Автор – metropolinational. Опубликовано на reamstories.com

От переводчика, т.е. от меня.

Снова старался побыстрее перевести эту главу. По этому если увидите в тексте какие-то ляпы, не стесняйтесь, пишите. Оперативно исправлю.

Если кому-то не понравятся сгенерированные мною изображения для этой главы - предлагайте свой вариант.))

Постарался адаптировать текст перевода под русскоязычного читателя, по этому он получился более литературным.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 11. Лошадка

«Прежде всего — человек; то есть тот, кто не признаёт ничего выше способности свободно выбирать». — Эпиктет, «Беседы», II.10.

Раздел 1. Очертания происходящего.

Через несколько месяцев после распродажи во дворе семья вошла в странный, напряжённый, но вполне рабочий распорядок, сосредоточенный вокруг детей и жёсткой, незыблемой вежливости Марка. Ничто его не нарушало. Ничто его не расшатывало.

Ну, за исключением Эллисон. Однажды Эллисон всё-таки его расшатала.

Не сам распорядок. Она никогда бы этого не сделала. Эллисон была осторожна даже с одной только мыслью о детях, осторожна с разводом, осторожна с фермой и трейлером и тысячей невидимых растяжек, натянутых Марком по всей его новой жизни.

Но Марка Эллисон встряхнула до костей. Вернее, обнаружила, насколько сильно его расшатало изнутри под толстой философской бронёй стоического достоинства.

Это произошло в воскресенье вечером после того, как дети вернулись к Анне. Марк приехал в квартиру Эллисон с намерением вернуть книгу, побыть двадцать минут и уйти, прежде чем воздух между ними станет опасным.

(Примечание перевеодчика: в оригинале “leave before the air could become dangerous” буквально “уйти до того, как воздух станет опасным”. Это образное описание момента, когда между людьми возникает сексуальное напряжение, эмоциональная напряжённость или опасность перейти границу.)

Марк остался на два часа.

Они ели еду на вынос прямо из контейнеров на диване. Эллисон жаловалась на предложение по проекту художественной инсталляции, Марк починил протекающий кран, потому что, похоже, больше не мог войти в дом, не превратившись в его хозяйственно-техническую службу, а потом каким-то образом телевизор оказался выключен, посуда всё ещё стояла на журнальном столике, а Эллисон сидела достаточно близко, чтобы он мог почувствовать запах её шампуня.

— Марк, — сказала Эллисон.

Марк посмотрел на неё. то было ошибкой, потому что едва он повернулся к ней, как она его поцеловала. Она дала ему время понять, что сейчас произойдёт, и возможность отстраниться — одну, совершенно ясную.

Марк не воспользовался им.

Несколько секунд всё в нём откликалось на этот поцелуй. Его рука легла ей на талию. Её рука скользнула вверх по его шее. Поцелуй стал глубже — ровно настолько, чтобы слова потеряли смысл. А потом Марк резко остановился, и Эллисон тут же отстранилась.

— Прости.

— Нет, — сказал Марк, тяжело дыша. — Не извиняйся.

— Ты остановился.

— Я знаю.

Эллисон вгляделась в его лицо.

— Люк, — сказал он.

Лицо Эллисон изменилось. Не от гнева. Просто от скепсиса.

— Не делай так. Ты знаешь о Люке уже несколько месяцев. Не используй имя другого мужчины как ширму, за которой можно спрятаться. Я знаю, что я тебе нравлюсь, ты знаешь, что ты мне нравишься, и всё это время ты продолжала приходить ко мне. Что происходит?

Марк едва не улыбнулся. — Эллисон.

— Нет. Я не прошу тебя делать что-нибудь безрассудное. Я не прошу тебя переезжать ко мне, делать мне предложение или превращаться в эмоциональное украшение.

— Хорошо.

— Но дело не только в Люке.

Марк отвёл взгляд.

— Расскажи.

— Не могу.

— Можешь.

— Нет. Я имею в виду, я не могу так.

— Из-за Люка?

Марк закрыл глаза. Из-за Анны.

Из-за пяти мужчин и трёх лет и одной ночи, которая расколола мир надвое. Из-за всех фраз, которые Анна не собиралась превращать в оружие, пока они не вошли в него именно так. Из-за всех подробностей, о которых он никогда не спрашивал и которые всё равно каким-то образом знал. Из-за старых шуток, старых комнат, безмолвной арифметики сравнений.

Из-за этого ужасного маленького слова, которое поселилось внутри него и начало брать с него арендную плату. “Маленький.”

Марк открыл глаза. Теперь Эллисон смотрела на него, и в её лице больше не осталось ни тени флирта.

— Что такое?

Марк покачал головой.

— Марк.

Голос у него прозвучал ровно. — Я боюсь, что разочарую тебя.

Эллисон моргнула. Поначалу смысл этой фразы словно не дошёл до неё. А потом дошёл.

— Разочаруешь... чем?

Марк резко встал и подошёл к окну. — Неважно.

— Нет. Даже не думай. Ты не можешь бросить такую фразу и потом стоять у окна, изображая загадочность.

Марк коротко, невесело рассмеялся. Эллисон тоже встала, но не подошла ближе.

— Это из-за Анны?

Марк ничего не ответил.

— Ох, Марк.

— Не надо.

Это прозвучало резче, чем он хотел. Марк прижал ладонь к оконной раме.

— Я знаю, чего она хотела, — сказал он.

Лицо Эллисон напряглось.

— Нет, не знаешь, — сказала Эллисон. — Ты понятия не имеешь, чего хотела Анна, Марк. Почти социопатический уровень сексуальной зависимости — и, скорее всего, она сама не знает, чего хочет.

— Я знаю достаточно.

Тогда Марк повернулся. Злость в нём была тихой и унизительной.

— Я знаю, что для неё меня было недостаточно.

Лицо Эллисон изменилось.

— Ты берёшь проблемы Анны и превращаешь их в меру собственной значимости.

Марк сжал челюсти. — Очень изящно сказано.

— И это правда.

— Она хотела того, чего я не мог ей дать.

— Да, — сказала Эллисон. — Возможно. В одном глупом, буквальном и разрушительном смысле — возможно, это правда.

Марк вздрогнул. Эллисон не позволила ему отвернуться.

— Но это не значит, что с тобой что-то не так. Это не значит, что ты её разочаровал. И уж точно это не означает, что твоё тело каким-то образом подвело тебя.

— Похоже на окончательный приговор.

— Я знаю.

— Нет, Эллисон, — сказал Марк. — Не знаешь. Не по-настоящему.

Это остановило её. Марк ненавидел себя за то, что сказал это. Ненавидел то маленькое удовлетворение, которое почувствовал, наконец найдя в своей боли место, куда она не могла войти.

Эллисон просто приняла этот удар.

— Ты прав, — сказала она. — Не знаю.

От этого стало ещё хуже.

— Я хочу тебе верить, — сказал Марк. — Правда. Я знаю, что ты не Анна. Я знаю, что желание — странная вещь, что люди хотят того, чего хотят, и это не всегда означает то, что думает раненый человек. Но когда твоя жена ищет вне брака то, без чего, по её словам, не может жить, и это «что-то» связано с телами, которые не твои, очень трудно не услышать приговор.

Глаза Эллисон наполнились слезами. Марк пожалел, что это произошло.

— Я не хочу быть ещё одним человеком, которого тебе приходится успокаивать, — сказал он.

— Ты не такой.

— Да. — Голос у Марка чуть не сорвался. — Именно это я и пытаюсь тебе сказать. Я бы ждал, когда изменится выражение твоего лица. Когда твоя доброта превратится в обязанность. Когда ты решишь, что я милый, или хороший, или безопасный, или трагичный — или какое-нибудь ещё слово, которое женщины используют, когда имеют в виду «недостаточно», но не хотят этого произносить.

Эллисон замерла. Эти слова причинили ей боль. Марк это видел.

— Я был бы с тобой в постели, — сказал он теперь почти шёпотом, — а часть меня вообще не была бы с тобой. Она всё ещё была бы в моём браке, проигрывая спор, которого Анна уже даже не ведёт.

Эллисон сердито вытерла щёку. — Я её ненавижу.

— Нет, не ненавидишь.

— Сейчас — ненавижу.

Марк опустил взгляд. — Я тоже иногда.

Это заставило их обоих замолчать. Эллисон подошла ближе, но по-прежнему не прикоснулась к нему.

— Я не знаю, как с этим помочь, — сказала она.

Эта честность была беспощадной. Марк кивнул.

— Я тоже.

— Я могу сказать тебе, что хочу тебя.

— Я знаю.

— Я могу сказать тебе, что не оцениваю тебя.

— Я знаю.

— Я могу сказать тебе, что всё, за чем гналась Анна, говорит скорее о той пустоте внутри неё, чем о твоей физической форме.

Губы Марка искривились. — Хорошая фраза.

— И бесполезная?

— Сегодня, — сказал он. — В основном.

Эллисон закрыла глаза. Какое-то время они стояли рядом, разделённые страшной правдой: дело было не в том, что он её не хотел, а в том, что само желание её стало ещё одним местом, где Анна всё ещё могла причинить ему боль.

— Прости, — сказал Марк.

Эллисон коротко рассмеялась сквозь слёзы.

— Боже, Марк. Перестань извиняться за то, что истекаешь кровью перед человеком, который нашёл тебя с ножевым ранением.

Марк снова едва не улыбнулся. Эллисон сделала ещё шаг к нему. Он не отступил.

— Марк, я хочу тебя.

— Дело не в этом.

— Отчасти в этом.

— Нет. — Голос у Марка сорвался, и это тоже его разозлило. — Не в этом. То, что ты хочешь меня до того, как узнаешь меня, не то же самое, что хотеть меня после.

Эллисон медленно кивнула. Некоторое время они стояли так, достаточно близко, чтобы случайно причинить друг другу боль. Потом Эллисон снова села на диван. Не сердитая. Побеждённая. Марк остался у окна.

Через некоторое время Эллисон сказала:

— Ты всё равно можешь остаться. На диване или на кровати. Обещаю, я не стану настаивать ни на одном из вариантов.

Марк покачал головой. — Мне пора.

— Конечно, тебе пора, — сказала Эллисон.

Фраза прозвучала горше, чем она хотела. Марк принял это.

— Прости.

— Я знаю.

— Не говори это таким тоном.

Эллисон рассмеялась сквозь слёзы. — И кто теперь ненавидит эту фразу?

Потом Марк поднял книгу, которую пришёл вернуть, вспомнил, что она принадлежит Эллисон, снова положил её и ушёл, не унося с собой ничего.

Эллисон не проводила его до двери.

Снаружи Марк несколько минут сидел в грузовике, прежде чем завести двигатель, стыдясь того, что уходит, и ещё сильнее — облегчения, которое почувствовал, оставшись один.

К тому времени, как он добрался до трейлера, Анна прислала ему фотографию Ноя, спящего, всё ещё в одном сапоге.

Марк смотрел на неё в голубоватом свете кабины. Потом сохранил фотографию.

Раздел 2. Всё в порядке.

Тем временем в жизни Анны всё было в порядке. В каком-то смысле именно это было для неё самым ужасным. Ничего не разваливалось.

Легче было бы, если бы разваливалось. Если бы протекала крыша, на текущем счёте не хватало денег, а дети возвращались от Марка из его убогого, кишащего пауками трейлера и умоляли больше никогда туда не ездить. Если бы она могла указать на какое-нибудь внешнее крушение и сказать: «Вот. Это ты сделал. Вот что стоила нам твоя гордость».

Но никакой катастрофы не было.

Благодаря почти самоубийственному рабочему графику Марка у неё по-прежнему оставался тот же дом. Та же кухня. То же клёновое дерево во дворе перед домом. Тот же коридор, где фотографии детей из школьных лет год за годом выстраивались в ряд в ярких, неровных рамках. Примерно тот же бюджет на продукты. Да, меньше свободы в расходах. Меньше запаса. Больше купонов, больше экономии, больше внимания к ценам на бензин и продлению подписок. Но по сравнению с катастрофой, о которой все предупреждали её, говоря о разводе, Анна по-прежнему жила вполне неплохо.

Лучше, чем у Марка, конечно. Намного лучше. Вся финансовая идиллия жизни Анны строилась на том, что он жил в довольно крайней нищете. Она и это знала.

Это знание стало одним из тех маленьких камней, которые она носила в груди.

У Анны был дом. Район. Школьный округ. Знакомый продуктовый магазин. Внедорожник. Залитый солнцем кухонный стол. Ванна с хорошим напором воды. Центральный кондиционер. Шкафы. Стиральная машина, которую не нужно было запускать отвёрткой.

У Марка был трейлер из двух секций на краю фермы, плохо работающий кондиционер, вода с металлическим привкусом и грузовик, который звучал так, будто выплёвывал гравий.

И всё же каким-то образом детям нравилось ездить к нему. Это было первым предательством, в котором Анна не могла винить его. Через одну пятницу Марк забирал их из школы и вёз прямо на ферму. Договорённость, которой предшествовали недели споров и переписки по электронной почте.

Анна хотела сама отвозить их.

Она говорила себе, что делает это ради детей. И отчасти так и было. Ей хотелось видеть, куда они едут, помочь донести сумки, поцеловать их на прощание, убедиться, что у Эммы правильная мягкая игрушка, у Ноя — лекарство от аллергии, а Марк не забыл сапоги. Ей хотелось, чтобы эта передача детей ощущалась как семья или хотя бы как цивилизованный распад.

Марк сказал «нет». Он хотел, чтобы детей передавали без лишних сцен.

Он хотел забирать их прямо из школы в пятницу после обеда и возвращать туда же, в школу, в понедельник утром. Не в объятия Анны, а прямо на утреннюю линейку. Женщины в школьной администрации, конечно же, были более чем любезны с ним и согласились хранить для них две небольшие сумки с вещами на выходные. Если бы с такой просьбой обратилась Анна, она почти не сомневалась, что нашлось бы какое-нибудь правило, запрещающее это. Вместо этого, когда в понедельник днём она забирала детей вместе с сумками, ей рассказывали, какой её бывший муж милый, добрый и вежливый.

