В овраге им пришлось остановиться — и эта вынужденная остановка тотчас обернулась бедой.

Молодой слуга оступился на спуске. Железная ручка вывернулась из обмотанной полой ладони, точно живая, и ларец одним углом вошёл в сырую землю — глухо, тяжело, как нож в податливое дерево. Камердинер не успел разжать пальцы. Его дёрнуло вперёд; он упал на колено, ударился подбородком о крышку и некоторое время так и стоял, согнувшись, с открытым ртом, ловя воздух, как рыба на песке.

Вергас обернулся. В темноте его лицо казалось высеченным из камня.

— Тише.

Молодой слуга сидел на корточках, зажав кисть между коленями, словно пытаясь удержать в ней ускользающую боль.

— Вы хотите, чтобы нас услышали?

Вопрос не требовал ответа — он повис в воздухе, острый и колючий, как сухая ветка. Герцог прислушался сам. В лесу потрескивали ветки, шелестела листва — древний, равнодушный шёпот, не различающий ни господ, ни слуг. Далеко за деревьями оставалось зарево, но здесь оно почти не помогало: приходилось выбирать дорогу по тёмным промежуткам между стволами, на ощупь, как слепой, читающий незримые страницы.

Никто не шёл следом. Тишина за спиной была густой, почти осязаемой.

Вергас позволил себе выдохнуть — коротко, скупо, будто отдавая долг.

Камердинер поднял голову. По подбородку тянулась тонкая полоска крови — неглубокая, но яркая, как след кисти на тёмном холсте.

— Ваша светлость, нужно немного...

— Наверху отдохнёте.

Герцог указал на противоположный склон. Там начиналась его земля — и эта мысль легла на душу тёплым плащом. Впрочем, и этот овраг принадлежал ему, и лес, и дорога, до которой они никак не могли добраться. Эта мысль немного успокаивала, как монета в кармане нищего.

Дворец можно потерять за одну ночь — он хрупок, там мало охраны, он может сгореть, в конце концов; владения же не исчезают оттого, что в нескольких комнатах хозяйничают звери.

К утру найдутся люди. Лошади. Нормальная пища. Стол, за которым можно будет сесть и отдавать приказы — не оглядываясь, не принюхиваясь к каждому шороху.

Он уже знал, что скажет управляющему первой усадьбы. Никаких подробностей. Нападение, временный отход, необходимость немедленно предоставить средства.

Объясняться перед собственными держателями он не собирался: слово герцога — не долговая расписка, оно не требует ни свидетелей, ни оправданий.

За спиной зашуршала ткань — тихий, вкрадчивый звук, будто кто-то перелистывал невидимые страницы.

Камердинер помогал молодому обмотать ручку ларца другой полой плаща. На прежней проступило тёмное пятно — кровь или грязь, уже не разобрать.

— Скорее, — сказал Вергас, и слово упало, как камень в воду.

Слуги подняли ларец.

Он двинулся первым. На склоне сапоги заскользили, земля уходила из-под ног, как предатель. Пришлось ухватиться за корень, потом за другой — пальцы впились в холодную древесину, как когти.

Земля набилась под ногти. Выбравшись наверх, герцог сердито отряхнул руку и оглянулся, ожидая, что камердинер подаст платок — по привычке, как подавали ему всё в жизни.

Тот ещё поднимался.

Ларец висел между слугами косо, точно лодка, потерявшая одно весло. Молодой шёл боком, почти прижимая его к бедру. Старик на каждом шаге задерживался, прежде чем перенести вес на ушибленное колено, — и каждая задержка была маленькой исповедью о боли.

Вергас отвернулся: чужая слабость всегда неудобна, как слишком узкий камзол.

Нужно было взять других. Поварских помощников, например: крепкие, привыкшие таскать тяжести, с руками, которые не дрожат. Но выбирать было некогда — ночь не спрашивает, она просто берёт.

Им следовало благодарить его хотя бы за то, что он вообще вывел их из дворца — когда они уходили, он уже превратился в клетку.

***

Первым местом, куда Варг направился с осмотром, стал невольничий рынок — сердце города, которое билось вчера громче всех и теперь замерло, словно прислушиваясь к собственной ране.

По дороге он велел сопровождавшим не расходиться. Двоих оставил у перекрёстка, где телега с выбитым колесом перегораживала проход, будто специально брошенная поперёк улицы кость. Ещё одного отправил проверить ближайший колодец: вокруг сруба стояли люди с пустыми вёдрами, и поднять воду никто не решался — то ли боялись, то ли ждали чьего-то слова, то ли просто разучились за ночь действовать сами.

