The Dignity of Slaves Ch. 03/ Достоинство рабов. Глава 3.

Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 19.08.2026, рейтинг 4, 33.

Глава 3. Невыносимое признание.

“В нашей власти одни вещи, а другие — не в нашей власти. В нашей власти — мнение, стремление, желание, отвращение и, одним словом, всё, что является нашим собственным делом. Не в нашей власти — тело, имущество, репутация, должность и, одним словом, всё, что не является нашим собственным делом.” — Эпиктет, «Энхиридион», §1.

Диван был слишком мягким.

Это было первое, что Марк заметил неделю назад, во время их первого сеанса, и с тех пор уже не мог перестать обращать на это внимание. Подушки под ним прогибались так, что сохранять достоинство было практически невозможно. Если он откидывался назад — проваливался в них. Если подавался вперёд — выглядел напряжённым и готовым защищаться. Если скрещивал руки — казался злым. Если оставлял руки на коленях — выглядел как мальчишка, которого вызвали к директору.

Его раздражало, что даже это Анне давалось легче. Рядом с ним она сидела, скрестив лодыжки, с прямой спиной, положив одну руку поверх другой, словно этот диван был специально создан для того, чтобы принимать женскую скорбь и придавать ей элегантность.

Анна не выглядела как злодейка. Она выглядела как его жена. Как женщина, которая упаковывает крошечные бутерброды с динозаврами для школьного ланча, которая поёт смешные песни в машине с их детьми, которая плачет во время рекламы Общества защиты животных.

Она также выглядела как женщина, которая спала с другими мужчинами. С двумя мужчинами, насколько он знал, хотя реальность была, вероятно, гораздо хуже.

И всё же рядом с ним сидела именно Анна. Узнанные факты не сделали её другой. Они лишь сделали её ещё более невыносимой для него.

Поначалу развод с Анной казался кошмаром. Худшим из возможных сценариев. Концом всего.

Но спустя несколько месяцев, после таблиц, консультаций, ипотечных выписок, расчётов временных выплат и системы опеки, устроенной так, будто отцы должны доказывать, что они не гости в жизни собственных детей, развод превратился во что-то более странное.

Не в катастрофу. В фантазию.

Чистый выход, доступный людям чуть богаче или чуть беднее его. Мирная нирвана для мужчин с трастовыми фондами, или без дома, или без детей, или с жёнами с реальными зарплатами, или с жизнями, уже достаточно разрушенными, чтобы терять было нечего.

Но не для Марка.

Для него доступными были гостевая спальня и назначенная судом терапия.

Так он оказался, под угрозой наказания за неуважение к суду, в кабинете доктора Элейн Мерсер, комнате, которая выглядела точно так же, как кабинет психотерапевта из телешоу. Бледные стены. Абстрактные картины в рамках. Солидно выглядящий книжный шкаф, организованный по цвету, а не по идеям. Мудрость как декор.

Рядом с ним, на журнальном столике, стояла маленькая керамическая чашка с гладкими серыми камнями. Марк ненавидел эти камни. Он ненавидел их подразумеваемое спокойствие. Инсинуацию о том, что осознанность и дзен-чушь могут что-то исправить.

Доктор Элейн Мерсер сидела напротив них в кремовом кресле, аккуратно положив ногу на ногу, с жёлтым юридическим блокнотом на коленях. Она переводила взгляд с Анны на него и обратно медленным, отработанным вниманием.

— Итак, — мягко сказала доктор Мерсер, — в середине недели Анна связалась со мной и сообщила, что определила кое-что, в чём хотела бы быть более честной сегодня. Это звучит как отличный прогресс, и я хотела бы начать сегодня с того, чтобы предоставить ей слово, чтобы рассказать нам об этом.

У Марка сжался желудок. “Честность.”

Это слово стало гротескным от чрезмерного употребления. В их доме, в кабинете адвоката, в этой бежевой каморке, где унижение приходило с чеком, честность больше не означала правду. Это означало следующее разрешённое ранение.