Никаких сцен на подъездной дорожке. Никакого стояния в коридоре друг у друга над душой. Никаких детей, стоящих между двумя взрослыми с рюкзаками за плечами.

Анна боролась за то, чтобы дети оставались у неё в воскресенье вечером, и проиграла.

Не юридически. Она проиграла потому, что дети, по-своему искренне, начали просить: «Ещё одну ночь с папой», — и Анна обнаружила, что радость собственных детей стала свидетельством против её желания.

Три полноценные ночи через выходные. “Пожалуйста, мамочка.” Что она могла поделать?

Так что Анне пришлось привыкнуть к тому, что с утра пятницы до обеда понедельника она их не видит, а когда забирает детей из школы, от их волос слегка пахнет сеном, дымом, грязью, лошадью или чем-то ещё фермерским, чему она никак не могла подобрать точного названия.

Поначалу эти выходные ощущались как ампутация. Она бродила по дому как призрак. Смотрела телевизор, который её совершенно не интересовал, наливала вино, которое не допивала, складывала бельё, которое вовсе не нужно было складывать. Она открывала двери детских комнат и стояла внутри пустых комнат, злясь на Марка за то, что его нет рядом, и злясь на себя за то, что осталась одна.

Потом постепенно выходные стали свободным временем, а свободное время превратилось в искушение.

Тогда в её жизни появился Билл. Первый мужчина, которого она впустила в свой дом после развода. Первый мужчина, который проснулся на той стороне кровати, где раньше спал Марк. Первый мужчина, который принял душ в их ванной.

До Билла, конечно, были интрижки. Большинство из них ограничивались одной ночью, но некоторые длились немного дольше. Однако все они изначально были отношениями без продолжения. Лишь в паре случаев дело дошло даже до дома мужчины или, точнее, до его квартиры. Обычно это были гостиничные номера и мотели, но в нескольких постыдных случаях дело происходило в припаркованных машинах, а однажды даже в переулке за клубом. Анна до сих пор не могла думать об этом, не краснея от смущения и... ну, ещё от чего-то. Она отказывалась называть это возбуждением. Это было отвращение, с каким-то болезненно приятным привкусом ненависти к себе.

После фиаско с Эваном, который в тот роковой пятничный вечер на первом же свидании настолько вскружил ей голову, что нанёс её браку огромный ущерб, а потом тут же исчез, Анна решила быть осторожнее со своим сердцем. Не только ради себя, но и ради Марка. Она не могла позволить романтике прокрасться в её жизнь. Это была огромная ошибка, и отчасти Анна винила неспособность контролировать свои эмоции в ту пятницу в том, что Марк решил отказаться от их брака.

Поэтому всех мужчин после Эвана, и тех, с кем она тайно встречалась в течение пяти месяцев, пока Марк жил в доме, и тех, с кем отношения были уже менее тайными после его переезда, Анна держала на расстоянии вытянутой руки. Не настолько стерильно, как прежде, когда список её правил занимал две страницы, но достаточно далеко, чтобы не позволять себе ничего чувствовать.

После развода Анна сначала вообще решила отказаться от мужчин. Она подумывала обратиться за помощью. Анна воспользовалась некоторыми вариантами, которые они с Клэр нашли в ходе своих поисков.

А потом появился Билл. А потом Билл исчез.

Ничего драматичного или даже примечательного, как в случае с Эваном, не произошло. Исчезновение Эвана действительно причинило ей боль на несколько дней, потому что на каком-то уровне ей казалось, что она променяла Марка на Эвана. Билл просто постепенно растворился. Сообщения приходили всё реже, планы становились всё расплывчатее, извинения звучали всё чаще. Он был «завален работой». Он был «в каком-то странном состоянии». Он был «не создан для таких отношений». К тому времени, когда Анна поняла, что Билл ушёл, он уже превратился в туман из вполне правдоподобных отговорок.

Это снова разбило Анне сердце. Ну, в некотором роде.

Вот это и было самым унизительным. Все выходные Анна думала, что совершенно разбита. Она плакала. Перечитывала старые сообщения. Представляла Билла с другими женщинами и чувствовала тошноту. А потом, в следующее субботнее утро, пока варила кофе в тихой кухне, поняла, что на самом деле не скучает по Биллу. Анна просто скучала по ощущению, что она кому-то нужна. Билл был для неё не столько человеком, сколько комнатой, внутри которой она ненадолго чувствовала себя красивой. Она думала, что, если бы Эван значил для неё достаточно много, чтобы она вообще могла многое о нём помнить, то чувствовала бы то же самое.

После Билла был Рой.

У Роя были широкие плечи, смех, похожий на рёв мотоцикла, и эмоциональная надёжность прогноза погоды десятилетней давности. Три выходных с ним были весёлыми, а потом Рой стал до такой степени нуждаться в ней, что это начало её отталкивать. И Анне было стыдно, потому что когда-то, когда подобная потребность исходила от Марка, она принимала её за преданность, а сам Марк никогда не вызывал у неё отвращения.

Потом Альфонсо.

Альфонсо был красив, тщеславен и постоянно оказывался без работы, называя это «консалтингом». Он называл Анну красавицей и ненадолго заставлял её чувствовать, будто её тело больше не стало предметом тайных подсчётов. Альфонсо также занял у неё двести долларов и вернул восемьдесят.

Теперь Итан.

Итан был на шесть лет моложе, у него был один приличный пиджак, и писал он Анне в основном после девяти. Пахло от него дорого, а жил он дёшево. Итан точно знал, когда к ней прикоснуться, и точно знал, как мало потом спрашивать о её жизни. Он не был недобрым, просто, если посмотреть ему в глаза, казалось, что мыслями его там нет.

Никто из них не был злодеем. Злодеи дали бы ей возможность направить свой гнев куда-то, где всё было бы ясно. Это были просто мужчины, которые хорошо чувствовали себя в постели и плохо умели относиться к женщине с почтением.

А Анна с каждым месяцем всё меньше чувствовала разницу между одним и другим.

Фраза, которую она сказала Клэр, должна была быть шуткой.

Горькой шуткой. Шуткой под вино. Шуткой разведённой женщины.

“Жизнь после развода — это одиннадцать ночей подряд плакать до тех пор, пока не уснёшь, потом три ночи трахаться до тех пор, пока не уснёшь, а потом начинать всё сначала”.

Клэр вежливо рассмеялась, а потом перестала, когда Анна не засмеялась вместе с ней. Именно тогда Анна поняла: Клэр смеялась только потому, что решила, будто Анна пошутила. С тех пор эта фраза не давала Анне покоя, потому что была слишком правдивой. Не буквально каждый раз. Не всегда одиннадцать и три. Но достаточно правдивой, чтобы звучать как диагноз.

И уж точно это не были три ночи потрясающего секса. Иногда Анна засыпала потому, что притворялась спящей, лишь бы ночь поскорее закончилась. Иногда сон приходил просто от скуки. Иногда она занималась сексом, а потом плакала в душе.

И ни один из них не был так хорош, каким Марк стал примерно после десяти раз близости с ним. Это был ещё один удар по лицу. Возможно, даже самый сильный, хотя она не была настолько меркантильной, чтобы признаться себе в этом, когда из-за всего этого жизнь её детей перевернулась с ног на голову.

Но особенно неприятно было осознать, что вся эта история оказалась одним огромным недоразумением, связанным с её собственной сексуальной реакцией. Оказалось, что поначалу любой новый роман возбуждал Анну, а потом мужчины постепенно становились всё менее привлекательными и всё более невыносимо раздражающими. Самое нелепое заключалось в том, что те, у кого были члены побольше, почему-то начинали раздражать Анну в разы быстрее.

Теперь у них с Клэр появилась новая шутка: все отношения у Анны проходят три стадии — “просто трахни меня”, “просто заткнись и трахни меня” и “просто заткнись нахуй”. Итан находился на второй стадии, но Анна уже чувствовала, что эта стадия подходит к концу.

И весь этот секс без близости постепенно оставлял внутри неё какую-то пустоту.

Близость была совсем другим.

Близость — это общая история. Близость знала, как Анна в соседней комнате старается не заплакать. Помнила, какие истории придавали Эмме смелости и какие песни убаюкивали Ноя. В темноте тянулась к Анне ещё до того, как кто-нибудь из них полностью просыпался. Не любила, когда её фотографировали, но всё равно сохраняла фотографию.

Близость — это был Марк.

И весь этот секс без обязательств, который теперь был ей так легко доступен, без Марка в её жизни казался ей гнилым и даже ядовитым.

А Марка Анна теперь почти не видела. Вот это в конце концов и сломило её. Не одно лишь одиночество. Не стыд. Даже не мужчины. Отсутствие Марка как зримого факта в этом мире.

Система передачи детей через школу работала идеально, а значит, была пыткой. Марк забирал детей в пятницу после обеда, пока Анна была на работе. Возвращал их в понедельник до начала занятий. Всё общение происходило по сообщениям и через общий календарь. Алименты поступали. О визитах к врачам они сообщали друг другу. Папки с домашними заданиями переходили из рук в руки. Жизнь функционировала.

Марк был деловит, ответственен и неизменно вежлив. Но его больше не было рядом.

Иногда по пятницам после обеда Анна проезжала мимо школы, хотя ей там совершенно нечего было делать.

Она говорила себе, что проверяет дорожную обстановку. Или рассчитывает время. Или хочет убедиться, что дети спокойно переходят от одного родителя к другому. Но правда была куда непригляднее и куда проще.

Анна хотела увидеть Марка.

Она, как последняя идиотка, парковалась через квартал и наблюдала, как его грузовик с грохотом подъезжает к месту, где родители забирали детей, как Эмма бежит к нему, подпрыгивая рюкзаком на спине, как Ной пытается забраться внутрь, ещё до того, как Марк успевает открыть дверь. Анна смотрела, как Марк приседает, чтобы расслышать, что там такого срочного Эмма хочет ему сказать. Смотрела, как он забирает рюкзак Ноя и притворяется, будто тот настолько тяжёлый, что вот-вот его сломает. Смотрела, как дети оживают.

А потом уезжала, плача, пока никто её не заметил.

Анна сделала так пять раз. Может, семь. Десять, если считать те случаи, когда она просто проезжала мимо. Она их считала.

В последний раз Анна так сильно плакала на парковке у супермаркета, что какая-то женщина постучала в окно и спросила, всё ли с ней в порядке.

— Я в порядке, — сказала Анна.

Потому что в этом и заключался настоящий ужас. Она была в порядке. Её жизнь была в порядке. И всё это болело, как больной зуб.

Постоянно. Настойчиво. Недостаточно сильно, чтобы ехать в отделение неотложной помощи, но и недостаточно слабо, чтобы это можно было игнорировать. Боль была всегда. Даже за рабочими письмами. Даже за вечерними хлопотами. Даже под прикосновениями Итана. Даже за ужинами с Клэр. Даже за рассказами детей о ферме. Даже в каждом обычном часе.

Отсутствие семьи болело, как язва. Она была незаметна, пока что-нибудь не задевало её. А потом всё превращалось в кислоту.

Раздел 3. Лошадка.

В пятницу перед Днём труда Анна сделала кое-что по-детски. Она забыла Лошадку. На самом деле не забыла.

Лошадка была мягкой игрушечной лошадью Эммы — серой, с белой проточиной и одним загнутым ухом, которое таковым стало от слишком сильной любви и слишком частых стирок. Эмма страстно любила Лошадку с того дня в парке, когда впервые прикоснулась к настоящей лошади. Игрушка стала для неё священной. Возможно, уже не такой священной, какой была в шесть лет, но всё ещё необходимой для сна у Марка. Эмме теперь было семь, и она всё настойчивее заявляла, что она «уже не маленькая», одновременно втайне требуя Лошадку при каждом переезде с ночёвкой.

Анна тщательно собрала детям сумки.

Пижама Ноя. Пижама Эммы. Носки. Лекарство от аллергии. Папки с домашними заданиями. Книга Ноя про трактор. Фиолетовая толстовка Эммы. Маленькая сумочка с резинками для волос. Купальники.

Лошадка осталась на кровати Эммы. Анна посмотрела на неё, взяла в руки и некоторое время подержала. Потом положила обратно на подушку.

Сердце у Анны забилось быстрее. Это было глупо. Манипулятивно. Именно за такую мелкую бытовую подлость она сама презрительно осудила бы другую женщину. Она закрыла сумку на ночь без Лошадки.

В 19:46 вечера Марк написал.

Марк: Лошадка не приехала.

Анна посмотрела на сообщение. Вот она. Возможность. Она слишком быстро ответила.

Анна: О нет. Я могу её привезти.

Появились три точки. Снова появились.

Марк: Эмма сегодня справится.

У Анны что-то сжалось в груди.

Анна: Ты уверен? Она без неё не может заснуть.

Марк: Торгуется, но жить можно.

“Торгуется”. Анна представила серьёзное лицо Эммы. Терпеливое лицо Марка. Трейлер, который она никогда не видела. Двухъярусные кровати, которых на самом деле не было. Теперь, когда её план сработал, отсутствие Лошадки вдруг показалось Анне ещё более подлым.

Анна: Я уже приготовила ужин. Могу привезти и то и другое. Ненадолго останусь.

Ложь. Ещё одна.

Ужин Анна действительно приготовила. Это было правдой. Курица с лимоном и чесноком, запечённый картофель, стручковая фасоль с миндалём и брауни, о которых Марк когда-то утверждал, что ему всё равно, а потом съедал по три штуки после того, как дети ложились спать. Она приготовила слишком много, потому что готовила с определённой целью, прежде чем признаться себе, в чём эта цель.

Марк не отвечал почти пять минут. Всё это время Анна представляла, как он спорит с детьми. А потом...

Марк: Ладно.

Одно слово. Ей следовало бы испытывать стыд из-за того, насколько легко ей стало.

Дорога до фермы заняла сорок одну минуту. Анна никогда там не была. Ни разу.

Названия дорог она знала из документов по опеке и школьных анкет на случай чрезвычайных ситуаций, но под колёсами расстояние ощущалось совсем иначе. Пригороды постепенно редели. Уличные фонари исчезли. Дороги становились уже и вились между полями, разбитыми тёмными островками деревьев. Дома стояли всё дальше друг от друга, отодвинутые от дороги за заборами и гравийными подъездными дорожками. Небо там казалось больше, и это её раздражало. Природа не имела права быть такой атмосферной в такой момент.