Варг не задерживался. Тень его скользила по стенам, и стены словно втягивали головы.

После боя город казался непривычно тесным. На улицах мешали вещи, которых ночью он почти не замечал: навесы, вывески, развешенные верёвки, ступени, выступавшие далеко на мостовую — вся эта мелкая утварь мирной жизни, которая вдруг обернулась частоколом. Теперь за каждым таким препятствием кто-нибудь прятался или ждал разрешения пройти.

Он видел лица в окнах — бледные пятна за мутными стёклами, гаснувшие, стоило ему повернуть голову. Слышал, как за ставнями унимают детей: тихий, торопливый шёпот, ладонь, накрывшая рот, — так гасят свечу, чтобы не приманила ночь.

Больше не было необходимости рычать на всякого, кто попадался навстречу. Достаточно было повернуть голову — и улица сама расступалась, как вода перед носом лодки.

У ворот рынка стояли бочки с водой. По камням тянулись мокрые полосы; в углублениях осела серая пена — след вчерашнего огня, смытого, но не забытого. Двое работников пытались оттащить телегу с пустыми вёдрами. При появлении ликанов они бросили оглобли и прижались к стене, вжавшись в неё так, будто хотели прорасти камнем.

— Уберите, — сказал Варг.

И одного этого слова хватило. Люди поспешно взялись за работу, и телега покатилась, скрипя, точно жалуясь.

Управляющих привели во внутренний двор. Старший успел сменить камзол, но волосы у висков слиплись от пота и копоти — тело помнило ночь, даже если платье её забыло. У второго была перевязана правая кисть. Третий держался чуть позади и всё время поглядывал на боковые ворота, словно примерял, успеет ли проскользнуть.

За ними остановился писарь с книгой, прижатой к груди, как щит.

— Кто отвечает за рынок?

— Я, господин.

Старший поклонился. Низко, но без суеты: человек уже успел решить, как следует держаться с новой властью, — и это решение держало его прямее спинного хребта.

— Сколько погибло?

— Полный подсчёт ещё не закончен. Однако пожар удалось ограничить...

— Сколько пострадало?

Управляющий повернулся к писарю.

Тот раскрыл книгу. Перо было заложено между страницами — тонкая закладка между жизнью и цифрой.

Варг ждал. Молчание его было тяжелее любого окрика.

Он видел, как управляющий торопливо ищет нужную запись, как палец бежит по строкам и спотыкается, — и уже понимал, что ответа не получит. По крайней мере, сейчас. Суматоха вчерашнего пожара требовала тщательной проверки всех канцелярских книг: в спешке цифры путались, как люди в дыму.

— Сгорел всего один ангар, — вмешался второй управляющий. — Из более чем сотни. Ближайшие строения удалось отстоять.

Старший с благодарностью покосился на него — короткий, жадный взгляд тонущего, ухватившегося за поданную руку.

— Основная часть помещений цела. Запасы тоже. Торговлю можно будет возобновить...

— Веди к ангару. — Варг оборвал его на полуслове, и слова управляющего повисли в воздухе, как обрубленная верёвка. Кто и с кем здесь будет возобновлять торговлю, он решит позже.

Он шагнул вперёд.

Управляющий поспешил освободить ему дорогу.

***

На северной стороне склона, поперёк тропы, будто сама земля выставила заставу, лежало поваленное дерево — толстое, обомшелое, с обломанными сучьями.

Вергас остановился перед ним.

Прежде он как-то не задумывался, до чего же неуютны лесные дороги, когда рядом нет егерей. Когда герцог выезжал на охоту, кто-то другой — безмолвный, расторопный, невидимый — заранее вымерял тропы, оттаскивал ветви, выбирал место привала, где и мох помягче, и вид поживописнее. Тогда лес был занятным, прохладным, щедро полным дичи. По нему ехали верхом, неспешно переговаривались, вельможи хвастались новым охотничьим луком, дамы с очаровательной снисходительностью делали вид, что им это всё ужасно интересно.

Сейчас же лес вёл себя как обиженный родственник: цеплялся за плащ, застревал в волосах, лез в уши и в нос, мешался, донимал, словом — всячески давал понять, что гостей здесь не ждали.

Вергас попробовал обойти ствол, но справа, точно нарочно, поднимался плотный, колючий кустарник. Пришлось переступать. Он закинул ногу, перенёс вес, почувствовал неприятное натяжение в паху и довольно-таки жалко сполз на другую сторону.