— Я хочу подчеркнуть, — продолжила Мерсер, — что сегодняшняя цель не в том, чтобы разбирать прошлое или решать, каким будет ваше будущее. Сегодня мы просто должны говорить открыто. Прояснить ситуацию. Создать пространство для правды.

«Создать пространство». В последнее время жизнь Марка и так была переполнена правдой: изменами, долгами, лицами детей, гостевой спальней, судебным предписанием, таблицами, образом письма Кайла, лежавшего раскрытым на кухонном столе, словно дохлое животное.

Разумеется, им требовалось освободить ещё немного места.

Рядом с ним Анна сделала невероятно глубокий вдох. Он услышал его ещё до того, как увидел, как поднялась её грудь.

— Я знаю, что это причинит тебе боль, — сказала она.

Это было немного ново. Обычно было «я знаю, что это звучит ужасно» или «я знаю, что это звучит эгоистично». Марк посмотрел на жену. Руки Анны были слишком крепко сжаты на коленях. Её костяшки побелели.

— Я не хочу этого говорить, — продолжила она. — И мне нужно, чтобы ты понял это, прежде чем я скажу. Я говорю это не потому, что думаю, что правда магически всё исправляет. И не потому, что доктор Мерсер сказала мне, что честность — это смело, целительно или как там ещё можно назвать то, что делает всё это менее страшным и неприятным.

Ручка доктора Мерсер слегка двинулась, но Анна даже не посмотрела на неё.

— Я понимаю, что это такое, — сказала Анна. — Я знаю, что есть вещи, которые жена может сказать своему мужу, а потом уже никогда не сможет взять обратно. Я знаю: если я это скажу, ты можешь больше никогда ко мне не прикоснуться. Не потому, что будешь меня ненавидеть. А потому, что я могу поселить у тебя в голове что-то, от чего ты уже никогда не сможешь избавиться.

Марк смотрел на Анну. То, чего он боялся больше всего, вот-вот должно было прозвучать — и, возможно, поглотить его целиком.

— Тогда не говори, — сказал он.

— Я не могу».

— Ещё как можешь.

— Нет. — Она покачала головой. — Не могу, если у нас всего восемь сеансов. Не могу, если это только второй сеанс. Не могу, если мы собираемся сидеть здесь неделю за неделей, пока ты продолжаешь спрашивать «почему», а я продолжаю выдавать тебе по чуть-чуть правды, потому что слишком боюсь сказать ту единственную, которая может включать в себя хотя бы часть этой конкретной информации.

Доктор Мерсер слегка заёрзала в кресле, но Анна продолжала. Она тоже подозревала, куда это ведёт. Марк задавался вопросом, сможет ли он просто встать и выйти из комнаты прямо сейчас.

— Ты спрашиваешь «почему», Марк. Даже когда не произносишь этого вслух, ты всё равно спрашиваешь. Почему они? Почему именно так? Зачем рисковать детьми, домом, тобой — всем? А я пыталась найти такую версию ответа, которая была бы правдой и при этом не разрушила бы тебя.

Лицо Анны дрогнуло.

— Но такой версии не существует.

Марк почувствовал, как внутри у него всё похолодело.

— Поэтому да, — сказала Анна. — Я решила взорвать всё прямо сейчас. Потому что если это уничтожит любой шанс, который у нас ещё есть, значит, рано или поздно оно всё равно бы его уничтожило. А если хоть какой-то шанс всё ещё существует, мы не можем четыре сеанса вежливо приближаться к бомбе.

— Анна, — мягко сказала доктор Мерсер.

— Нет, — сказала Анна, и впервые в её скорби прозвучало что-то почти яростное. — Он заслуживает знать, что именно ему предстоит пережить.

Марк посмотрел на неё и понял, что Анна до смерти напугана. Но не тем, что её разоблачат. Этот страх уже остался в прошлом. И даже не признанием в том, что мужчин было больше. Эта дверь уже была открыта, даже если она отказывалась говорить, сколько именно тел находилось в комнате за ней.

Это было что-то другое. Более глубокий страх. Страх изменить не то, что произошло, а то, что всё это означало.

— Я долго лгала тебе кое в чём, — сказала Анна.