Навигатор повёл её по длинной гравийной дороге. У первой металлической решётки на въезде она почти остановилась.

— Серьёзно? — прошептала Анна.

Её маленький компактный внедорожник с металлическим грохотом перевалил через перекладину, и Анна поморщилась.

Она проехала мимо сарая, вдоль ряда ограждений, мимо тёмного пастбища и наконец увидела трейлер.

Трейлер стоял в дальнем конце участка, под двумя наклонившимися деревьями, а перед ним была веранда, которую Марк явно построил сам из использованных досок. Не красивая веранда. Добротная веранда. Квадратная, крепкая, без украшений. У ступенек стояла пара детских сапог. Рядом, на перилах, были аккуратно разложены рабочие перчатки поменьше: розовые для Эммы, синие для Ноя.

Эти перчатки выглядели новыми. Всё остальное — нет.

Анна припарковалась и некоторое время сидела, положив обе руки на руль.

Трейлер оказался хуже, чем она представляла.

Не грязным. Не небезопасным. Марк никогда не позволил бы, чтобы он был небезопасным. Но бедным. Несомненно бедным. В двух местах обшивка снизу была залатана. В одном из окон стоял кондиционер, подпертый обрезками дерева. Свет на веранде привлекал мотыльков, которые лихорадочно кружили вокруг него. Из-под ступенек тянулся садовый шланг. Рядом с дверью в молочных ящиках были сложены инструменты. В москитной сетке была прореха, заклеенная серебристым скотчем.

Вот где её дети проводили каждые вторые выходные. Вот где жил Марк. Из-за неё.

Анна ненавидела эту мысль. А потом тут же возненавидела себя за то, что ненавидит её, потому что эта мысль была правдой.

Прежде чем она успела выйти из машины, входная дверь открылась.

Эмма выскочила на веранду. — Мамочка!

Анна вышла из машины, держа в одной руке Лошадку, а в другой — контейнер с запеканкой.

Эмма сбежала по ступенькам и сначала обняла Лошадку, а потом Анну.

— Спасибо. Папа сказал, что я должна быть стойкой.

Анна подняла глаза. Марк стоял в дверях. Она не видела его три месяца. Не вблизи. Уже не как жена.

На нём были выцветшие рабочие брюки, серая рубашка с небольшой прорехой у воротника и носки. Волосы были влажными — от пота или после душа, она не могла понять. Он выглядел худее, чем в последний раз, когда она видела его по-настоящему. Не просто стройнее. Худым. Черты его лица стали слишком резкими. Под глазами залегли тени, а на висках появилась новая седина — ещё не придававшая ему солидности, просто преждевременная и несправедливая.

Что-то внутри неё болезненно дёрнулось.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Ной попытался забрать у неё контейнер с запеканкой.

— Это еда?

— Да.

— Вообще-то я могу сам понести.

— Нет, не можешь, — сказал Марк.

— Я сильный.

— Ты без рубашки и весь липкий.

— Сильные люди бывают липкими.

— Это научно не доказано.

Эмма прижала Лошадку к себе. — Ты принесла брауни?

(Примечание переводчика: Брауни — это американское шоколадное пирожное, обычно плотное, влажное внутри, что-то между пирогом и печеньем.)

Анна невольно улыбнулась. — Может быть.

Эмма ахнула так, словно Анна принесла лекарство в деревню, поражённую чумой.

Марк отступил от двери. — Можешь войти.

В трейлере стояла духота. И сквозь неё пробивался другой запах, который Анна уже успела связать с детьми, когда они возвращались домой после времени, проведённого у Марка: сено, пыль, корм для животных, запах работы на свежем воздухе, принесённый в дом на одежде и сапогах.

Гостиная была маленькой. Диван с потёртыми подлокотниками. Низкий журнальный столик, заваленный детскими игрушками. Дешёвый книжный шкаф, заставленный книгами, игрушечными тракторами, несколькими фотографиями в рамках и банкой с карандашами. На кухне был линолеум, шкафы слишком светлые и слишком старые, столешницы чистые, но со сколами. Кондиционер в окне гремел с куда большей решимостью, чем эффективностью.

Стол уже был накрыт. Очевидно, Ной постарался. Вилки лежали не с той стороны, салфетки были сложены в странные формы, тарелки стояли где попало.

— Я помог, — объявил он.

Анна посмотрела на Марка. — Помог.

— Я хотел положить ножи, но папа их забрал.

— По определённым причинам.

Эмма сбросила туфли и без всякого предупреждения завизжала: — Паук!

Анна вздрогнула. Прежде чем она успела что-либо сделать, Эмма схватила одну туфлю и с размаху ударила ею по плинтусу. Один раз. Метко. Потом заглянула вниз.

— Готово.

Анна дёрнулась. Эмма отнесла туфлю к мусорному ведру, смахнула паука бумажным полотенцем, вымыла руки и вернулась к столу.

Никаких обсуждений. Никакого страха. Никаких слёз. Никаких заявлений о том, что дом кишит пауками. Анна посмотрела на дочь так, словно встретила незнакомку.

Марк заметил. — Она привыкла.

Эмма пожала плечами.

— Пауки — просто маленькие монстры. Их либо убиваешь, либо выносишь на улицу? в зависимости от размера и настроения.

Ной кивнул. — Вообще-то, некоторые из них мои друзья.

— Только не в моей комнате, — сказала Эмма.

— Это справедливо, — сказал Марк.

Анна стояла с контейнером с запеканкой в руках и чувствовала себя нелепо нарядной в джинсах, сандалиях и блузке, которую трижды переодевала перед тем, как уйти из дома. Дети перемещались по трейлеру так, словно были здесь хозяевами. Ной достал стаканы из шкафа. Эмма положила Лошадку на диван, а потом без спроса открыла ящик с кухонными принадлежностями. Дети знали, где что лежит. Они чувствовали себя здесь как дома.

Анна думала об этом месте как о ссылке Марка. Для детей это место стало папиным домом. От этого осознания у Анны что-то болезненно сжалось внутри.

Марк забрал у неё еду. — Спасибо.

— Там курица.

— Я вижу.

— И картошка. Стручковая фасоль. Брауни.

Ной прошептал: — Брауни.

Марк посмотрел на него. — Сначала еда.

— Брауни — это еда.

— Не та еда, с которой начинают.

— Может быть, та.

— Обсуди это с Конгрессом.

Анна наблюдала, как Марк уверенно и привычно перемещается по кухне. Он разогрел курицу в крошечной духовке, отослал Ноя от открытого ящика, напомнил Эмме ещё раз вымыть руки, потому что после убийства паука нужно мыло.

Он устал. Боже, как же он устал.

Это было заметно в каждом движении. Не той неловкой усталостью, когда всё валится из рук. Хуже. Усталостью человека, который продолжает делать всё как надо. Человека, настолько привыкшего к истощению, что оно стало частью его осанки.

Одежда на Марке износилась до нитки. На рубашке была прореха. Рабочие брюки выцвели на коленях. Носки были разными. Ремень выглядел старше Ноя.

Детские сапоги у двери когда-то были новыми. Как и их перчатки. Всё остальное было в дырах.

Ужин был лучшим, что Марк ел за последние несколько недель. Может, месяцев.

Анна могла это понять, хотя он старался не показывать. Он съел один кусок, остановился, а потом продолжил есть с прежней скоростью, словно даже удовольствие подчинялось дисциплине.

Ной ни о какой сдержанности и не думал.

— Это лучше, чем лапша быстрого приготовления.

— Высокая похвала, — сказал Марк.

— Хотя вообще-то лапша тоже хорошая.

— Верно.

Эмма, недовольно съев три стручка фасоли, сосредоточилась на курице.

— Мамочка готовит её с лимоном, когда старается хорошо готовить.

Слова были достаточно правдивыми, но Анна всё равно покраснела.

Двадцать минут они были почти семьёй, что было до крайности жестоко.

Все четверо сидели за маленьким столом в жарком трейлере на краю фермы, ели еду, приготовленную Анной, и слушали, как Ной рассказывает о продолжающемся освобождении трактора из живой изгороди, а Эмма описывает лошадей миссис Альварес тоном пророка, составляющего каталог ангелов.

— Джунипер любит морковь больше яблок, — сказала Эмма. — А Дейзи любит яблоки больше моркови, если только яблоки не размякли, потому что у Дейзи есть свои принципы.

— Дейзи кажется очень разумной, — сказала Анна.

Ной ткнул вилкой в сторону.

— У моего трактора есть руль, но нет сиденья.

— Значит, он ещё не готов к поездкам на работу, — сказал Марк.

Вообще-то, я могу стоять.

— Нельзя управлять трактором стоя.

— Ты не знаешь.

— Я очень много знаю.

Анна рассмеялась. Марк посмотрел на неё. На мгновение по комнате разлилось тепло. А потом исчезло. Не потому, что он его разрушил. Потому что за дверью Анну ждало её будущее.

Анна постоянно его ощущала. Этот страх. Дорогу домой. Пустой дом. Может быть, позже Итан напишет. А может, и нет. Да какая, к чёрту, разница, если честно, на данном этапе.

Дети, остающиеся здесь, в этом странном душном трейлере, где они так уверенно расправляются с пауками и где лежат их маленькие рабочие перчатки, пока она возвращается домой — в дом с центральным кондиционированием и тишиной.

Этот страх нависал над Анной, как смертный приговор. Глупость. Анна это знала.

Она ведь не умирала. У неё был дом, зарплата, которую она могла оставлять себе, друзья, мужчины, дети — большую часть времени, — и более чем достаточно комфорта по любым разумным меркам. У неё не было права чувствовать себя так, будто её приговорили к чему-то ужасному только потому, что ей приходилось уезжать из места, к которому она когда-то испытывала жалость.

И всё же от одной мысли о том, что ей придётся вернуться домой одной, у неё болело в груди.

После ужина Анна настояла, что будет мыть посуду. Марк попытался возразить, но она настояла на своём, а он был слишком уставшим, чтобы спорить.

Вода пахла железом и землёй. Губка почти полностью стёрлась. Средство для мытья посуды было какой-то дешёвой безымянной марки с треснувшей крышкой. Анна медленно мыла посуду, глядя из маленького кухонного окна в темноту.

Там не было на что смотреть. В этом тоже заключался ужас. Дома ночь смягчали свет на крыльце, соседские дома, проезжающие машины, гул других жизней поблизости. Здесь темнота вплотную прижималась к стеклу. Трейлер казался маленькой коробкой света, затерянной в огромном мире животных.

Как дети научились здесь спать? Как Марк?

За её спиной он помогал Ною надеть пижаму и напоминал Эмме почистить зубы. Дети слушались с неохотной лёгкостью. Анна вытерла последнюю тарелку и обернулась.

— Я могу помочь уложить детей?

Марк посмотрел на неё. Она видела, что он хочет сказать «нет».

Тут из коридора донёсся голос Эммы: — Мамочка может почитать книжку про Лошадку!

Марк первым отвёл взгляд. — Конечно.

Анна прочитала в комнате Эммы две истории. Комната была не достаточно большой для узкой кровати, небольшого комода и пластикового контейнера с лошадкиными вещами, которых здесь, казалось, становилось всё больше без ведома Анны. На стене был прикреплён скотчем плакат с породами лошадей. Не в рамке. Просто приклеенный скотчем. Рядом с некоторыми из них Эмма аккуратными буквами написала названия.

Джунипер? Дейзи? Будущая лошадь.

Анна сидела на краю кровати и читала, пока Эмма, свернувшись под простынёй, прижимала Лошадку к подбородку.

В комнате было слишком жарко. Кондиционер сюда почти не добивал, но Эмма не жаловалась. После рассказа Анна поцеловала её в лоб.

— Тебе здесь хорошо, малыш?

Эмма моргнула. — Да.

— Тебе не слишком жарко?

— Здесь всегда жарко.

— Тебя это не беспокоит?

Эмма пожала плечами. — Папа говорит, что жара закаляет характер.

Анна ненадолго закрыла глаза. Конечно, говорит.

Потом Эмма добавила: — Ещё он купил нам вентилятор.

Анна посмотрела. На комоде стоял маленький новый вентилятор, направленный на кровать. Новый. Снова — для детей.

— Хорошо, — сказала Анна.

Эмма коснулась её руки. — Ты останешься?

Вопрос прозвучал так тихо, что Анна едва не сломалась прямо там.

— Нет, малыш.

— А.

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

Эмма задумалась. Для Анны это было сокрушительно. Она действительно задумалась, словно присутствие матери можно было обсуждать и взвешивать. Словно у него были свои плюсы и минусы. В тот момент Анна ненавидела себя с такой силой, что едва не согнулась пополам от боли.

Потом сказала: — Можешь остаться, если хочешь. Но я в порядке.

Анна с усилием улыбнулась. — Хорошо.

Потом снова поцеловала дочку.

В комнате Ноя Марк сидел на полу рядом с кроватью, а Ной рассказывал ему, как будет проходить восстановление трактора.

— Сначала нам нужно сиденье, — сказал Ной.

— Сначала нам нужны прививки от столбняка.

— Что такое столбняк?

— Причина не лизать ржавчину.

Ной нахмурился. — Я и не собирался.

— Хорошая политика.

Анна стояла в дверях и наблюдала. Марк поднял глаза. Их взгляды встретились.

Ной проследил за его взглядом. — Мамочка, завтра мы будем заниматься трактором.

— Правда?

— Да. Ещё будут дела по хозяйству.

— Какие?

— Вёдра. Куры. Может, ворота.

— Похоже, день будет насыщенный.

Ной серьёзно кивнул. — На ферме всё серьёзно.

Марк взъерошил ему волосы, и у Анны заболело сердце. Жестоко.

Раздел 4. После ужина.

— Так ты с кем-нибудь встречаешься? — спросила она, когда дети уже уснули, а Марк снова расхаживал по крошечной гостиной, ожидая, когда она уйдёт.

Марк на полсекунды закрыл глаза. Когда открыл, лицо его уже стало непроницаемым.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро и в то же время недостаточно быстро. Лучше бы он сказал: «Не твоё дело».