За спиной ларец с глухим стуком поставили на землю.

Герцог закрыл глаза.

— Только не начинайте снова.

В его голосе раздражение мешалось с истерикой — примерно пополам, и ни одна половина не сулила ничего доброго.

— Через ствол надо перенести, ваша светлость, — ответил камердинер.

— Так переносите!

Старик устало посмотрел на молодого.

Они с видимым трудом подняли ларец на поваленное дерево; железная оковка с мерзким скрежетом прошлась по коре, оставив светлую царапину. Молодой перелез первым, принял тяжесть, едва удержал равновесие. Камердинер застонал сквозь зубы.

— Не волочить, — процедил сквозь зубы Вергас.

Никто не ответил.

Его начинало раздражать это молчание. В нём было что-то новое — не привычная предупредительность прислуги, что старается не мешать господину думать, а тупое, упрямое, каменное нежелание говорить.

Он повернулся к молодому.

— Как тебя зовут?

Тот поднял лицо.

На мгновение герцогу показалось, что слуга просто не расслышал.

— Ты во внутренних покоях служишь?

— Да, ваша светлость.

— Давно?

— Третий год.

Третий год. Значит, порядок ему известен — или должен быть известен.

— Тогда не заставляй меня повторять распоряжения.

Молодой опустил глаза на свою ладонь — словно там, на коже, было написано что-то поинтереснее ответа.

Вергас снова пошёл вперёд, так и не услышав имени.

Через несколько шагов он вспомнил, что сам не дождался ответа. Возвращаться к вопросу было глупо.

***

По обе стороны прохода тянулись ангары — один за другим, бесконечные, как зубы в пасти гиганта. Изнутри доносился глухой гул голосов, надсадный кашель, лязг цепи. Где-то методично скребли по полу доской — скрип, скрип, скрип, — и этот звук вгрызался в тишину, как заноза под ноготь. Варг заглянул в распахнутые двери: люди отступили от света, оставив перед собой пустую полосу — точно зверьки, вжавшиеся в дальний угол клетки.

В следующем помещении содержались женщины.

Эльфийки — изящные лесные, загадочные тёмные, пустынные, смуглые, с выцветшими волосами и белесыми ритуальными шрамами на хрупких телах. Человеческие — блондинки, брюнетки, рыжие; светлокожие, почти белые, или наоборот, смуглые, иногда почти чёрные. Все как на подбор — стройные, красивые, молодые, точно их отбирали по линейке. Отсюда их должны были выкупать в гаремы южных султанатов, в отдалённые храмы — служанками и танцовщицами. Самым невезучим достались бы места в бесчисленных борделях южного герцогства или вовсе за морем — именно за таким товаром в Порт-Мирабель съезжались гости со всего света, и каждый увозил свой кусок чужой жизни.

Но теперь их всех ждала другая судьба.

«Более сотни ангаров... сколько же всего здесь самок?» — масштаб будущих приплодов будоражил воображение Варга, растекался по жилам горячей волной.

Он прикинул число, затем всмотрелся в глубину помещения. Здесь были ещё. И в соседнем ангаре тоже. И в следующем. Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять простую вещь: для всех Черных Псов возможность иметь потомство переставала быть отдалённым обещанием — она стояла сейчас за решёткой, дышала, смотрела, ждала.

Эта мысль пришла привычно, без торжественности — как приходит усталость или голод.

Варг скользнул взглядом по лицам.

Несколько женщин стояли возле решётчатой перегородки. У одной поверх плеч лежало мокрое одеяло; другая держала у рта кусок ткани, словно боялась издать лишний звук.

Управляющий остановился рядом, готовый объяснять.

Варг знал, что значит возвращаться туда, где тебя никто не ждёт. Знал, как стареют стаи, которым некого растить, — как глохнет в них жизнь, как выцветают глаза, как вожаки превращаются в сторожей собственных воспоминаний. Теперь же он видел будущее — тысячи щенков, которые появятся уже в ближайший год, сотни новых семей, истинное возвышение Великих Стай. Белый Предок был прав — такой приз стоил риска.

Одна из женщин, рыжая, совсем юная, поймала его взгляд.

Не отвернулась. Только сильнее сжала край одеяла — так, что побелели костяшки.

Он задержался на ней взглядом на мгновение, затем пошёл дальше.

Их согласия в его расчётах не было. Стае нужны самки. И самки покорятся. Всё просто, как удар топора.