Марк ждал, и тело напряглось раньше, чем разум успел понять, куда сейчас придётся удар.

— Это касается нас, — сказала Анна.

Марк почувствовал, как сжало грудь.

— Это касается нашей сексуальной жизни.

На мгновение сознание Марка отказалось воспринимать услышанное.

— Есть одна вещь, которую я сказала тебе почти в самом начале наших отношений. Одна вещь, на которую моё тело якобы было неспособно.

Казалось, сама комната отдалилась от Марка. Анна продолжила, не дав ему заговорить:

— Я сказала тебе почти с самого начала, что не могу кончить от одного лишь проникновения. Я сказала, что просто так устроено моё тело. Что многие женщины такие — и это правда. И что дело совсем не в тебе — в это я тоже отчасти верю, но не так, чтобы ты когда-нибудь смог в это поверить.

У него пересохло во рту. Он уже знал, к чему она ведёт. Уже знал. Но знание не могло избавить его от необходимости услышать это.

Он сам услышал, как произнёс:

— Можешь.

Губы Анны задрожали.

— Да.

Эти слова вошли в него — безжалостно и смертоносно, как выпущенный в воздух яд. Без запаха. Невидимый. И вдруг — повсюду.

— С ними.

Глаза Анны наполнились слезами. — Да.

Марк кивнул.

Анна прошептала: — Прости.

Старая фраза. Уже автоматическая. Её маленький белый флаг — единственный способ сдаться, не прекращая наступления.

— Прости, — повторила она. — Прости, что я лгала тебе столько лет.

— Ты лгала... даже когда я...

Марк осёкся.

Теперь перед глазами всплывали воспоминания — слишком много воспоминаний. Ночи. Утра. Первые годы брака. Первая квартира. Дом. Выходные, когда дети оставались у бабушки с дедушкой. Та нежная самоотдача, которой он когда-то почти гордился, — то, как они вместе старались подарить ей этот момент. То, как он изучал её, прислушивался к ней, верил её телу, когда она говорила ему, что чувствует.

Марк верил, что близость означает знание друг друга. Возможно, в этом и заключалась главная шутка всей его жизни.

— Мы потратили на это часы и часы, месяцы. Я бы сказал, что в начале наших отношений это было чуть ли не главным нашим совместным проектом — научиться соединять наши тела. Мы читали об этом книги.

Марк чувствовал себя идиотом, глядя, как слёзы катятся по её безупречно очерченным щекам.

— Всё это время... Даже когда мы проводили целые выходные, пытаясь сделать всё возможное с твоим телом, стараясь вызвать тот самый момент, который, как ты утверждала, никогда раньше не испытывала... Ты с самого первого дня знала, что уже испытывала его и можешь испытать снова. Просто не со мной?

На мгновение показалось, что Марк вот-вот сорвётся.

— Какого чёрта, Анна? Как можно было сыграть с мужчиной такую чудовищно жестокую шутку?

Анна наклонилась к нему, сложив руки в мольбе.

— Пожалуйста, милый, выслушай всё. Дай мне всё рассказать. Пожалуйста.

Марк засмеялся, но не остановил её. Он просто откинулся, борясь с тошнотой и слезами одновременно. Он был полон решимости не плакать здесь. Ни разу.

— Марк, мне нужно, чтобы ты понял, что я люблю секс с тобой.

Его челюсть сжалась.

— Правда, — сказала она более настойчиво. — Я знаю, что сейчас это звучит невозможно, или манипулятивно, или будто я пытаюсь смягчить то, что только что сказала, но это правда. Я люблю быть с тобой. Я не хотела бы так отчаянно оставаться твоей женой, если бы это было не так. Я люблю твои руки. Я люблю твой язык. И да, я люблю твой член! Правда. Даже если ты не доводишь меня им до оргазма во время проникновения, я всё равно люблю его, и это большая часть нашей близости, благодаря которой у меня были самые сильные и лучшие оргазмы в моей жизни. И я люблю нашу близость — так сильно. Я люблю, как много ты замечаешь. Я люблю, что тебе не всё равно, есть ли я с тобой. Я люблю, как безопасно я себя чувствую с тобой.