— Я имею в виду, ты с кем-нибудь встречался?

— Анна.

— Я спрашиваю.

— Я знаю, что ты спрашиваешь.

— Ты с кем-нибудь встречался после...

Анна замолчала. Марк отвёл взгляд.

— Даже с Эллисон?

Это имя изменило атмосферу в комнате. Марк посмотрел в окно, где мотылёк всё продолжал бросаться на сетку, словно настойчивость сама по себе была разновидностью мудрости.

Эллисон. Марк вспомнил её квартиру. Её босые ноги на диване. Книги, сложенные боком, потому что она утверждала, будто вертикально стоящие книги выглядят так, словно их судят. То, как она могла заставить его рассмеяться, а минуту спустя сказать что-нибудь настолько простое и правдивое, что ему уже некуда было спрятаться.

Марк думал о том, что хотел её. С этим всё было просто. Сложность заключалась в Люке. И в нём самом.

Люк, который в основном отсутствовал и каким-то образом всё равно присутствовал повсюду. Люк, чьё имя Эллисон теперь почти не произносила, но чьё присутствие сохранялось в паузах. Люк — блестящий, эгоистичный гравитационный колодец человека, которого Эллисон любила с изнурённой преданностью того, кто всё понимает, но всё равно не может выбраться.

Эллисон позволила бы Марку остаться — с Люком или без него. Марк это знал.

Может быть, не как ответ на что-то. Может быть, не как начало какого-то будущего, хотя какая-то часть её явно хотела в него верить. Может быть, даже не как ошибку, о которой она потом пожалела бы в полной мере. Но она позволила бы ему переступить эту черту, а потом была бы с ним добра, шутила бы и, скорее всего, утром сварила бы кофе, делая вид, что не хочет слишком внимательно разглядывать то, что от всего этого осталось.

Марк не мог так поступить с Эллисон. Это был простой ответ. Ответ, который он мог защитить.

Эллисон нужно было освободиться от Люка, прежде чем отдавать себя кому-то другому. Ей нужно было сделать выбор из силы, а не из боли. Марк знал, каково это — становиться убежищем для чужой раны, и больше не хотел снова становиться таким убежищем.

Но под ним скрывался другой ответ. Тот, которого Марк не дал бы Анне. Тот, который едва признавал даже перед собой.

Марк боялся. Боялся не только горя, неподходящего времени или того, что станет чьим-то доступным утешением. Боялся момента после желания. Боялся комнаты, в которой доброте, возможно, придётся превратиться в успокоение.

Боялся, что Эллисон прикоснётся к нему со всей своей яростной щедростью, а потом обнаружит, как до неё обнаружила Анна, что щедрость не меняет фактов.

Анна не просто разбила ему сердце. Она забралась ему в голову и задела самую разрушительную неуверенность, с которой сталкивается любой мужчина.

Анна смотрела на него.

— Никогда? — спросила она. — Я знаю, что ты хотел.

Марк ответил не достаточно быстро, потому что гадал, знает ли Анна, что сделала. Она была наивной? Или беспечной? Или просто... ничего не понимала?

— Мне дорога Эллисон, — наконец сказал Марк. — Она моя подруга.

— Она в тебя влюблена.

— Нет, — сказал Марк, а потом, потому что эта ложь была слишком простой, добавил: — Не совсем. И я почти уверен, что ты это знаешь. Она сказала мне, что ты знаешь о режиссёре.

Анна резко подняла взгляд.

— Она в тебя влюблена. Тот другой мужчина ничто. Он ни в каком отношении с тобой не сравнится.

И снова Марк задумался, что Анна понимает в мужчинах и чего, возможно, вполне объяснимо, не понимает.

— Любовь так не работает.

— Он не должен быть причиной, по которой ты не пытаешься быть с ней.

Марк едва не рассмеялся. «Пытаешься». Словно он был более здоровым человеком в более простой истории.

— Я ей нравлюсь, — сказал он. — Возможно, она даже любит какую-то мою версию так, как люди могут любить человека, который появляется в тот самый ужасный момент, когда любовь была бы кстати. Но это не одно и то же.

Губы Анны сжались. — И это для тебя важно.

— Конечно, важно.

— Почему?

— Потому что я не хочу становиться чьим-то утешением, пока этот человек ждёт, выберет ли его наконец другой мужчина.

Анна закрыла глаза. Этот ответ не имел к ней никакого отношения. Поэтому ей было больно. Но это был не весь ответ. Поэтому больно было ему.

— Значит, никого, — прошептала она. — После меня.

Марк ничего не сказал. Кондиционер загрохотал. Мотылёк снова ударился о сетку.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Я не знаю, от этого мне лучше или хуже.

— Я не хотел ни того ни другого.

Анна стояла посреди крошечной гостиной, немного пошатываясь.

Прошёл почти год с той единственной ночи в их спальне. Последней. Пять долгих месяцев, пока он готовил себя к уходу. Потом развод. Потом работа, дети, дела по хозяйству, дворовые распродажи, рамен, пауки.

Никого. Ни одна женщина не прикасалась к нему. Никто не обнимал его. Никто не заставлял его чувствовать себя желанным. А она жаловалась Клэр на эмоциональную ограниченность Итана.

Чувство вины поднялось в Анне с такой силой, что она положила одну руку на спинку дивана, чтобы удержаться.

Марк заметил.

— Не надо, — сказал он.

Анна посмотрела на него. — Чего?

— Не делай такое лицо, будто моя жизнь становится доказательством твоей трагедии.

— Это не...

— Именно.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Прости. Я не знала. Я думала, что вы с Эллисон...

— Теперь знаешь.

Анна шагнула ближе. Марк отступил. Движение было небольшим, но оно мгновенно остановило её.

— Я скучаю по тебе, — сказала она.

Марк просто выглядел измученным. Не эмоционально. Физически. Это была такая усталость, что его тело казалось почти прозрачным по краям. Сквозь худобу она видела мужчину, которым он был раньше, мужчину, которым он мог бы стать, если бы его кормили, давали ему высыпаться и прикасались к нему без каких-либо требований.

Мысль прошла через тело Анны прежде, чем она успела её остановить.

Анна хотела его. Не абстрактно. Не символически. Не только как утешение. Она хотела его сейчас.

Она хотела его тело. Его уставшее, израненное, истощённое тело. Она хотела положить руки ему на плечи, накормить его, искупать, раздеть, отвести наверх, в кровать, которая когда-то была их общей, и напомнить ему, что он желанен.

Она хотела одним невозможным актом близости наверстать целый год.

Анна хотела быть прощённой через то, что Марк будет её хотеть. Конечно, это тоже было частью всего этого, и она ненавидела это. Но не только это.

— Я хочу тебя, — сказала она. — Я...

Лицо Марка сразу стало жёстким. — Нет.

— Ты не дал мне договорить.

— Я услышал достаточно.

— Это не жалость.

Губы его сжались.

— Это не жалость, — настаивала она.

— Выглядит именно как жалость.

— Я знаю. — Голос у Анны сорвался. — Я знаю, как это должно выглядеть. Но это не только она.

— Только.

Это слово упало между ними. Анна вздрогнула.

— Я не хотела...

— Хотела.

— Нет. Я хотела сказать... да, я чувствую себя виноватой. Конечно, чувствую. Посмотри на себя.

Марк тихо рассмеялся. Анне захотелось немедленно взять свои слова обратно.

— Я не так выразилась.

— Нет, — сказал Марк. — Ты сказала честно.

Он направился на кухню. Анна пошла за ним.

— Я скучаю по близости с тобой.

— Перестань.

— Я скучаю по тому, как прикасалась к тебе.

— Анна.

— Я скучаю по нашей кровати. Скучаю по тому, как просыпалась рядом с тобой. Скучаю по твоим рукам на моём теле. Я даже, чёрт возьми... начала скучать по тому, как ты на меня злился. Я скучаю по всему этому.

— Ты скучаешь по тому, что разрушила.

— Да.

Слово вырвалось из неё. Марк остановился. Теперь Анна плакала по-настоящему, тяжело, но ещё не сломленная.

— Да. Я скучаю по тому, что разрушила. Скучаю каждый день. Я так по этому скучаю, что иногда меня от этого тошнит. Тебе от этого легче?

— Нет.

— Тогда зачем мы это делаем?

Марк посмотрел на Анну с недоверием.

— Зачем... — Он покачал головой, словно не понимая. — Зачем мы это делаем?

— Да. — Анна обвела рукой трейлер: грохочущий кондиционер, дешёвый диван, крошечную кухню, вытертое до нитки полотенце, висевшее возле раковины. — Вот это. Зачем ты это делаешь?

Лицо Марка стало холодным. Анна поняла, что перешла какую-то черту, но теперь уже не могла остановиться.

— Посмотри на это место, — сказала она. — Посмотри на себя. Ты себя убиваешь. Ты загоняешь себя до изнеможения. Ты почти не ешь. Одежда на тебе уже разваливается. Ты один. Ты даже ни с кем не встречаешься.

— Хватит.

— Нет, не хватит.

— Тише.

От этого Анна заплакала ещё сильнее.

— Почему? Потому что дети могут услышать, что всё это безумие? Что их отец живёт вот так, хотя у него есть дом? Хотя у него есть кровать? Хотя у него есть человек, который позаботился бы о нём?

Челюсть Марка напряглась. — Ты имеешь в виду себя.

— Да. Себя.

— Нет.

— Да. Себя. Я бы. Я бы заботилась о тебе. Я бы готовила. Я бы—

— Перестань.

— Я бы любила тебя. Я бы любила тебя каждый день и каждую ночь. Я бы...

Глаза Марка вспыхнули. — Ты уже любила меня. Это ничего не изменило.

Анна отшатнулась. Эта фраза ударила сильнее, чем если бы он на неё закричал.

— Это имело значение, — прошептала она.

Марк продолжил, тихо, сдержанно, и опасным его голос делало лишь то, что он по-прежнему оставался таким тихим.

— Ты думаешь, что раз ты это чувствуешь, раз ты страдаешь, раз скучаешь по мне, раз хочешь готовить мне ужин, прикасаться ко мне и плакать о том, что разрушила, это меняет правила игры.

— Это должно что-то изменить.

— Не меняет. И не изменит, Анна.

И тогда Анна разрыдалась — глубоко, безудержно и слишком громко.

Из коридора в дальней части дома донёсся голос Эммы: — Папа?

Оба взрослых замерли. Марк закрыл глаза. Анна прикрыла рот рукой.

— Оставайся здесь, — сказал Марк.

Он пошёл по коридору. Анна стояла в гостиной, дрожа.

Она слышала приглушённые голоса. Низкий голос Марка. Сонный голос Эммы. Потом Ноя, потому что, конечно же, проснулся и Ной.

Через минуту Марк вернулся, неся Ноя на руках. Тот уткнулся лицом ему в шею. Следом шла Эмма с Лошадкой в руках, широко раскрыв тревожные глаза.

При виде них Анна почувствовала, как что-то внутри неё не выдержало.

Её дети стояли в этом маленьком душном трейлере, потому что она пришла сюда под предлогом принести плюшевую лошадку, а вместо этого снова втянула всю семью в самую сердцевину своего горя.

— Мамочка? — спросила Эмма.

Анна попыталась заговорить, но не смогла вымолвить ни слова. Эмма тут же подошла к ней, и именно это окончательно что-то в ней сломало. Её семилетняя дочь, босая, сонная, встревоженная, пришла утешить её.

Анна опустилась на колени.

— Прости, — рыдала она. — Прости, малышка. Мне так жаль.

Теперь Эмма выглядела испуганной. Марк переложил Ноя на бедре.

— Анна.

— Я не могу, — сказала она.

— Что?

— Я не могу вернуться домой.

Лицо Эммы сморщилось от боли.

Ной поднял голову. — Мамочка грустит?

Анна прижала обе ладони ко рту и попыталась остановиться, но рыдания становились только сильнее. Не изящные слёзы. Не то красивое плачевное состояние, которое когда-то заставляло Марка проклинать себя за желание её утешить. Это было некрасиво. Страшно. И шло откуда-то из глубины, из-под самой гордости.

Дети тоже начали плакать.

Лицо Марка изменилось. Не по отношению к Анне, а по отношению к детям. Это больше не была ссора двух взрослых. Теперь это был семейный кризис, и Марк целиком переключился в режим отца, который должен справиться с кризисом.

Он опустил Ноя на пол и тут же присел на корточки.

— Эй. Всё в порядке. Со всеми всё хорошо.

— Нет, — сказала Эмма, и слёзы перешли в рыдания. — С мамочкой не всё хорошо.

— Я знаю. Мамочке очень грустно.

— Почему?

Марк посмотрел на Анну. Она не могла ответить и вместо этого лишь покачала головой.

Он сказал: — Иногда взрослым бывает трудно справляться со своими делами.

— Мне не нравятся взрослые дела.

— Мне тоже.

Ной тоже разрыдался по-настоящему, главным образом потому, что плакала Эмма и в комнате стало эмоционально небезопасно.

Анна попыталась подняться, но не смогла и опустилась на пол, прислонившись спиной к дивану. Она рыдала так сильно, что дыхание перехватывало. Ей казалось, будто её разрывает изнутри. Анна не могла понять, что это: горе, паника, стыд, одиночество или запоздалый срыв, который ждал своего часа с той самой ночи, когда она вернулась домой, сияя от пережитого, от того, что положило конец их браку.

Марк занимался детьми. Он принёс салфетки. Прижал к себе Ноя. Погладил Эмму по спине. Говорил им, что с мамочкой всё достаточно хорошо, что никто не пострадал, что все устали, что иногда по ночам чувства становятся слишком сильными.

Анна слышала его и рыдала ещё сильнее. Потому что Марк так хорошо умел со всем этим справляться. Потому что он делал это здесь. Потому что делал это, даже не прикасаясь к ней.

Наконец Эмма забралась к Анне на колени, и Анна обняла её с отчаянной благодарностью.

— Прости, — прошептала она в волосы дочери.

Эмма шмыгнула носом. — Ты можешь поспать в моей кровати.

Марк поднял голову.

— Нет, — машинально сказала Анна.