За следующим проездом находились мужчины. Здесь пахло теснотой, старой одеждой, потом — тяжёлым, кислым духом загнанных в кучу тел. Варг сразу отметил широкие плечи одного, уверенную постановку ног другого. Третий поднялся при его появлении слишком быстро — слишком быстро для человека, привыкшего лишь к хозяйскому кнуту и не ждущего ничего, кроме него.

— Кто из них служил?

Управляющий оживился, точно пёс, услышавший знакомый свист.

— Есть бывшие солдаты, господин. Должники. Пленные. Некоторые умеют обращаться с оружием.

— Записи есть?

— На всех.

— Потом покажешь.

Городскую стражу предстояло собирать заново. Большинство погибло, другие лежали с ранами, третьи попросту разбежались — кто в лес, кто в порт, кто в забытье. Ликанов было слишком мало; они не могли бесконечно стоять у каждого склада и каждых ворот.

Здесь же были люди, которым можно предложить службу.

Бывшие рабы сумеют оценить такой жест. И ответят верностью — не той, что на присяге, а той, что на крови и хлебе.

Варг ещё раз посмотрел на поднявшегося мужчину. Тот держал руки на виду и молчал — правильно держал, правильно молчал.

Обещаний Варг пока давать не стал.

В конце прохода запах дыма усилился.

***

Дороги они так и не нашли.

Вергас объяснил это тем, что овраг вывел их чуть ниже нужного места — самую малость, но достаточно, чтобы сбить с толку. Следовало взять левее.

Они взяли левее.

Потом на пути встал стеной ельник — тёмный, колючий, непролазный, — и пришлось спускаться обратно, проклиная каждую ветку, что норовила хлестнуть по лицу.

Герцог начал подозревать, что лесную дорогу давно перестали использовать. Или, чего доброго, перенесли в другое место. Такое вполне могли провернуть без его ведома: управляющие обожали принимать мелкие решения самостоятельно, а потом с невинным видом уверять, будто всё устроено исключительно ради пользы владений.

За спиной перестали слышаться шаги.

Вергас обернулся.

Слуги сидели.

Ларец стоял между ними, точно немой укор. Камердинер вытянул больную ногу и морщился; молодой прижимал ладони к животу, будто пытался удержать внутри хоть каплю сил.

— Я не разрешал останавливаться.

— Нам нужно передохнуть, ваша светлость.

— Уже недалеко.

Молодой поднял голову. В глазах — ни страха, ни почтения, одна усталая дерзость.

— Где дорога?

Герцог посмотрел на него.

— Я сказал: недалеко.

— Мы от оврага уже сколько идём.

Камердинер чуть повернулся, но промолчал — то ли из осторожности, то ли просто не осталось сил.

Вергас почувствовал неприятный жар под воротником, будто кто-то невидимый поднёс к шее горящую свечу.

— До усадьбы доберёмся — будете отдыхать сколько угодно. Сейчас встаньте.

Никто не поднялся.

Тогда он переменил тон. Не уступил — выбрал другой способ добиться необходимого, как выбирают другую дорогу, когда прежняя упирается в бурелом.

— Вы понимаете, что я запомню вашу службу?

Молодой смотрел на него без выражения, и в этом взгляде не было ничего — ни вызова, ни покорности, только пустота, от которой становилось неуютно.

— Когда всё закончится, каждый получит по заслугам.

Камердинер провёл пальцем по разбитому подбородку — медленно, задумчиво, словно проверяя, на месте ли ещё лицо.

— Нам бы воды, ваша светлость.

Воды не было.

Герцог сам хотел пить — пересохшее горло саднило, язык казался чужим. Но собственная жажда только подливала масла в огонь раздражения: почему они говорят так, словно он обязан таскать за ними кувшин?

— Доберёмся до людей — получите.

Старик отвернулся.

И тут Вергас вдруг ясно увидел себя их собственными глазами: грязный плащ, растрёпанные волосы, сапоги, облепленные землёй.

Нужно было немедленно пресечь эту фамильярность, пока усталость не вытравила из них последние остатки почтения, — пока слуги не превратились в людей, с которыми он вынужден считаться.

— Встать! — резко скомандовал он.

***

От сгоревшего ангара остались только торцовая стена, несколько обугленных стоек да провалившаяся кровля — чёрный, искалеченный остов, в котором ещё жила память о прежнем строении.