“Безопасно.” Марк почти улыбнулся, но понял, что даже если позволит себе это, всё равно не сможет.

— Ты лучший любовник, который у меня когда-либо был, — сказала Анна.

В этом контексте фраза прозвучала настолько непристойно, что Марк поднял голову.

Анна, кажется, поняла, как это прозвучало.

— Я знаю. Знаю, как это звучит.

— Нет, — сказал Марк. — Ты только что сказала мне, что другие мужчины способны довести тебя до оргазма во время секса, а я — нет, а потом сразу же вручила мне приз за участие в сексе с тобой.

Лицо Анны исказилось — одновременно сморщилось, напряглось и задрожало.

— Пожалуйста, милый. Нет. Я не это делаю.

— Именно это ты и делаешь.

— Нет. Не это. — Голос её дрожал, но она продолжала смотреть ему в глаза. — Я никогда не променяла бы то, что у меня есть с тобой, на то, что у меня было с ними. Никогда. Ни на одну секунду. То, что есть между нами, лучше. Добрее. Глубже. Полнее любви. Это больше моё. Это...

— Кроме одного. Кроме той единственной вещи, которая действительно имеет значение. Потому что в итоге ты была готова отбросить всю нашу сексуальную жизнь ради секса с одним из них раз в неделю.

Анна прижала обе руки к груди.

— Да, — прошептала она. — За исключением одной вещи. И да, я рисковала всем, но только потому, что думала, что меня никогда не раскроют. Если бы я знала, я бы не сделала этого. Эта одна вещь не так ценна для меня, как миллионы способов, которыми я выбираю тебя. Но да, эта одна вещь существует, но я готова жить без неё.

Анна вытерла лицо.

— И, пожалуйста. Пожалуйста, пойми, что я не говорю, что ты неполноценен.

На этот раз Марк наконец рассмеялся.

— Я не говорю, — сказала Анна, теперь уже умоляющим голосом — Марк, я знаю, что именно ты слышишь в моих словах. Знаю, что они с тобой делают. Но я не это говорю. Я могу честно сказать, что с тобой у меня были лучшие оргазмы в моей жизни. Не только это, но я всегда кончаю, когда мы занимаемся любовью. Всегда. Я ни разу не симулировала. Ты всегда заботишься о том, чтобы я получила удовольствие, даже если у нас быстрый секс. Ты всегда находишь способ довести меня до оргазма.

— Ты лжёшь сейчас. Даже если бы я поверил в эту чушь о том, что я великий любовник, суть в том, что для тебя оргазм во время проникновения был настолько важен, что ты сочла нужным лгать мне об этом.

— Я говорю о том, что есть одна конкретная вещь, которую моё тело не делает с тобой.

— Конечно. Потому что я не способен на это.

— Потому что этого просто не происходит с тобой.

— Это вообще не одно и то же. Ты снова лгала мне. Снова и снова, годами. И я начинаю понимать: ты лгала мне, чтобы я не догадался, что с другими мужчинами ты получаешь то, что тебе нужно.

Лицо Анны побледнело.

— Нет. Дело было не в этом. Измены начались только спустя годы. Клянусь.

— Я тебе не верю. Это была тщательно продуманная ложь. Ты присылала мне статьи. Говорила, что я милый, но глупо переживаю из-за этого, что это просто мужское самолюбие — из-за вида оргазма, которого многие женщины вообще никогда не испытывают. Ты выстроила вокруг этого целую философию.

— Я пыталась тебя защитить, — сказала Анна.

— Ты ещё пожалеешь, что произнесла эту фразу.

— Знаю. — Голос Анны сорвался. — Знаю, как ужасно это звучит. Знаю. Но это правда. Я знала, что будет с нами, если скажу тебе, что могу. Что это сделает с нашей сексуальной жизнью, которая была прекрасной. Каждый интимный момент превратился бы в испытание. Каждая ночь — в марафон. Прости, но это бы нас разрушило: ты бы зациклился на том, чтобы добиться от моего тела того, чего оно просто не хотело тебе давать.