Но Эмма прижалась к ней ещё крепче. — Пожалуйста.

Анна посмотрела на Марка. Его лицо ничего не выражало.

— Иначе она не успокоится, — сказал он.

Это было разрешение. Или капитуляция. Анна кивнула. Так она и спала в кровати Эммы.

Хотя «спала» — не совсем точное слово. Анна лежала, свернувшись на краю маленького матраса дочери, одной рукой обнимая Эмму; между ними застряла Лошадка, в комнате было слишком жарко, а вентилятор на комоде тихо пощёлкивал. Эмма заснула первой, дважды всхлипнув после пережитых слёз. Анна ещё долго не спала, глядя на плакат с лошадью, приклеенный к стене.

Будущая лошадь. Эмма подписала так картинку с гнедой кобылой. Анна осторожно протянула руку и коснулась бумаги. Эта жизнь продолжала расти без неё. Не совсем без неё, но достаточно, чтобы её это пугало.

Однако перед рассветом усталость всё-таки взяла своё.

Раздел 5. Утро после.

Утром Анна проснулась от солнечного света и детских голосов снаружи. На одно дикое мгновение она забыла, где находится. А потом вернулся запах трейлера. Жара. Пыль. Старый ковролин. Воздух с фермы.

Анна медленно села.

Лицо распухло. Во рту стоял вкус слёз. Она слышала, как Марк тихо ходит по кухне. Детей не было. Где-то закрылась дверь. Снаружи проехала какая-то машина.

Анна нашла Марка у кухонной стойки, пьющего кофе из кружки со сколотым краем.

В утреннем свете он выглядел ещё хуже. Старше и почему-то ещё более светлым в её глазах.

Но не старым. Нет. Просто изношенным. Опустошённым. Седина на висках стала заметнее. Морщины вокруг глаз — глубже. Его руки, обхватившие кружку, грубые, потрескавшиеся, были руками мужчины, к которому она больше не знала, как приблизиться. Мужчины, за которым она больше не была замужем и в становлении, которого больше не участвовала. Мужчины, который сам, без неё, сумел заново выстроить свою жизнь из того, что от неё осталось.

— Где они? — спросила Анна.

— Миссис Альварес забрала Эмму кормить лошадей. Ной пошёл с мистером Уитакером проверить ограду.

Анна моргнула. — Им семь и пять.

— Ближайшие фермы, Анна, — хмыкнул Марк. — Не шахты же.

— Это не смешно.

— Немного смешно.

Анна посмотрела в окно. За ним утро уже разлилось над полями — яркое и безразличное.

— Ты просто отпускаешь их одних?

— С взрослыми, которых они знают. Заниматься делами, которые уже делали, или учиться тому, чем сами хотели заниматься. Мистер Уитакер специально отложил починку той ограды, чтобы Ной мог ему помочь. Это доброта, а не эксплуатация.

— Уже делали, — повторила Анна.

Марк сделал глоток кофе, а она снова ощутила то же самое. У детей здесь была своя жизнь. Свои знания. Свои привычки. Взрослые, которых она не знала.

Анна села за стол. Некоторое время они молчали.

Потом Анна сказала: — Прости за вчерашнее. Я их напугала.

— Да.

На лице Анны отразилась боль.

— Я не хотела.

— Я знаю.

Всё было по-старому. Марк всё знал. Ничего не прощал. Или, может быть, прощал что-то, но никогда по-настоящему. Никогда.

(Примечание переводчика: в оригинале – “The old pattern. He knew everything. Forgave nothing. Or perhaps not nothing, but certainly not enough. Never enough.” Дословно это переводится как “Старый сценарий. Он знал всё. Не прощал ничего. Или, может, не то, чтобы совсем ничего, но уж точно — недостаточно. Всегда недостаточно.” Проблема в том, что английское “Or perhaps not nothing, but certainly not enough. Never enough.” держится на игре “nothing / enough”, а буквальное повторение этой конструкции по-русски получается деревянным. По смыслу Марк что-то всё-таки прощал, но никогда — в достаточной мере.)

Анна оглядела кухню. Дешёвые шкафчики. Побитые кастрюли. Маленький календарь с отмеченными синим цветом выходными, когда дети должны были быть у него. Список продуктов: рамен, яйца, яблоки, арахисовая паста, курица, если будет по акции.

“Курица, если будет по акции.” У Анны перехватило горло.

— Ты не можешь и дальше так жить.

Марк поставил кружку на стол. Анна посмотрела на него, и что-то от вчерашнего срыва снова вспыхнуло внутри, только теперь острее и уже без прежнего чувства беспомощности.

— Нет. Я хочу получить ответ. Для чего? Какой в этом смысл?

Марк вздохнул, и это ещё сильнее разозлило Анну.

— Нет, не вздыхай так, будто я несу какую-то чушь. Я задаю нормальный вопрос.

— Я знаю, что это нормальный вопрос. И да, он неразумный.

— Если ты ни с кем не встречаешься, ни с кем не спишь, если ты не строишь какую-нибудь грандиозную новую романтическую жизнь, чтобы преподать мне, чёрт возьми, урок, тогда какой во всём этом смысл?

Лицо Марка стало непроницаемым.

Анна продолжила, потому что остановиться означало снова провалиться в чувство вины.

— Чего ты добиваешься? По-настоящему? Ты живёшь в этой богом забытой дыре посреди ничего, постоянно работаешь, выглядишь больным, ешь рамен, спишь один — и ради чего? Чтобы доказать свою правоту?

— Нет.

— Чтобы наказать меня?

— Нет.

— Чтобы наказать себя?

Взгляд Марка стал жёстче. Вот это попало в цель.

“Хорошо”, — подумала какая-то гадкая часть её самой. А потом возненавидела себя за эту мысль.

— Я серьёзно, — сказала Анна. — Что это вообще такое? Потому что с моей стороны всё выглядит так, будто ты разрушил нашу семью только для того, чтобы жить ещё хуже. Не немного хуже. Намного, чёрт возьми, хуже и при этом втянул детей в эту нищету, будто это поездка в Диснейленд, только в Диснейленд нищеты.

Марк коротко рассмеялся. Тихо. Опасно.

— Наша семья уже была разрушена.

— Нет, не была.

— Да, Анна. Была.

— Нет. Она была разрушена не до конца. Всё было сложно. Всё было ужасно. Но она всё ещё существовала. Мы всё ещё жили в одном доме. Дети всё ещё были с нами. Я всё ещё была там. Ты всё ещё был там.

— Я спал в гостевой.

— Ты мог просто вернуться в нашу чёртову постель!

Марк посмотрел на Анну. Она поняла, что сказала не то, сразу же, как слова сорвались с её губ. Но она это имела в виду. Господи, она именно это имела в виду.

— Мог бы, — сказала Анна уже тише. — Ты и сейчас мог бы. Ты буквально всё ещё можешь. Я говорю это без стыда и без гордости. Мне нужно встать перед тобой на колени?

— Нет.

— ПОЧЕМУ?

— Потому что твоя постель больше не даёт мне чувства покоя.

Анна вздрогнула.

— Наша постель, — прошептала она.

— Нет.

Анна закрыла глаза. Когда открыла, в них снова стояли слёзы, но вместе с ними вернулась и злость.

— У тебя уже год никого не было.

Марк отвёл взгляд.

— Это тебя не касается.

— Касается! Ещё как касается. Ты единственный мужчина, которого я люблю. Единственный мужчина, которого я когда-либо любила. Боюсь, единственный мужчина, которого я когда-либо буду любить! Всё в твоей жизни касается меня, потому что ты — вся моя жизнь, Марк! Так оно и есть, простишь ты меня или нет!

Марк не знал, что ответить.

— Так что да. Меня касается, если ты губишь себя из-за такой глупости, как секс!

— Я не гублю себя из-за секса.

— Нет, конечно. Ты губишь себя из-за чёртового достоинства.

Марк резко посмотрел на Анну. Она встала.

— И что тебе даёт это достоинство, Марк? Оно согревает тебя? Кормит тебя? Укладывает детей спать каждую ночь? Обнимает тебя, когда у тебя болит спина?

Марк ничего не ответил.

— Я могла бы делать всё это.

— Нет.

— Могла бы. И прекрасно справлялась бы. Ты знаешь, что могла бы.

— Я знаю, что ты могла бы изображать всё это.

Это остановило Анну.

— Изображать?

— Да.

Анна покачала головой. Волосы разлетелись вокруг лица, и он нашёл это нелепо привлекательным.

— О. Это жестоко.

— Это правда.

— Да пошёл ты! Нет, это неправда. Я люблю тебя. Мне ничего не нужно изображать. Я люблю тебя, ты чёртов ублюдок!

— Я знаю.

— Я хочу заботиться о тебе.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты вернулся домой.

— Ты хочешь, чтобы я снял с тебя вину.

Анна отшатнулась. Это слово обрушилось на неё, как пощёчина. Несколько долгих секунд она смотрела на Марка, тяжело дыша, а потом напряжение ушло из её позы совсем иначе, не как поражение, а как что-то более голодное и отчаянное.

— Тогда позволь мне дать тебе что-нибудь другое, — сказала Анна.

Марк ничего не ответил.

— Позволь мне заняться с тобой любовью. Просто чтобы тебе стало легче. Без разговоров. Без обещаний. Просто... позволь мне.

— Анна...

— Или хотя бы позволь мне сделать тебе минет.

Челюсть Марка напряглась. — Ты с ума сошла? Нет. Конечно, нет.

Анна шагнула ближе. — Пожалуйста.

— Нет. Анна, ты ненормальная.

Анна опустилась на колени на затёртый линолеум прежде, чем Марк успел отойти. Колени мягко коснулись пола, и в этом движении было что-то окончательное. Анна подняла на Марка взгляд, уже протягивая руки к его ремню.

— Пожалуйста, Марк. Просто позволь мне сделать это один раз. Я больше ни о чём не попрошу. Клянусь. Не отправляй меня домой, не позволив хотя бы немного облегчить тебе жизнь. Пожалуйста.

— Встань.

— Не будь мудаком. Я уже, мать твою, стою перед тобой на коленях. Просто... позволь мне!

— Анна, встань!

— Нет.

И Анна не встала. Её пальцы скользнули к передней части его джинсов и начали надавливать, поглаживая сквозь ткань очертания его тела. Целый год. Она чувствовала, насколько сильно Марк уже возбудился и как быстро это произошло. Марк судорожно втянул воздух.

— Пожалуйста, — снова прошептала Анна. — Я знаю, что ты хочешь. Ты возбуждён. Просто позволь этому случиться.

Рука Марка опустилась, чтобы оттолкнуть Анну, но вместо этого накрыла её ладонь, останавливая движение. На секунду она подумала, что он отведёт её руку. Но вместо этого его пальцы сжались.

— Да, — едва слышно сказала Анна, придвигаясь на коленях ещё на несколько дюймов. Она прижалась губами к их рукам, сложенным поверх отчётливой выпуклости на его джинсах.

— Всё хорошо, — тихо сказала Анна. — Ничего страшного. Никто не узнает. Просто... позволь мне утешить тебя. Только один раз.

Затем Анна протяжно выдохнула Марку в пах, прижимаясь грудью к его бёдрам. Её пальцы скользили вверх и вниз по толстой, тёплой длине его тела под джинсами.

— Анна...

— Всё хорошо, — сказала Анна, проводя носом между его пальцами, пока он не нащупал кончик выпуклости. Она поцеловала это место, представляя под тканью головку его члена — влажную, пульсирующую, ждущую, когда её тёплые губы принесут ей облегчение. Ещё один протяжный стон сорвался с её губ, когда она представила, как её язык скользит по нему, омывая его тёплой слюной.

— Пожалуйста, милый, — жалобно протянула Анна.

В этом не было никакого притворства. Теперь ей самой это было нужно не меньше, чем ему.

— Чёрт, — наконец сказал Марк.

Анна не стала упускать этот момент. Для неё это прозвучало как «да». Во всяком случае, это точно не было «нет».

Едва слово сорвалось с его губ, Анна уже добралась до молнии, рванула её вниз и отодвинула ткань. Возиться с ремнём или стягивать с него брюки она не стала. Об этом можно было подумать потом, если вообще понадобится, когда его член целиком окажется у неё во рту.

Как только Анна вытащила из джинсов возбуждённый член Марка, она без единого звука прижалась к нему лицом и втянула его в рот, словно никогда даже не знала, что такое рвотный рефлекс. Горло запротестовало, когда головка скользнула мимо её языка, но она позволила собственному движению увлечь её вперёд, пока подбородок не коснулся его яичек, а нос не упёрся ему в лобок.

Анна вдруг поняла, и сама чуть не удивилась этой мысли, что только что сделала то, чего раньше никогда не делала. До этого ей ни разу не приходилось брать мужской член так глубоко в горло. Её тело, и особенно мышцы вокруг шеи, буквально кричали, требуя вытолкнуть из себя чужеродное вторжение. И всё же Анна не переставала удивляться тому, насколько хорошо ей удавалось контролировать собственную реакцию: обхватив обеими руками его неожиданно мускулистые ягодицы, она прижала Марка ещё глубже к себе.

Именно тогда Марк перестал сопротивляться. Анна почувствовала, как его тело расслабляется, выходя из оборонительной стойки: левая рука легла ей на руку, а правая на макушку, нежно обвивая пальцами её волосы.

Анна могла бы заплакать, если бы слёзы и так уже не текли по её лицу, пока тело продолжало протестовать против того, что вторглось ей в горло.

Анна медленно отстранилась, осторожно продолжая плотно обхватывать губами член Марка; её язык скользил по нижней стороне, а затем она с влажным, жадным звуком прошла им вверх по всей длине.

Анна нежно обвела языком головку, а затем снова погрузилась глубже, когда его бёдра начали напрягаться.

Анна поторопилась. Она знала, что этот прекрасный момент долго не продлится. Анна начала двигаться обратно вверх, прежде чем успела полностью протолкнуть его член глубоко в горло.

Всё закончилось почти сразу же после того, как началось.

Два года без женского рта, без влажного жара, давления и тихих звуков, которые Анна издавала, лаская его. Бедра Марка дёрнулись. Его рука сжалась в её волосах. Марк кончил быстро и сильно, излившись Анне на язык прежде, чем кто-либо из них успел притвориться, будто это было чем-то другим.