Огонь остановили у поперечного проезда. На соседнем здании почернел край навеса, но за ним даже доски сохранили прежний цвет, словно пожар, устыдившись, отступил и пощадил всё, что было дальше. В стороне стояли выстроенные цепочкой бочки. Возле одной спал человек — сидел на земле, положив голову на руки, и в этой позе было столько измождения, что казалось, будто он рухнул посреди работы и заснул прежде, чем успел коснуться земли.

Рабочие ждали с баграми.

Варг оглядел завал — медленно, тяжело, будто взвешивая не только груду обломков, но и что-то ещё, скрытое под ней.

— Разбирайте.

Старший управляющий повторил приказ.

Двое взобрались на край кровли, закрепили верёвку на балке. Остальные потянули — дружно, натужно. Дерево подалось, заскрежетало, но застряло, упираясь, как живое.

— Ещё людей, — сказал Варг.

Никто не побежал. Люди стояли и молчали, и в этом молчании было нечто большее, чем непослушание.

Он повернул голову.

Управляющий сам отправился за работниками.

Первое тело обнаружили возле входа. Перенесли на обломке настила, собирались положить у стены.

Писарь остановил носильщиков.

— Складывайте товар вдоль ограды. Оставьте проход.

Тело отнесли дальше.

Потом принесли второе.

Варг стоял неподвижно.

Он видел мёртвых на поле боя, видел после пожаров, убивал сам. Сейчас раздражал не сам вид смерти. Канцелярская сухость происходящего придавала происходящему воистину бесчеловечную окраску. Товар. В ангаре были не люди, а товар. И сейчас управляющий считает убытки.

Работники двигались деловито, даже бережно: старались ничего не потерять, ничего не перепутать. Один поправил край доски, чтобы ноша не соскользнула, — и в этом бережном движении было что-то такое, от чего становилось не по себе.

Писарь поставил отметку.

— Двое.

Ещё одна верёвка натянулась. Балка рухнула во двор, подняв влажную золу — она повисла в воздухе серым облаком и медленно осела.

Под кровлей показались клетки.

В первой уцелела дверца. Запертая.

Варг подошёл.

Железо выгнулось, но удержалось в скобах. У решётки лежали люди. Они успели собраться возле выхода — все вместе, плечом к плечу — и там остались.

Управляющий что-то говорил о ключах, потерянных в суматохе, о стремительности пожара.

Варг слушал вполуха.

На одной скобе блестел свежий след инструмента. Значит, пытались открыть. Не здесь — у соседней клетки. Здесь замок даже не тронули.

— Лом сюда, — распорядился старший работник.

Варг отступил, освобождая место.

***

Молодой не поднялся.

Вергас шагнул к нему и толкнул носком сапога в голень — коротко, зло, как бьют заупрямившуюся скотину.

— Ты оглох?!

Слуга отшатнулся, ударился плечом о ствол дерева и вскочил — судорожно, точно от боли.

Это движение на мгновение успокоило герцога. Вот так. Вот как надо было с самого начала — держать их в строгости, в узде, не позволять устраивать привалы через каждые сто шагов, не давать им распуститься.

— Подними ларец!

Молодой стоял, тяжело дыша, и грудь его вздымалась так, будто он тащил на себе не сундук, а целую гору.

— Подними, я кому сказал?!

Камердинер поднялся следом — медленно, с усилием, как поднимается старая, уставшая от жизни собака.

— Пусть руку обернёт, Ваша Светлость.

— Он уже оборачивал, хватит ему! У нас нет времени на долгие привалы!

— Ткань промокла, Ваша Светлость, он не унесёт его далеко...

Вергас посмотрел на кровь — и испытал отвращение. Её было совсем немного, несколько тёмных капель, но слуга выставлял ладонь так бережно и жалко, словно лишился всей кисти.

— Моей вины в этом нет!

Камердинер поднял глаза.

Герцог не понял, зачем произнёс эти слова. Ему незачем в чём-то оправдываться перед челядью. Незачем — и всё же слова уже сорвались, и от этого стало только гаже.

— Возьмите с другой стороны, ваша светлость, — сказал старик. — Ненадолго. Ему дать руке отдых.

Вергас медленно повернулся к нему.

— Ты предлагаешь мне нести сундук?

В его голосе звучало даже не раздражение. Искреннее удивление — будто старик предлагал ему нечто нелепое, немыслимое, невозможное.

Да так оно и было.

— Иначе мы его не донесём.

Молодой коротко выдохнул.

Герцог услышал в этом выдохе насмешку — и она обожгла его сильнее любой дерзости.

— Вы донесёте всё, что я прикажу, куда я прикажу и столько, сколько я прикажу.