— И ты решила, что правильным решением будет позволить другим мужчинам делать то, что я не мог.

— Нет. — Анна покачала головой, плача сильнее. — Не так. Я не села однажды и не решила этого. Клянусь Богом, я не делала этого. Я не искала замену тебе. Я не искала кого-то лучше тебя. Нет никого лучше тебя.

Даже сейчас какая-то глупая умирающая часть внутри Марка хотела верить ей.

Анна продолжила, торопясь, потому что боялась: если остановится, тишина уничтожит тот последний шанс, на который она всё ещё надеялась.

— Это был какой-то ужасный, унизительный уголок моей жизни. Единственное, на что моё тело было способно с мужчинами, которыми я не восхищалась, которых не любила и которых никогда не выбрала бы для совместной жизни. И я ненавидела, что для меня это имело значение. Ненавидела, что мне этого хотелось. Ненавидела, что могла возвращаться домой к тебе, чувствовать себя в твоих объятиях любимой сильнее, чем когда-либо в жизни, и всё равно знать, что какая-то глупая, животная часть меня получала удовлетворение где-то ещё.

“Получала удовлетворение”. Какое элегантное слово для обозначения разрушения.

— Это тогда ты начала приносить в нашу спальню игрушки? — спросил он. — Я помню, что всё как будто произошло сразу.

Марку самому стало неловко от собственного вопроса.

Взгляд Анны дрогнул.

— Да. Я это сделала. Мы пробовали.

— Я знаю, что мы пробовали.

— Ты всегда был открыт к этому. Ты никогда не заставлял меня стыдиться того, что мне хотелось что-то попробовать.

— Как благородно с моей стороны.

— Я пытаюсь говорить правду.

— Тогда говори.

— Они не помогли.

— Почему?

— Не знаю.

— Как удобно.

— Это не так.

— Может, они были недостаточно похожи на какого-нибудь случайного придурка из бара.

Мерсер втянула воздух, но не вмешалась. Хорошо. Пусть запишет это.

Лицо Анны напряглось.

— Это было жестоко, Марк. Но, думаю, я это заслужила.

— Но это всё равно не ответ. Что было у них такого, чего не было у меня? Что было у мужчин, которых ты не любила и едва переносила, что позволяло им делать с тобой то, чего я не мог добиться даже после стольких лет попыток?

— Не знаю.

— Знаешь.

Анна покачала головой.

— Знаешь, — повторил Марк. — Просто ненавидишь ответ.

— Я ненавижу всё это.

— У них члены были больше чем у меня?

В комнате повисла тишина. Вот он. Тот самый вопрос. Самый глупый. Самый жалкий. Вопрос, который ни одной цивилизации так и не удалось вытравить из мужчин, потому что тело старше цивилизации и куда меньше впечатляется теориями.

Лицо Анны дрогнуло.

— Марк, пожалуйста, не надо.

— Были больше?

Доктор Мерсер сказала:

— Не думаю, что подобное анатомическое сравнение хоть как-то поможет кому-либо из вас.

Марк не отводил взгляда от Анны.

— Их члены были больше?

Из глаз Анны хлынули слезы.

— Некоторые.

Это слово медленно прошло сквозь Марка, как яд, которому некуда спешить. А потом ударило с такой силой, что на мгновение в голове не осталось места ни для одной мысли.

— Не все, — быстро добавила Анна. — И дело было не только в этом. Не...

— Да пошло оно всё. Анна, какого чёрта ты вообще вышла за меня замуж?

Слова прозвучали громче, чем Марк намеревался, но он не кричал. И всё же Анна подняла на него взгляд так, словно он ударил её прямо в самое сердце.

Доктор Мерсер пошевелилась в кресле.

— Марк...

— Нет, — сказал он, не глядя на неё. — Нет. Я задаю вопрос своей жене.

Рот Анны приоткрылся, но она ничего не сказала.

— Ответь мне.

Анна закрыла глаза. Лицо было искажено болью, но сама она оставалась собранной. По-прежнему спокойной, элегантной даже под этим давлением.