Анна задержалась ещё на мгновение, хотя уже не было необходимости, закрыв глаза и вдыхая запах Марка. Каждая секунда этой близости ощущалась как что-то, чего её слишком долго лишали. Анна и сама могла бы кончить, настолько близка была к этому просто оттого, что снова держала член Марка во рту, но не прикоснулась к себе. Анна не хотела рисковать и прерывать хотя бы одну секунду этой близости.

Когда Анна наконец отстранилась и проглотила, ей оставалось только пожалеть, что всё это не продлилось дольше.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони и подняла глаза. Вина уже легла Марку на лицо тяжёлым грузом. В том, как его взгляд стал отстранённым. В том, как он уже отступал, уже снова возводил стену между ними.

Анна не стала давить. Она медленно поднялась, поправила блузку и ждала, пока Марк молча приведёт одежду в порядок.

Когда Марк наконец заговорил, голос его был тихим и окончательным.

— Больше такого не должно повториться.

Казалось, он слегка пожалел, что произнёс эти слова. Но недостаточно.

Анна кивнула. — Я это знаю.

А потом с улыбкой добавила: — И спасибо.

— Нет, — сказал Марк почти умоляюще. — Пожалуйста, не говори «спасибо».

— Но мне понравилось. Мне понравилась каждая секунда. Если бы ты позволял мне делать это чаще, всё могло бы длиться дольше.

Марк смотрел на Анну. Что он мог на это ответить?

Когда Марк начал говорить, Анна перебила его:

— Я знаю. Я знаю, что этого больше может не произойти. Но то, что я сказала, правда. Ты ведь так ценишь то, чтобы говорить только правду, и это была моя правда.

— Анна, этого действительно больше может не произойти.

— Я только что это сказала.

— Я знаю.

Какое-то мгновение Марк не двигался. Тишина изменилась. Это была уже не та тишина, что прежде, не наполненная отказом и прошлым. Теперь она была меньше. Человечнее. Почти неловкой. Нежной — так, как ни один из них не мог себе позволить.

Марк посмотрел на Анну, по-настоящему посмотрел, и что-то в его лице приоткрылось ровно настолько, чтобы причинить ей боль.

— Я не пытаюсь наказать тебя за то, что только что произошло, — сказал Марк.

— Я так не думала.

Анна ждала.

— Ну, когда ты говоришь это вот так...

— Что?

— Что, если бы я позволял тебе делать это чаще, всё могло бы длиться дольше.

Её лицо вспыхнуло. — Я именно это и имела в виду.

— Я знаю, что имела. — Теперь он выглядел уставшим. Не холодным. Уставшим. — В этом и проблема.

— Проблема в том, что я действительно это имела в виду?

— Нет. — Марк сглотнул. — Проблема в том, что ты хочешь большего.

Анна чуть не улыбнулась.

— Я хочу большего. Я бы ездила к тебе каждый день, сорок минут, чтобы каждый день делать тебе минет, если бы ты позволил. Я бы прямо сейчас встала на колени и сделала тебе ещё один, но боюсь, что ты слишком сильно ощущаешь сейчас это самое послевкусие после оргазма, чтобы снова так легко поддаться. Ты любовь всей моей жизни. И мне совершенно нечего стыдиться того, что я хочу делать тебе столько минетов, сколько ты позволишь.

Марк отвёл взгляд, ему было стыдно, он злился и не мог прямо посмотреть ни на то, что только что произошло, ни на уверенность, которую это ей придало.

— Вот чего я не хочу, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты приняла мою слабость за приглашение.

— Я не считаю это слабостью. Я считаю это мужеством, не позволить своей гордости управлять тобой.

— Дело не в гордости.

— Ещё как в гордости. И теперь, когда всё закончилось, я не позволю тебе заставить меня сомневаться в том, что я сама видела, с помощью этого твоего мужского дерьма. Потому что я сама всё это испытала вместе с тобой. Я знаю, что тебе было хорошо. Я знаю, что тебе это понравилось, знаю, что тебе было хорошо, и знаю, что почувствовала сама, когда ты нежно коснулся моих волос. Это было красиво, потрясающе и приятно. Мне это понравилось. И на одну минуту, пока твой дурацкий мозг был выключен, тебе это тоже понравилось. Мне этого достаточно.

— Мне недостаточно.

— Конечно, нет. Но, если уж на то пошло, не только со мной здесь что-то не так. Возможно, именно я всё испортила, и я признаю: именно я предала тебя и нарушила наши клятвы. Но ты так перепутал достоинство с гордостью, что уже не отличаешь одно от другого.

Марк замолчал. Вот оно. Анна нашла то, за что можно было зацепиться.

— Ты называешь это достоинством, потому что так это звучит благородно, — сказала она. — Но что, если это гордость? Что, если это злость и желание сделать больно в ответ? Что, если ты доказываешь себе, что больше никто не сможет заставить тебя почувствовать себя слабым — даже если из-за этого дети лишатся семьи, ты угробишь своё здоровье, а я проведу остаток жизни одна в том доме?

Марк не ответил. На какое-то мгновение Анна почувствовала торжество.

Ужас. Потому что это молчание не означало поражения.

Марк обдумывал её слова. Он всерьёз воспринимал этот вопрос. И от этого его становилось труднее ненавидеть.

Наконец он сказал: — Возможно, отчасти это и гордость.

У Анны перехватило дыхание.

— Но если гордость — это та часть человека, которая не позволяет ему мириться с презрением, — сказал Марк, — то я не уверен, что это тот грех, который тебе так хочется во мне увидеть.

— Я не испытываю к тебе презрения.

— Тебе так только кажется.

— Ты меня жалеешь. То, что сейчас произошло, было жалостью. Отчасти.

— Ни капли жалости. Я тебя не жалею. Я хочу тебя задушить. Я, мать твою, не жалею человека, которого хочу задушить.

— Жалеешь. Не жестоко. Возможно, даже не осознавая этого. Но ты смотришь на это место, смотришь на меня и где-то внутри думаешь, что я гублю себя, чтобы что-то доказать.

Лицо Анны напряглось. — А разве нет?

— Нет.

— Тогда что ты делаешь?

— Выживаю.

От этого слова в комнате словно стало пусто. Анна посмотрела на него.

Марк посмотрел в ответ, и на мгновение Анна увидела перед собой не холодного мужчину, не жестоко спокойного бывшего мужа, не отца, который построил для их детей целый второй мир, а того, кто скрывался за всем этим: изможденного, голодного, упрямого, израненного мужчину, который продолжал стоять на ногах лишь потому, что упасть он себе позволить не мог.

Анне снова захотелось подойти к нему. Обнять его. Но она не стала.

Марк сказал: — Я живу здесь не потому, что здесь лучше, чем в доме.

— Тогда почему?

— Потому что это моё.

Ответ был настолько простым, что она не знала, куда его поместить.

— Этот трейлер? — спросила Анна.

— Я не владею этим трейлером. Я имею в виду эту жизнь.

— Но здесь ужасно.

— Иногда. Но в том доме за комфорт приходилось платить цену, которую я не мог себе позволить. Здесь дискомфорт обходится без этой цены.

Анна пристально смотрела на Марка.

Он продолжил:

— Здесь я бедный. Здесь я уставший. Здесь я одинокий. Но здесь мне не приходится ждать, когда моя жена вернётся домой от другого мужчины.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Я бы всё это прекратила.

— Может быть.

— Я бы...

Марк не стал спорить. И почему-то это ранило ещё сильнее. Он верил Анне, но не настолько доверял этой вере, чтобы снова строить на ней свою жизнь.

— Мне никто из них не нужен. Всё это было идиотской ошибкой. Мне нужен ты. Нам нужно быть вместе.

— Я знаю.

— Я думала, что хочу этого. Или думала, что мне чего-то не хватает, но они не...

Анна покачала головой. — Они не ты.

Анна всхлипнула, но тут же заставила себя замолчать. Детей рядом не было, но всё же. В трейлере были тонкие стены. На ферме были свидетели. Мир одновременно казался слишком большим и слишком маленьким.

— И я не знаю, как быть одной, — сказала Анна. — А без тебя я навсегда останусь одна.

Лицо Марка смягчилось против его воли. Вот он. Настоящий. Пусть этого и недостаточно. Но он здесь.

— Научишься, — сказал он.

— Я не хочу учиться.

— Я знаю.

— Я хочу свою семью.

— Я тоже.

— Тогда возвращайся домой.

— Я не могу.

— Тогда позволь мне приехать сюда. Давай продадим дом. Будем жить здесь. Я буду учить детей дома, если школы здесь плохие. Нам даже не обязательно снова жениться, если ты мне не доверяешь. Я могу быть твоей наложницей, твоей любовницей на стороне, твоей постоянной секс-партнёршей — кем угодно, кем ты захочешь. Просто позволь нам снова стать семьёй.

— Анна. Я не могу. Не могу. Ты сейчас просто не в себе. Мир так не устроен.

Анна закрыла лицо руками. Некоторое время единственным звуком в комнате был дребезжащий кондиционер.

Потом Марк сказал тише: — И то, что было прошлой ночью, больше не должно повториться.

Анна опустила руки. Марк посмотрел на входную дверь, потом снова на неё.

— Не только то, что сейчас произошло, — сказал он. — Всё это. Если ты привезёшь что-нибудь для детей, передашь мне у крыльца и уйдёшь. Или мы встретимся где-нибудь в людном месте. Но ты не можешь приходить сюда, не выдерживать и срываться у них на глазах, а потом просыпаться здесь на следующее утро.

Анну захлестнул стыд. Он даже не знал самого худшего. Она сама всё это устроила.

— Ты прав.

— Я знаю, что тебе было больно.

— Я сказала, что ты прав.

Марк кивнул. Это раздражало Анну едва ли не больше всего. Его сдержанность. Его отказ принять даже ее капитуляцию как проявление близости.

— И ты не можешь использовать детей как свидетелей своего горя, — продолжил он.

Анна побледнела. — Я не пыталась.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты так говоришь?

— Потому что намерение — не единственное, что имеет значение.

Анна отвернулась. Марк был прав. И хуже всего было именно это.

Марк продолжил:

— Они любят тебя. Они любят меня. Они любят ферму. Они любят дом. Им хорошо в любой комнате, где рядом люди, которым они доверяют. Слишком большую власть мы тем самым даём двум сломленным взрослым, которые хотят невозможного.

Анна вытерла щёку. — Прости меня.

— Я знаю.

— А это?

Марк посмотрел на неё. Анна указала на пол кухни. Ей не нужно было объяснять, что она имеет в виду.

— Этого тоже больше не должно повториться, — сказал Марк.

Глаза Анны снова наполнились слезами.

— Потому что тебе от этого ещё тяжелее?

— Потому что из-за этого мне хочется того, с чем я не могу жить.

Анна смотрела на Марка, стараясь дышать осторожно — словно один неверный звук мог разрушить их обоих.

— Я всё ещё хочу тебя, — тихо добавил Марк. — Проблема была не в этом.

Губы Анны задрожали.

— Проблема в том, что одного лишь желания быть с тобой было недостаточно, чтобы жизнь, которой ты так хотела, стала для меня возможной.

Анна опустила глаза. На мгновение она показалась Марку почти такой беззащитной, что её можно было простить. И это ему тоже было ненавистно.

— Мне пора идти, — сказала Анна.

— Да.

Это слово прозвучало не холодно. Просто правдиво.

Анна взяла с кухонной стойки сумочку. Рядом стояла вымытая форма из-под запеканки. У двери она остановилась и обернулась.

Марк стоял на кухне, положив одну руку на исцарапанную столешницу, и солнечный свет высвечивал седину у его виска.

Худой. Измученный. Недосягаемый. По крайней мере, для неё.

Не потому, что он ничего не чувствовал, а потому, что его чувства больше им не управляли.

Когда Анна потянулась к двери, то поняла: вот он, её предел.

Не то, как Эван перестал выходить на связь. Не то, как Рой, Альфонсо или Итан использовали ее и бросали. Не слезы перед сном в доме, за который платил Марк. Не вид дочери, убивающей паука без ее помощи. Не осознание того, что сын выполняет работу на фермах, владельцев которых она едва знала.

Вот это. Мужчина, которого она любила, страдал у нее на глазах, и она не могла купить себе путь назад заботой.

Не могла вернуть его желанием.

Не могла вернуть его материнской заботой и едой.

Не могла вернуть его раскаянием и слезами.

Марк стал недосягаем для всего того, что всегда заставляло его идти ей навстречу.

— Марк, — сказала Анна.

Он посмотрел на неё.

— Я правда тебя люблю.

— Я знаю.

Анна ждала. Но ничего больше не последовало. Ни жестокости, ни утешения. Только та жизнь, которую он выбрал, замкнувшись в ней после того, как она сделала прежнюю невозможной.

Анна кивнула, а потом вышла на веранду. Утренний воздух уже был тёплым. Где-то дальше по дороге засмеялась Эмма. Фыркнула лошадь. Голос Ноя возбуждённо спорил с кем-то из взрослых о деталях трактора, петлях ворот или ещё какой-то части мира, которую он решил усовершенствовать.

Анна постояла там немного, прислушиваясь. Голоса детей звучали радостно.

Это было и последним оскорблением, и последним милосердием.

Анна пошла к машине.

У подножия ступенек она увидела маленькие перчатки, аккуратно разложенные на перилах веранды. Розовая и синяя. Новые, всё ещё яркие на фоне потёртого дерева. Марк купил их прежде, чем купил одежду себе.

Анна села в машину и закрыла дверцу. Некоторое время она не могла завести двигатель. Трейлер расплывался за лобовым стеклом.

“Ладно, — с горечью подумала она. — Всё хорошо”.

Затем Анна коротко рассмеялась — коротким, надломленным смешком, который ещё не успел стихнуть, как превратился в рыдание.

Она завела двигатель. В конце гравийной дороги Анна оглянулась. Марка на веранде не было. Он ушёл внутрь.