Камердинер посмотрел на ларец — долгим, тяжёлым взглядом.

— Его можно открыть. Взять часть.

— Там моё золото.

— Потому и говорю...

— Я не спрашивал твоего мнения!!

Голос прозвучал слишком громко — и сорвался в лес, в тишину.

Все трое прислушались.

Из леса никто не ответил.

Вергасу стало ещё жарче. Старик ждал. Молодой тоже. И герцог вдруг почувствовал, что они ждут не распоряжения, а чего-то другого — слов, которых он не собирался говорить и, может быть, сам боялся.

— Когда вернёмся, я велю...

— Кому? — спросил молодой.

Камердинер тронул его за локоть.

Но герцог уже шагнул вперёд.

Удар получился неловким. Ладонь обожгло болью, слуга повернул голову, но не отступил.

Вергас ждал, что он опустится на колени.

Молодой толкнул его в грудь. И только сейчас герцог Вергас заметил, что молодой слуга на голову его выше.

***

Варга больше не интересовало пепелище. Мертвых не вернуть, а смотреть как управляющие читают потери и переводят их в монеты - только распылять себя

Они не придумали эту систему, где разумное существо приравняно к мебели и за него можно заплатить золотом. Да и Варга рабы и рабыни интересовали сейчас как будущие функции нового общества, а не как отдельные личности со своими бедами и историями.

Было понятно одно — за всех этих мужчин и женщин придется заплатить.

Не выйдет просто взять и всех забрать. Через неделю после такого решения новое молодое государство ликанов столкнется с объединенной силой наемников всех мастей. За Варга, Белого Предка и других альфа будет назначена награда золотом в их собственном весе. Ибо ничто так не объединяет разрозненных конкурирующих работорговцев как угроза из деньгам. Но когда сюда переберутся все Великие Стаи и начнут плодиться — будущим щенкам понадобятся новые самки. А их щенкам еще одни. И так далее.

А значит, нужен их бесперебойный приток. И другого способа его обеспечить, нежели работорговля, не было. По крайней мере, прямо сейчас.

***

Вергас лежал на спине, раскинувшись в грязи, как опрокинутая кукла.

Он видел собственную руку — бессильно распластанную, перепачканную, — и некоторое время не мог связать эту руку, эту грязь и это нелепое положение с тем, что всего мгновение назад он стоял перед слугой. Стоял. На ногах. Как подобает герцогу.

— Держи его! — приказал он камердинеру, и голос его сорвался вверх, как испуганная птица.

Старик не двинулся.

Герцог поднял голову — медленно, словно шея налилась свинцом. Молодой стоял над ним. На щеке его наливался багровый след удара, и в этом следе было что-то такое, от чего по спине Вергаса поползло неприятное, липкое предчувствие.

Он хотел позвать капитана.

Имя уже поднялось к горлу — привычное, надёжное, как ключ от всех дверей, всегда означавшее одно: неприятность сейчас перестанет быть его заботой. Умение вовремя переложить тяжёлое на чужие плечи — разве не в этом вся суть власти?

Капитана не было.

Он остался у лестниц. Во дворце, который Вергас велел удерживать как можно дольше. Как можно дольше... Слово вдруг обернулось против него самого, насмешливо растянулось, зазвенело в ушах.

Герцог впервые подумал не о том, как ловко избавился от лишних вопросов, а о руках этого человека. О его мече. О том, как слуги всегда старались слиться со стенами, когда капитан входил в комнату. О том, какая сила пряталась в нём всё это время — сила, которой он, Вергас, так удобно пользовался и которую так легко было оставить за дверью.

Сейчас между ним и молодым слугой не было никого.

— Постой!

Он услышал свой голос — тонкий, сиплый, жалкий — и ему стало страшно и противно одновременно. Уговаривать смерда. Бояться его. До чего он дошёл. Впрочем, ничего, он им ещё покажет! Вот доберутся они до поместья — и этого мальчишку высекут так, что он собственного имени не вспомнит!

Герцог попытался подняться — но его схватили за ворот и вдавили обратно в землю.

— Убери руки!

Он ударил слугу по запястью. Молодой поморщился, хватка чуть ослабла.

Вергас судорожно вдохнул.

— Я заплачу!

Да, сейчас главное — выиграть время! Этой черни всегда нужны только деньги! Он купит их время, купит их покорность — а потом накажет так, что в веках отзовётся! Точно! А сейчас им можно обещать что угодно, что угодно...

— Вы получите награду. Оба. Лошадей. Бумаги... женщин! Да, я дам вам любых женщин!