Марк мысленно усмехнулся собственному воображаемому спору, который в его голове вёл хор эстетствующих моралистов и этиков. Он глубоко вдохнул.

— Ты знала. Ты знала до нашей свадьбы. Ты знала, что я никогда не буду достаточно хорош для тебя!

— Ты всегда был достаточно хорош для меня, — прошептала Анна, плача.

— Чушь! Это чушь, Анна. Ты хронически изменяла мне, возможно, ещё до того, как мы вообще поженились!

— Нет! Я никогда...

— Я тебе не верю. Я больше не могу верить ни одному твоему слову. И неважно, начала ты до нашей свадьбы или после — ты всё это время знала. Знала ещё до того, как я сделал тебе предложение, до того, как мы решили завести детей, до того, как появился дом, до Эммы и Ноя.

Вся комната словно сузилась до этой одной мысли.

До. До. До. До. До свадьбы. До детей. До дома. До Эммы. До Ноя.

Все важнейшие вехи его жизни. И через каждую из них Анна проходила, неся с собой одну и ту же скрытую правду.

— Так каков был план? — спросил он. — Честно. Каков был, блядь, план? Выйти за хорошего человека, родить детей, позволить ему построить дом и платить по счетам, и верить, что он достаточно хорош, а затем что? Следующие сорок лет выставлять его идиотом? Сделать из меня куколда? Ты ещё и это собиралась со мной проделать? Я знаю, что ты уже заговорила о третьем ребёнке. Может, мне теперь ещё и ДНК детей проверить?

Марк ожидал, что Анна будет выглядеть задетой, но она поразила его, вызывающе посмотрев ему прямо в глаза.

— Да пошёл ты, Марк. Да, можешь сделать им тесты и выбросить деньги на ветер, если хочешь. Но я вышла за тебя ради твоих генов, как и говорила с самого начала. Неужели ты думаешь, что женщина настолько глупа, чтобы десятилетиями терпеть брак с занудой, а детей от своих любовников рожать от каких-то тупых придурков?

Шутка повисла в воздухе без малейшего эффекта.

— Вообще-то, Анна, женщины так делают постоянно. Постоянно наставляют рога мужьям-ботанам с тупыми качками.

— Ну, ты у нас и ботаник, и спортсмен, и красавчик — всё в одном флаконе, Марк. Именно поэтому я тебя и выбрала. Неужели ты думаешь, что я позволила бы какому-нибудь неудачнику, эгоистичному неандертальцу зачать мне ребёнка?

— Я понятия не имею, что ты натворила, Анна. Вообще ни малейшего понятия.

Тут Анна на мгновение замерла. И сквозь её слёзы и отчаяние Марк вдруг увидел знакомое выражение: она уже просчитывала следующий ход.

— Ну хорошо. Если ты настаиваешь, можешь совершенно спокойно сделать им тесты. Я готова участвовать в тестировании — при одном условии.

— Мне не нужно твоё согласие, Анна. Это так не работает.

Она фыркнула, и в её голосе внезапно появилась раздражённость

— Да, расскажи мне, как это работает, Марк. Объясни мне заодно разницу между тестом с тремя и с двумя участниками.

Марк оказался застигнут врасплох этим. Он взглянул на Мерсер, которая кивнула.

— Анна не выдумывает. Участие матери, которое мы называем тестом с тремя участниками, значительно повышает достоверность теста на отцовство, а также его допустимость в суде. Тест без ДНК матери называется тестом с двумя участниками.

Анна не стала самодовольно улыбаться ему, но самодовольство в её взгляде было. И был план.

— И дело не только в этом, Марк. Дело ещё и в детях. Конечно, ты можешь заставить их пройти тестирование. Но если я тебе помогу, мы можем превратить это в семейное мероприятие, чтобы они ничего не заподозрили. Можем сделать вид, что вдруг заинтересовались генеалогией или чем-нибудь в этом роде. Иначе есть риск, что они расскажут об этом кому-нибудь из друзей и узнают, что подобное вообще бывает перед разводом.

Марк был ошеломлён.