Анна выехала на дорогу, ведущую домой, — туда, где были кондиционер, чистая вода и кровать, слишком большая для одного человека, а где-то позади неё, в богом забытом захолустье посреди глуши, её дети кормили лошадей, возились со старым ржавым трактором и учились чувствовать себя на своём месте в мире без неё.

Решил дать немного комментариев в reamstories.com под этой главой...

Masustacy

Анне кажется, что она достигла дна, но она даже не осознает истинных масштабов своего расстройства.

Последняя глава свидетельствует о том, что у нее нарциссическое расстройство личности (НРЛ) с тягой к получению «нарциссического ресурса» эротического характера.

Она — нарцисс, которому необходимо, чтобы мужчины твердили ей, какая она потрясающая. Больше всего ей нравится, когда они ее страстно желают. Воздух для нее — это высокостатусные любовники, подпитывающие ее эго.

Такова патология, лежащая на поверхности.

Но есть и скрытая патология: именно она заставила Анну увидеть в Марке будущего мужа еще до того, как их отношения стали серьезными, и именно она побудила ее лгать ему о благополучии их союза задолго до того, как она начала заводить романы на стороне.

Если Анна действительно достигла дна, то логичным развитием сюжета стал бы ее шаг к получению помощи и попытка обуздать того монстра, который, как она сама понимает, живет внутри нее.

НРЛ поддается коррекции, но не лечится полностью. Однако некоторым все же удается научиться контролировать свои триггеры и перестать оставлять после себя разрушенные судьбы.

Metropolinational Автор Я надеялся донести мысль о том, что Мерсер — тайная сторонница отношений под женским началом (FLR), а Анна просто оказалась втянута в это «за компанию». Она не склонна к философствованию или политическим рассуждениям. Думаю, она прямо говорит об этом во второй главе и, разумеется, предельно ясно обозначает свою позицию по отношению к Мерсер в сцене в закусочной.

Oldguy1775 Вам отлично удалось передать, что Мерсер был тайным сторонником отношений под женским началом (FLR). Я не считаю, что такие отношения — это обязательно что-то неправильное, если они всецело строятся на том, что делает любые отношения крепкими: взаимном уважении, верности, открытом общении и преданности самим отношениям, а не собственному «я». Однако, читая материалы ведущих онлайн-пропагандистов этого образа жизни, я наткнулся на тексты, которые вполне могли бы быть взяты из инструкций для надзирательниц в Освенциме.

Oldguy1775 Как следует из моего никнейма, я человек пожилой (мне почти 80 лет); я учился работать на пишущей машинке, а не на компьютере, поэтому нажимаю клавишу Enter, чтобы перейти на новую строку — прошу прощения! Доктор Мерсер, по сути, дал Анне «добро» на продолжение разрушительного образа жизни вместо того, чтобы побудить её лечиться. Как я уже писал в комментариях на другом сайте, в движении за браки с женским доминированием (female-led marriage) существует целая философия: желания жены ставятся во главу угла, муж обязан носить пояс верности и покорно мириться с тем, что жена вступает в любые сексуальные связи на стороне, а сама их интимная жизнь превращается в своего рода сделку (жена как бы говорит: «Ты заслуживаешь права на мое тело, выполняя мои указания, — и то лишь в очень редких случаях»). Как я уже отмечал в том сообщении: просто введите в поисковик фразу «female led marriage» — и приготовьтесь к настоящему потрясению. Там же я высказывал мысль о том, что лидерство в браке не зависит от пола, и что равноправные союзы могут быть столь же успешными.

Metropolinational Автор Анна позволяет мужчинам оставаться у нее на ночь в те периоды, когда дети находятся не с ней. Мы не вдаемся в причины такого поведения. Возможно, ее об этом попросил Марк, или же в соглашении о разводе прописано соответствующее условие о соблюдении приличий, либо она сама считает, что так правильно. Но, надеюсь, из истории понятно: пока что она придерживается этого правила. Считаю, что для разведенных родителей — особенно если у них маленькие дети — это нормальная практика.

Oldguy1775 Меня неизменно поражает, как мастерски Metropolinational удается передать боль, заставляя ее подниматься со страниц, словно пар из кипящего чайника. В этой главе Анна наконец-то по-настоящему осознает, к чему привели ее поступки и что она, возможно, окончательно погубила человека, которого, по ее словам, любит; однако мне вспоминается тот, кто имел реальный шанс изменить ситуацию извне, — наш забытый друг доктор Мерсер.

Bobareeno Для меня как для читателя Эллисон — персонаж второстепенный. Хотя она и помогает понять, насколько глубокую душевную травму нанесла Марку измена Анны, сама Эллисон и близко не так интересна, как та непростая дилемма, с которой Анна, судя по всему, наконец-то по-настоящему столкнулась. И пусть эту ситуацию Анна создала сама, читать последнюю главу — одно удовольствие: в ней она видит плоды своих действий и ту безрадостную жизнь, на которую готов пойти Марк, лишь бы вырваться из-под власти Анны — власти, которая постоянно лишала его мужского достоинства. С большой точностью показано, как Анна осознает последствия собственного эгоизма на фоне его силы — силы, напряженной до предела ради того, чтобы освободиться от жестокой «любви» Анны. Последняя глава получилась сильной. В общем, ставлю «5 пальцев вверх» — или как тут у вас принято оценивать.

Metropolinational Автор Извини, Хаббелл, но мы так и не придем к согласию относительно того, как работает закон. Полагаю, ты имеешь в виду пункт, запрещающий оставлять гостей на ночь, однако для того, чтобы такое условие можно было реально обеспечить через суд, должны быть соблюдены весьма жесткие требования. Наши суды, стоящие на феминистских позициях, с отвращением отнеслись бы к тому, что ты предлагаешь: чтобы бывший муж контролировал сексуальную жизнь бывшей жены «просто потому, что» он платит ипотеку. Подобные дела моментально превратились бы в общенациональный скандал. Марк, возможно, и смог бы потратить десятки тысяч долларов на то, чтобы закрепить такое условие в соглашении, но затем ему пришлось бы выложить в десять раз больше, чтобы добиться его исполнения, — и в итоге его самого, скорее всего, арестовали бы за преследование. А она, к тому же, наверняка добилась бы судебного запрета на приближение к ней.

Hubbell Принято. В силу отсутствия опыта я не рассматривал этот вопрос с юридической точки зрения. Мой пример был слишком уж крайним.

Но... Да, как законная владелица дома (где живут дети), Анна может приглашать к себе в постель кого угодно. (Она могла бы делать это, даже когда они уже расстались, но всё ещё жили под одной крышей, поскольку была совладелицей.) Однако я считаю, что Марк — круглый идиот, раз не настоял на включении в соглашение о разводе «пункта о моральном облике» (например, запрета на ночевки посторонних или совместное проживание с новыми партнерами). Такие пункты — обычная практика. Соглашение составляла Лора, а оплачивал всё Марк. У Анны не было средств, чтобы оспаривать и без того чрезмерно щедрые условия раздела имущества.

Лора предупреждала его, что он непроходимо глуп, но он возражал, что Анна — хорошая мать, и он хочет обеспечить ей надежное положение, чтобы она могла заботиться о его детях.

Почему же тогда в эпизоде ​​с телефонным разговором он требовал, чтобы она держала своих любовников подальше от дома, когда там находились дети?

Hubbell Анне следовало бы ответить: «Не лезь не в свое дело, я буду приглашать кого захочу. Мы больше не женаты». Но она этого не сказала — судя по всему, она согласилась(?)

Но ведь именно Билл первым остался у нее с ночевкой — спал в ее постели и пользовался ее душем. К чему вообще была эта деталь?

Возможно, в будущем у нее останется ночевать какой-нибудь «Рэнди» — прямо при детях; будет слоняться по кухне и пялиться на задницу Анны, пока она готовит детям завтрак и собирает им еду с собой, а потом утаскивать мамочку обратно наверх, как только дети уйдут. Может быть, он станет оскорблять отсутствующего Марка в присутствии детей («Твой папаша не ценил твою маму так, как она того заслуживала, вот почему я здесь») или орать на Ноа за то, что тот хнычет, мол, «Рэнди» здесь не место. Всё это вполне укладывается в патологическую натуру Анны.

Но Марк позволил этому случиться. Возможно, дело в стоицизме и мягкосердечии. Но полное отсутствие мозгов — это уж слишком..

Hubbell Десятая глава представляла собой по большей части хронологию событий: от момента разъезда до окончательного развода. Но... 1. Условия раздельного проживания, при которых Анна живет в доме детей (за который платит Марк) на правах гостьи, судя по всему, позволяют ей принимать там мужчин. Прямого запрета на это нет. 2. Лишь в эпизоде ​​с телефонным разговором он ПРОСИТ ее держать любовников подальше. И вот в 11-й главе она игнорирует эту просьбу, когда ей это удобно — надо полагать, в те моменты, когда дети находятся у него. То, что он не включил в соглашение о проживании Анны четкое условие, запрещающее любовникам, кавалерам или любым посторонним мужчинам переступать порог дома, за который ОН платит, без его явного на то согласия — это огромная сценарная дыра. Сколько бы она ни умоляла и ни просила, ничего не меняется. Меня также поражает, что при всех ее разговорах о «болезни» нигде не упоминается никакая терапия. В остальной части 11-й главы Анна остается верна себе: она использует секс как средство получить желаемое. «Стоит мне затащить его в постель, и я соблазню его отказаться от этого фарса».

Генри Джекил Позвольте продолжить. Здесь есть два аспекта: короткая история с Эллисон и долгая — с Анной. Эллисон — не решение проблемы. Она видит в Марке лишь замену Люку, и Марк это прекрасно понимает — точно так же, как понимал, что и Анна видела в нем замену множеству других мужчин; он давал ей всё, кроме того запретного, тайного и, возможно, опасного секса, который был невозможен в рамках любящих, доверительных отношений. Марк полагает, что дело в размере, но *мы*-то этого не знаем, и есть основания считать, что причина вовсе не в этом. Так или иначе, будучи морально сломленным своей женой, Марк больше не верит заверениям *ни одной* женщины. Он прекрасно осознает одно из фундаментальных различий между мужской и женской сексуальностью: женщина (любая женщина) способна искусно лгать, и хорошая женщина (*особенно* хорошая!) вполне может солгать, чтобы пощадить чувства мужчины, которого она считает «недостаточно хорошим» (или «недостаточным» в каком-то смысле).

С точки зрения читателя, лучшим вариантом для Марка было бы заняться сексом с женщинами, к которым он не испытывает особых чувств. И сколько из них попросили бы о втором свидании? Вот именно.

SDWargamer Ого. В этой главе столько всего, над чем стоит поразмыслить. Я до сих пор не уверен: то ли Анна действительно любит Марка, то ли он нужен ей одновременно как полноценный отец для ребенка и как «хороший муж», рядом с которым она меньше терзается чувством вины из-за своей тяги к грубым «плохим парням». Похоже, она начинает понимать, что те мужчины, которые привлекают её сексуально, — это не те, с кем она хотела бы строить жизнь в долгосрочной перспективе. Но я не представляю, как она сможет быть счастлива с одним лишь Марком. Что касается самого Марка, то очевидно: он всё ещё любит Анну, но не может принять её наклонности. Судя по описанию их близости в этой главе, он вполне обычный мужчина, но слова Анны засели у него в голове. Если Эллисон удастся уговорить его попробовать хоть раз, он, возможно, сумеет освободиться от власти Анны — если сам того захочет. Мы уже видели, что он не в силах устоять перед ней, когда подпускает её слишком близко. Отличная работа.

Генри Джекил Рад, что не мне первому пришлось участвовать в этом обсуждении. Не знаю, насколько в восторге Анны присутствовал элемент унижения Марка — учитывая, сколько усилий она поначалу тратила на то, чтобы держать его в неведении. Но когда она подняла вопрос о «более серьезной» проблеме — в частности, о его «неспособности» довести ее до оргазма обычным половым актом, — а затем вернулась такой довольной после ночного свидания с Эваном, этот мотив определенно казался очевидным. Теперь, когда она проиграла (хотя и одержала верх в «схватке» насчет минета), возможно, наметились какие-то перемены. Неужели это уже «дно», или ей предстоит и дальше проверять, насколько глубоко можно опуститься?

Nonethewiser Автор сразу предупредил, что эта история — о браке, предательстве, самопожертвовании, отцовстве, семье, унижении, разводе, искушении, исцелении и искуплении. За 11 глав мы уже увидели брак, предательство, самопожертвование, отцовство, семью, унижение, развод и искушение. Остались исцеление и искупление. Сюжет может развиваться по-разному. С нетерпением жду, какой путь выберет автор.

Flamethrower Боль, которую она причинила Марку, будет определять его жизнь до тех пор, пока он не найдет способ преодолеть это — и Эллисон могла бы ему помочь, если бы он позволил ей это сделать. Боюсь, что его неспособность открыться может оттолкнуть её, а это было бы очень печально.

Анна стремительно приближается ко «дну» — той критической точке, когда зависимый человек наконец искренне осознает необходимость помощи и становится готовым её принять. Марк хотел бы стать частью этого процесса, но это станет возможным лишь позже.

Аноним Итак, жду очередного скачка во времени — вероятно, на несколько лет вперед. Будет ли Анна влачить жалкое существование распутной шлюхи, растить внебрачного ребенка или же выяснит, что она лесбиянка, и поэтому ни один член не может удовлетворить её надолго? Жду с нетерпением. Ваши усилия и преданность делу впечатляют; надеюсь, это вдохновит других авторов действительно браться за работу. Спасибо.

Аноним Мне кажутся интересными эти скачки во времени — возможно, они даже что-то предвещают. Получается, Марк, по сути, открыл Анне дверь в этот сексуальный рай — состояние полного блаженства; теперь она знает, как здорово это может быть — и знает, что это возможно без Марка. Марк это тоже понимает. Затем мы переносимся на пять месяцев вперед: Марк планирует побег, а Анна, обманывая всех и пускаясь во все тяжкие, ищет новую порцию сексуального «наркотика». Забавно: Марк для нее — не наркотик, а сам он — тот еще болван. Следом — скачок на девять месяцев, к моменту окончательного развода. К этому времени Анна переспала с десятью мужчинами, всё гадая, что у нее там: опухоль или, может, бородавка? И никакого психоанализа. Интересно, продолжает ли она получать свою регулярную дозу психоаналитической терапии у Мерсер?