Молодой слуга молча оглянулся на ларец. На этот короткий, равнодушный взгляд, брошенный через плечо.

И тут Алессио Вергасу, Четвёртому Герцогу, без недели королю Вельта, будущему Великому Императору, впервые за много лет стало по-настоящему страшно.

Он посмотрел на камердинера.

Тот стоял, не шевельнувшись.

— Помоги мне! — крикнул ему герцог.

Старик сел у его головы и схватил его за запястья, прижимая их к земле.

Герцог взглянул ему в лицо.

Он видел это лицо по утрам много лет. Сонное, почтительное, терпеливое. Оно склонялось над застёжками, ждало, пока господин выберет камзол, незаметно морщилось от слишком горячего утюга. Лицо, на котором не было ни одной мысли, которую стоили бы запоминать.

Теперь камердинер смотрел на руки молодого.

Вергас попробовал вырваться.

— Ты...

Плащ натянулся поперёк горла.

Он упёрся каблуками, выгнулся дугой, почувствовал, как под затылком с хрустом переломилась веточка — сухой, короткий звук, будто где-то далеко треснула чья-то судьба.

Ему больше нечего было им предложить. И некому было его защитить. Осознание своей уязвимости пришло к синьору Алессио слишком поздно — и пришло не как мысль, а как холодная земля, в которую его вжимали, как приговор, который уже не обжаловать.

***

Под галереей висел густой, кисловатый запах мокрого полотна — тот самый запах, которым пахнет чужая боль, терпение и бессонная ночь.

Раненые лежали на настилах вповалку, как дрова, только эти дрова дышали, хрипели и иногда тихо ругались сквозь зубы. Возле некоторых стояли жестяные кружки с водой; другие просто смотрели на воду — долго, пристально, не в силах приподнять голову хотя бы на палец. Лекарь сидел на низком табурете, бережно придерживая чужую руку, пока помощник с осторожностью разматывал присохшую повязку — медленно, слой за слоем, словно распускал чью-то чужую, плохо связанную судьбу.

При появлении Варга помощник замер, как пойманный за руку мальчишка.

— Работай, — коротко бросил ликан.

Лекарь даже не взглянул в его сторону. Ни поклона, ни суеты — только руки, занятые делом.

И это Варгу понравилось куда больше, чем подобострастные поклоны управляющих.

Он прошёл вдоль настилов, вглядываясь в лица. Здесь были ожоги, ушибы, разбитые головы, залитые запёкшейся кровью. Несколько человек дышали с трудом, с хрипом и присвистом, хотя снаружи казались почти невредимыми — а это, как известно, самое обманчивое, что бывает на войне.

— Сколько можешь принять ещё?

Лекарь наконец посмотрел на него. Взгляд у него был тяжёлый, как мокрый песок.

— Если из-под крыши достанут живых — принесут сюда.

— Я спросил, сколько.

— Сколько принесут.

Варг остановился. Старик устало потёр переносицу тыльной стороной кисти — жест человека, которому не хватает уже не слов, а рук.

— Людей мало. Полотна мало. Воду греем в одном котле, — произнёс он так, будто перечислял собственные грехи — неспешно, глухо.

Варг подозвал бойца. Распоряжения он отдавал коротко, рубя фразы, как поленья: принести чистое полотно, найти ещё котлы, прислать людей переносить раненых. Проверить, есть ли на рынке другие лекари — и тащить сюда всех, кто умеет держать иглу в руках.

Потом вернулся к управляющим.

Разбор продолжался своим чередом. Писарь дошёл до конца ряда и молча начал новый — перо скрипело, не останавливаясь ни на миг.

Варг потребовал свести погибших, раненых и отсутствующих отдельно — списком, без каши и без красивых отговорок. Сверить записи с теми, кто вышел из ангара, живьём, лицом к лицу. Осмотреть соседние помещения: дым не останавливался там же, где остановили пламя, и это следовало запомнить.

Старший управляющий кивал. Кивал усердно, как кивают, когда очень хотят, чтобы от них поскорее отстали.

— И списки бывших солдат, — напомнил Варг.

— Подготовим.

Варг посмотрел на него — долго, внимательно, — затем на целые крыши города, которые ещё предстояло удержать.

Город требовалось удержать. Людей — накормить. Воинов — сменить у ворот. И всё это нужно было сделать сегодня, теми руками, которые имелись, — а рук, как водится, всегда не хватает.

За спиной снова спросили номер на ошейнике.