— Откуда ты вообще это знаешь? Как долго ты готовилась к этому разговору?

— Я женщина. Я смотрела «Судью Джуди» раз пять или шесть, в отличие от тебя, который не смотрел ни разу. Вот и всё. Тут нет никакого заговора.

Марк посмотрел в потолок. Он понятия не имел, может ли он верить чему-либо из того, что Анна сказала.

— Какое условие ты упомянула ранее?

— Ты возвращаешься в нашу постель.

Марк едва мог сдержаться, чтобы не закричать.

— Ты с ума сошла, Анна? Клянусь Богом, я больше вообще не знаю, кто ты такая.

— Я женщина, которая любит тебя больше всего на свете, Марк. Женщина, которая знает, чего ты стоишь. Женщина, которая ради того, чтобы быть с тобой, готова ползти по битому стеклу. Вот кто я.

— Я не вернусь в твою постель, Анна. Не после всего, что ты сегодня рассказала. Ни за что.

Моё условие — чтобы ты принял это пари. Если окажется, что хотя бы один из детей не твой, ты сам можешь назначить любое наказание, какое захочешь. Сделай ставку достаточно высокой, чтобы риск возвращения в нашу постель того стоил.

— Это не игра, Анна. Ты, чёрт возьми, совсем сошла с ума.

— Называй это как хочешь. Мои намерения предельно ясны. Я пытаюсь спасти нашу семью. И, если честно, спасти тебя тоже. Потому что если я отойду в сторону и позволю тебе разрушить наш брак, больше всех пострадаешь именно ты. Ты и дети. Ты это знаешь.

— Это ты сделала! Это ты разрушила наш брак.

— Тогда возложи все последствия на меня. Пусть это и будет твоей ставкой. Если окажется, что хотя бы один из детей не твой, ты получаешь полную опеку. Я съезжаю. Буду жить на собственные доходы и видеть детей через каждые выходные. Если же оба ребёнка окажутся твоими, ты возвращаешься в нашу постель.

— Нет.

— Никакого секса. Просто возвращаешься в нашу постель.

— Нет.

— Никакого секса, и только на время терапии. Но ты должен дать мне ещё один месяц. Двенадцать недель терапии вместо восьми.

— Мы не можем себе позволить двенадцать недель. Мы даже эти восемь едва можем себе позволить.

— Я продам изумрудное ожерелье и серьги моей бабушки. Их стоимости более чем достаточно.

— Твоя мать тебя убьёт.

— Я продам их одной из моих тётушек. Они останутся в семье.

— Твоя мать всё равно тебя убьёт.

— Моя мать убьёт меня, когда узнает, что я тебе изменяла. Продажа самых дорогих вещей Нэнэн будет каплей в море по сравнению с этим.

(Примечание переводчика: в оригинальном тексте “Selling Nannan's most prized possessions is going to be a drop in that bucket.” Что переводится как “Продажа самых дорогих вещей Нэнэн будет каплей в море по сравнению с этим.”. “Nannan” в тексте автора – это скорее всего ласковое имя/семейное прозвище бабушки.)

Марк остановился, чтобы перевести дух и подумать. Он не мог поверить, что действительно рассматривает её предложение. Она серьёзно? Это действительно пари? И вообще, можно ли сделать такое соглашение обязательным?

В любом случае это были его дети. В конечном счёте ему было бы всё равно, его они биологически или нет, хотя знание о том, что всю семейную жизнь ему наставляли рога, стало бы сокрушительным ударом. Это ничего не изменило бы в его отношении к Эмме и Ною. Если бы выяснилось, что биологически они ему не дети, он принял бы предложенную ею опеку и ухватился бы за эту возможность. С Анной он был бы великодушен — ему уже начинало казаться, что она, похоже, вообще какая-то социопатка. Она могла бы видеться с детьми столько, сколько хотела, если только действительно не сорвалась бы окончательно. Даже тогда он постарался бы отнестись к ней по-человечески. Он помог бы детям сохранить отношения с матерью — ведь он не мог отрицать, что она их любит. Возможно, любит даже его.

