зала.

Варг стоял над ними, опершись на жезл. Его ноздри раздувались, ловя концентрированный запах победы: смесь волчьего семенного мускуса, женских соков и пота. Он не вмешивался. Он видел, как лица девушек — надменные, бледные, породистые — одно за другим теряли выражение спеси. На смену ужасу приходила маслянистая, животная отрешённость. Химический слом довершал то, что начали мечи у городских ворот.

Сотник Гор перехватил Амалию под живот, поставив её на четвереньки. Его мощные удары вбивали девушку вперёд, заставляя её ладони скользить по гладкому камню.

— Принимай семя стаи, — рычал Гор, и его когти глубоко впивались в её нежные бёдра, оставляя багровеющие следы.

Амалия больше не просила о смерти. Её голова бессильно свесилась вниз, слюна вперемешку со слезами капала на мрамор. Она содрогалась в непрерывных оргастических спазмах: её лоно жадно, вопреки воле разума, сжимало и вытягивало плоть зверя, капитулируя перед чужеродной физиологией.

Один за другим ликаны приближались к развязке.

Сотник Брок зарычал первым. Запрокинув морду к резному герцогскому куполу, он издал короткий, победный лай и с силой впечатал таз в ягодицы Элеоноры. Узел у основания его члена набух, намертво запирая проход, и густая, кипящая волна семени толчками хлынула глубоко в её нутро. Элеонора лишь всхлипнула, обмякнув в его железных руках, чувствуя, как её заполняет тяжесть, ставящая точку на всей её прошлой жизни.

За ним последовал Клык. Затем Даган, Вульфрик, Гор.

Зал сотрясался от гортанных рыков сотников. Двадцать ликанов, заперев замками узлов своих самок, изливали первородное семя в растерзанные, дрожащие лона дочерей знати Вергаса. Девушки лежали — кто на ступенях, кто на разорванных платьях, кто на груди своих пленителей, не в силах пошевелить пальцем, опустошённые, заклеймённые изнутри биологическим оружием стаи.

Когда узлы спали и сотники начали медленно отстраняться, в зале повисла глухая, звенящая тишина. Слышалось лишь частое, изнурённое дыхание женщин да стук капель на каменный пол.

Варг сделал шаг вперёд. Его когтистые сапоги тяжело стукнули по первой ступени.

— Ритуал завершён, — объявил он, оглядывая распластанные по залу тела. — С этого часа они часть стаи. Матери Второго Полка. Каждой выделить покои и назначить уход. Поставить караул.

Далее, обращаясь к Клыку, старшему из присутствующих сотников, полковник распорядился:

— Полковых писарей с отчетом — ко мне.

Ликаны начали поднимать обмякших, безвольных женщин на руки. Кто-то из девушек тихо скулил, уткнувшись в покрытые шерстью плечи вчерашних врагов; кто-то глядел в потолок остекленевшим взглядом, в котором уже не осталось ни ненависти, ни памяти о прежнем мире.