Варг не обернулся. Мысли его были уже далеко — там, где к вечеру он будет знать список всех активов бывшего герцога: дворцы, бордели, а наверняка и личный купеческий флот, чтоб ему пусто было. Ему нужно выкупить всех, кто здесь есть. И заложить основы будущих сделок. Купцы живым товаром должны быть заинтересованы в новом порядке — очень, кровно заинтересованы. И тогда ликаны получат надёжных союзников в будущей неизбежной войне за наследство Вергаса.

***

Когда камердинер наконец разжал руки, выпуская герцога, молодой всё ещё судорожно сжимал ворот — пальцы побелели, впившись в ткань так, будто держали последнюю нить, связывавшую его с миром.

— Хватит.

Тот не услышал. Слова упали в пустоту, не задев его.

Старик шагнул ближе и положил ладонь ему на плечо — тяжёлую, тёплую, как само возвращение к реальности.

— Хватит, говорю. Он мёртв.

Молодой разжал пальцы — медленно, с усилием, словно отрывал от себя что-то живое, — и отодвинулся. Сел на землю там, где стоял, и тяжёлое, хриплое дыхание вырвалось из груди, сотрясая всё тело.

Камердинер долго не вставал. Он словно сам ещё не мог поверить в тишину, наступившую после, — и только потом потянулся к поясу покойника, снял кошель, ощупал карманы. Связку ключей нашёл не сразу: пальцы, привыкшие к точности, сейчас будто не слушались, шарили неверно и неторопливо.

Молодой не сводил с него глаз. В этом взгляде не было ни жадности, ни страха — только усталость и что-то похожее на тихую мольбу.

— Не понесу я его больше.

Старик обернулся к ларцу, тяжело, как к давней и ненужной теперь ноше.

— И не нужно.

Он опустился перед замком на колени, и пришлось перебрать несколько ключей, прежде чем в скважину лёг нужный. Один выскользнул, звякнув, упал в листву. Камердинер нашёл его на ощупь — слепо, не глядя, — вытер о колено, будто стирая с него след чужой судьбы, и попробовал следующий.

Крышка открылась.

Мешочки лежали рядами, тяжёлые, аккуратные, почти не сдвинувшиеся за всю долгую дорогу, — и от этого их неподвижного порядка веяло чем-то холодным, ненужным живым людям.

Молодой поднялся. Взял один, развязал шнурок. Золото тускло блеснуло на ладони — не празднично, а сумрачно, как отблеск чужого угасшего света.

Они долго смотрели молча. Слова были не нужны — и в этом молчании было больше горя и понимания, чем в любых речах.

Потом камердинер снял плащ.

— В карманы. Поровну с двух сторон.

Молодой набрал сразу несколько мешочков, спрятал за пазуху, затянул пояс — и сделал шаг. Монеты тяжело ударили по животу, дёрнули вниз, отозвались глухой болью.

Он остановился.

Старик ничего не сказал. Только смотрел. Без осуждения, без ожидания.

Молодой вернулся. Положил часть обратно — неохотно, но с облегчением. Переложил оставшееся, уравновесил. Присел, поднялся снова, осторожно проверяя, сможет ли идти.

Камердинер тоже вернул один мешочек.

В ларце оставалось гораздо больше, чем они взяли, — и эта тяжесть, оставленная в покое, почему-то давила сильнее той, что была при них.

— Спрячем? — спросил молодой.

Старик оглядел лес. Всюду стояли одинаковые стволы — молчаливые, безучастные, будто лес и сам сбился с пути. Они давно уже заблудились, пока шли по дороге, которую герцог будто бы помнил.

— Если кто найдёт, пусть забирает.

Он закрыл крышку — тихо, почти бережно, словно ставил последнюю точку.

— Его Светлости всё это больше ни к чему.

Из кошеля он вынул кольцо с крупным камнем, подержал на ладони, будто взвешивая не камень, а память. Молодой покачал головой — коротко, твёрдо.

Камердинер положил кольцо обратно к герцогу, под край плаща. Потом поднялся, осторожно разгибая больную ногу, опираясь на что-то внутри себя, а не на землю.

Над деревьями светлело. Теперь можно было хотя бы различить склон и выбрать путь без густого подлеска — хотя бы это.

Они обошли тело. Молодой ушёл первым. Камердинер задержался, прислушиваясь, не звенят ли монеты при ходьбе, подтянул пояс — и последовал за ним.

У поваленного дерева они остановились передохнуть.

Никто больше не велел им поднять ларец.

117   31  

Ликаны, моестрофилия