Magnum69 Думаю, на этом этапе Анне стоило бы остановиться. Похоже, она не удовлетворена нынешним сексом. Она поняла, что с Марком было лучше. Препятствием к примирению является сам Марк.

Demonspike Извини, но я считаю, что ты совершенно неправ. Анна остановилась бы сейчас только потому, что не в силах справиться с последствиями, но, как только она почувствовала бы себя в безопасности, она снова начала бы изменять Марку. Марк это знает, Клэр это знает, Эллисон это знает, адвокат Лора это знает — и, если бы Анна могла быть честна с самой собой, она бы тоже это знала.

92FXDC Jacobian, её поведение полностью соответствует твоему прогнозу. Марк — ключевой элемент её самореализации. Складывается впечатление, что она словно питается его попытками, разочарованием, душевными терзаниями и болью. В начале брака она, возможно, подсознательно не позволяла ему достичь оргазма при проникновении, чтобы привязать его к этому служению. Тайные интрижки приносили ей лишь личное удовлетворение, но не давали подлинной полноты ощущений. Когда она подстроила ситуацию с принудительным «куколд-шоу», страдания мужа подействовали на неё как кокаин, подарив самую упоительную ночь в её жизни. Но потом он отстранился, и сладостные ощущения от других мужчин померкли. Теперь он стоит перед ней как мужчина — пусть и травмированный ею, но независимый и несломленный. Она утратила власть над ним и то удовлетворение, которое черпала в контроле. Если он снова сделает себя уязвимым для неё, станет ли она опять унижать его? Сюжет может развиваться по-разному, но «Метро» уже переводит стрелки, направляя историю по нужным путям, и я уверен: в конечном счете всё прояснится именно там, где это необходимо.

Jacobian Категорически не согласен. Думаю, она поняла: главная причина, по которой ей это нравилось раньше, заключалась в том, что Марк был рядом и оказывал ей эмоциональную поддержку. Если бы они сошлись снова, то, судя по всему, со временем она бы вернулась к прежним привычкам.

Demonspike Мы с тобой смотрим на это одинаково. По сути, она одержима желанием унижать и оскорблять Марка. Может, она и «завяжет», но ничто в её поведении пока не убеждает меня, что она не возьмётся за старое, как только почувствует такую ​​возможность — стоит Марку её принять. Она — токсичный человек, и я не верю, что этот эпизод стал для неё «дном»: падать можно ещё ниже, а она, как верно заметил Марк, всё ещё ищет любой предлог, чтобы получить отпущение грехов. То же самое я думаю и об Эллисон: она ненамного лучше, но, в отличие от Анны, всё же достаточно хорошо осознаёт свои недостатки, чтобы не доводить Марка до грани, за которой он может окончательно сломаться.

China2rider Полностью согласен: если бы они сейчас снова сошлись, этот цикл неизбежно повторился бы. Взять хотя бы Анну в этой главе... она ничему не научилась... она по-прежнему верит, что секс решает все проблемы; что достаточно Марку увидеть, как сильно он её хочет, — и всё наладится, и он сможет быть с ней, пока она получает «остальное» на стороне; при этом она совершенно не уважает его личные границы... И всё же я искренне считаю: если Анна пройдет терапию от зависимости *плюс* терапию, направленную на осознание собственной личности (чтобы понять, кто она такая и почему ей было нужно то, что было нужно), — тогда у них есть шанс всё сохранить... но не в формате открытого брака (будь то двустороннего или одностороннего), а в браке, который устраивает Марка. Но Анне предстоит огромная работа... да и Марку тоже. Это лишь предположение... Metro — мастер создавать сложные, запутанные ситуации... Не думаю, что мы уже выбрались из этой полосы душевных терзаний...

Demonspike Нет, ни при каких обстоятельствах их примирение не выглядело бы правдоподобно — какую бы помощь ни получила Анна. Она — глубоко надломленный человек. Адвокат Марка, Лора, это прекрасно понимала; мне понравилось, что она предупредила Марка: поведение Анны в конечном счете неизбежно отразится на детях — что, собственно, уже и начало происходить в этой главе. Если Анна думает, что дети не заметят её ночных отлучек, то она просто идиотка, ведь дети гораздо наблюдательнее, чем мы, взрослые, привыкли считать. К тому же, в отличие от некоторых, я не считаю её жертвой: возможно, она зависима, но, как и у любого зависимого, у неё всегда был выбор — и она раз за разом делала неверный, потому что по своей натуре она эгоистка, когда дело касается её собственных потребностей.

Jacobian Показательно, что Марк переживает по поводу своей «эффективности» с Эллисон и сдерживается с ней именно из-за этих опасений, но при этом так легко поддается на уговоры бывшей жены — той самой, что изначально и внушила ему эти комплексы. Его решимость жить на собственных условиях рушится в одночасье, стоит бывшей лишь встать перед ним на колени. Я не фанат Анны — по-моему, она как неуправляемый грузовик, несущийся на повороте без тормозов, — но и Марк в этой главе сильно упал в моих глазах.

Demonspike Думаю, если отбросить все эти лицемерные отговорки, то причина, по которой Анна наслаждалась своими интрижками до развода, была проста: ей всё сходило с рук. С Эваном этот кайф был еще сильнее, ведь она полагала, что сможет заставить Марка смириться с происходящим. То, что теперь этот вкус стал для нее горьким, как пепел, — просто отлично: ей придется признать, что этот кайф подпитывался презрением к Марку и что в глубине души ей доставляло удовольствие унижать его.

Hubbell Я с самого начала придерживался именно такого мнения. Главная страсть Анны — это ощущение собственного превосходства над окружающими и азарт от того, что ей удается обманывать мужа. Теперь же... нет брака — нет и этого азарта. Как поется в песне: «Острых ощущений больше нет». В начале своих измен она обожала сидеть за обеденным столом напротив Марка и видеть у него на лбу клеймо «рогоносец» — которое было заметно только ей одной.

Turk Согласен. После 7-й главы я понял, что элемент унижения был частью её зависимости — поначалу на подсознательном уровне. Сначала ей всё сходило с рук: она возвращалась в чистый дом к верному мужу. Случай с Эваном стал чем-то запредельным, потому что она позволила себе полностью отдаться этому моменту. Полагаю, важной составляющей этого момента было именно то, что она изменяла мужу на глазах у всего мира (делала его рогоносцем). Она получила потрясающий секс. И эти ощущения усиливались в сто крат от осознания того, что дома её ждёт Марк, страдающий от боли. Она — садистка худшего толка, потому что упорно отрицает свою натуру. Отрицает, что ей жаль Марка. И в самой своей сути она абсолютно нечестна. Я не могу простить этого персонажа; думаю, большинство понимает, что её слёзы и манипуляции — это не что иное, как оружие в её войне.

Senectus Каким-то образом, даже спустя десять глав, мы всё ещё топчемся на месте, переливая из пустого в порожнее в одних и тех же диалогах:

— «Пожалуйста, стань моим куколдом».

— «Нет».

— «Почему нет?»

— «Я не могу».

— «Можешь! Ты уже это делал!»

— «Я больше так не могу».

— «Почему нет?»

Автор, ты издеваешься? Почему Марк просто не может сказать: «Ты стала шлюхой, и я не хочу быть женат на такой», — и поставить точку? Мы уже раз десять слышали практически один и тот же разговор. Прояви хоть каплю милосердия и дай персонажам двигаться дальше, ради всего святого.

Chribati Очередная блестящая глава, Metro! Мне очень нравится, как в словах Анны порой проскальзывает подлинная проницательность — посреди того невыносимого эгоцентричного самооправдания, которое по-прежнему сквозит в большинстве ее реакций. Мел не идеальна! В том, как она препарирует его характер, есть доля истины, хотя сама она всё еще уклоняется от принятия полной ответственности за их общее несчастье. Чувства вины ей, судя по всему, всё еще недостаточно, чтобы решиться на единственный шаг, способный привести к примирению. Она ведь должна понимать: после той «адской ночи» Марк просто не в силах ей доверять. Значит, ей нужно сосредоточиться на том, что могло бы это доверие вернуть... А это вполне возможно. Надеюсь, сюжет повернет именно в эту сторону.

Demonspike При всем уважении, Анна не сделала ничего такого, что оправдывало бы примирение; если всё закончится именно так, это будет пустой тратой хорошего сюжета, ведь это станет примирением ради самого примирения. В конце концов, Анна перешла все границы, когда вскрылись ее измены, но Марк все же предложил ей второй шанс — при условии, что она обратится за помощью и будет ему верна. Вместо этого она бросилась в объятия Эвана, испытала невероятный кайф, а затем осознала: без Марка, который тешил ее самолюбие, она обречена вечно гнаться за этим ощущением, так и не сумев повторить тот опыт. Она — зависимая, а зависимому человеку, который отказывается признавать свою проблему, доверять нельзя.

Rasnat Марк, вероятно, так и не сможет оправиться от удара по своему мужскому самолюбию. Когда любви, усилий и жертв оказывается недостаточно из-за каких-то пары дюймов... Преодолеть это кажется практически невозможным. На самом деле, как только возникает избегание, любовь начинает угасать, пока не исчезнет совсем.

anon-was-here Может быть, Анне стоит каждую пятницу, перед тем как передавать детей, класть им с собой побольше еды? Готовить еду большими порциями — один из самых простых способов уложиться в бюджет. Марк наверняка оценил бы то, что ему пришлось бы заботиться об ужине лишь два вечера из трех.

Turk Интересно, а изменились ли правила взаимодействия с ней теперь, когда она всё глубже погружается в зависимость? Раньше во главе угла стояла защита. Никаких поцелуев. Им не разрешалось вмешиваться в её реальную жизнь, и они не должны были знать, где она живёт. Но теперь-то они знают. Получается, все правила отменены?

Raithe Интересно получить подтверждение того, что она продолжала гулять на стороне за спиной Марка и врать ему в течение пяти месяцев после «эксперимента» — вплоть до того момента, как он подал на развод. Оказывается, ему это не показалось. Вдвойне интересно узнать, что решение расстаться с Эваном, судя по всему, принимала не она: это он перестал выходить на связь, прежде чем она заблокировала его и удалила его контакты. Вот это она вывернула ситуацию. Черт возьми, Марк. Сделай шаг навстречу Эллисон. Или хотя бы пригласи куда-нибудь *кого-нибудь* еще. Хотя, если тебя так напрягает мысль о сексе и о том, что ты можешь кого-то разочаровать, — может, и не Эллисон. Но просто сходи куда-нибудь и как следует развейся. И нет, Анна. Ты уже не раз говорила, что можешь остановиться. Более того, эта глава показывает, что ты лгала именно об этом, пока Марк еще жил в доме. Анна не сможет остановиться, пока не обратится за помощью. Так что ее слова ничего не значат, пока она не перейдет от слов к делу.

Raithe Сейчас я искренне надеюсь, что она всё осознает, но в то же время надеюсь, что Марк к ней не вернется. Как бы я ни любил истории о примирении — при условии, что оно заслужено, — мне кажется, что Марк заслуживает большего счастья и кого-то получше, чем «исправившаяся» Анна. Он заслуживает человека, который никогда его не предавал. И, пожалуй, именно это кажется мне самым печальным моментом в данной истории.

China2rider Очередная блестящая глава. Придется перечитать её, чтобы уловить все детали. Но мне очень нравится, как развивается сюжет. Надеюсь, что достигнутое Анной «дно» станет для нее толчком к получению необходимой помощи. А за Марка у меня душа болит. Она нанесла ему глубокую душевную рану. Надеюсь, он тоже каким-то образом получит нужную помощь. Можно даже сделать ставку на то, удастся ли им обоим исцелиться и снова собрать семью воедино.

China2rider Ох... и мне интересно: в этих отношениях её «валюта» — это исключительно секс... она совершенно не способна понять, что для Марка секс — не единственная движущая сила отношений.

И, может, мне это только кажется — я, конечно, с линейкой не подходил, — но не думаю, что у Марка объективно такой уж «маленький» размер... Если уж Анна берет его так глубоко — настолько, что сама поражается отсутствию рвотного рефлекса, принимая его в горло... то насколько же маленьким он может быть? Конечно, проблема у него в основном в голове... но что мы узнаем из этого эпизода? Может, ничего... а может, и что-то важное.

SDWargamer Если я правильно помню, Анна удивилась тому, что взяла его в рот целиком — до самого основания. Раньше она ни с кем так не поступала. И ни у кого член не заходил так глубоко ей в рот или горло. Поэтому я считаю, что у него средний размер, а реакция Анны на более крупные члены других мужчин была объяснена недостаточно внятно, что и привело Марка к такому состоянию.

Chribati По-моему, Марк — самый обычный мужчина. И именно это делает тот ущерб, который нанесла ему Анна, одновременно трудным для понимания другими женщинами (Элисон, пожалуй, даже гадает, нет ли у него микропениса!) и при этом вполне реальным. Женщинам действительно сложно понять, как уверенный в себе, привлекательный мужчина может настолько бояться сексуального разочарования партнерши, что предпочитает вообще не пытаться. И всё же для меня это вполне правдоподобно.

China2rider Согласен... а Метро остается собой... Думаю, та тщательная проработка деталей в этой сцене играет ключевую роль... Полагаю, он закладывает основу для понимания того, что физическая сторона отношений с Марком никогда не была для Анны проблемой; ею двигало нечто иное (новизна ощущений, острота эмоций, потребность чувствовать себя желанной). Возможно, в этой сцене Анна начинает осознавать, что дело было вовсе не в этом, но Марк — по крайней мере, после одного из сеансов с Мерсер — убежден, что причина крылась именно в размерах.

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

В своем канале на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf) я создал навигацию по библиотеке рассказов CrazyWolf.

В закрепленном посте (открыт для всех) есть теперь информация о всех циклах моих рассказов со статусами (Завершен/Продолжается/В стадии написания/В планах).

Чтобы было удобно читать, каждый цикл оформлен отдельно (в навигации Библиотеки имеется ссылка на цикл) и содержит собственное оглавление с порядком глав.

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)