Если пари было настоящим, оно решило бы всё. Нет, не совсем всё, но это был бы самый ясный, самый чистый и самый благоприятный исход из всего того кошмара, в который превратилась его жизнь.

И тут, словно ушат ледяной воды, вылитый на его лихорадочно работающий мозг, его осенило.

— Это должно быть пари для дурака. Ты явно уже знаешь результат, раз готова поставить на кон опеку над детьми.

На мгновение по лицу Анны что-то промелькнуло. Что-то среднее между страхом и заинтересованностью. Почти сразу это исчезло, скрытое слезами, но Марк заметил. Он слишком долго её знал, чтобы не увидеть.

— Я же сказала тебе, что это так, — ответила она. — Это очевидно пари для дурака. Ты ведь знаешь, что дети твои.

Потом Анна замешкалась. Совсем немного. Её дыхание на мгновение сбилось — почти неслышно. Рука потянулась к горлу, но остановилась. Она опустила взгляд, а затем снова подняла его.

— Но если ты настолько глуп, что сомневаешься в этом, то не можешь винить меня за то, что я решила воспользоваться ситуацией и получить выгоду — особенно если я пущу эту выгоду на спасение нашего брака.

Слова звучали безупречно. Но её тело говорило совсем другое.

Слова говорили об уверенности. Пауза выдавала страх. А за этой паузой, едва заметно, мелькнуло то самое выражение, которое он уже видел раньше за карточным столом — в тот момент, когда кто-то наконец замечал ловушку, которую она сама позволила ему увидеть.

— Ты хочешь, чтобы я подумал, будто это пари для дурака, — сказал он.

— Это и есть пари для дурака. Но я отчаянно хочу, чтобы ты его принял.

Тут мелькнуло второе выражение. Крошечное, и на этот раз почти с оттенком удовольствия. Ничего настолько грубого, чтобы назвать это торжеством, но достаточно сильная заинтересованность, чтобы её было трудно скрыть.

Марк вспомнил, как много лет назад на Рождество Анна играла в карты с его семьёй. Она сидела с таким видом, будто ей ужасно не повезло с картами, смеялась над чьей-то историей, поглаживала ножку бокала и каждый раз, когда дядя Рэй смотрел на свои фишки, разыгрывала лёгкий, почти театральный приступ тревоги. Рэй это заметил и повысил ставку. Потом повысил ещё раз. А затем поставил половину своего стека, довольный собой — он решил, что раскусил красивую женщину, которая блефует.

Только потом, когда она открыла карты и показала выигрышную комбинацию, Марк понял: её тревога была приманкой.

Хорошие игроки скрывают то, что может их выдать. Анна же сама создавала сигналы, по которым её должны были читать.

И теперь она сидела напротив него, со слезами на лице, а между ними лежала кровь его детей, и Марк видел, как внутри неё работает тот же старый механизм.

— Ты хочешь, чтобы я отступил, — сказал Марк.

— Нет. Я хочу, чтобы ты принял пари. Я хочу, чтобы ты вернулся в нашу спальню. И я действительно хочу помочь тебе сделать тестирование менее травмирующим для наших детей.

Небольшая пауза. Идеально выверенная.

— Дети твои, но я хочу, чтобы ты принял пари.

— Ты всё время это повторяешь.

— Потому что это правда.

— И всё время колеблешься.

Анна поджала губы.

— Потому что мой муж спрашивает, не стал ли другой мужчина отцом наших детей.

Марк едва не улыбнулся.

— Ты хотела, чтобы я заметил твоё колебание.

Анна опустила взгляд.

Вот оно снова. Тот самый ход. Слишком чистый.

(Примечание переводчика: в оригинальном тексте “ There it was again. The fold. Too clean.” В покере to fold — сбросить карты, отказаться от дальнейшей игры/ставки. Но в этой сцене Марк использует слово шире: он воспринимает её опускание взгляда и последующую реакцию как очередной намеренно показанный сигнал, как будто она сделала «ход», который он должен был заметить.

Поэтому вариант «Тот самый ход» лучше работает для русскоязычного текста.

А “Too clean” — очень важная деталь: её реакция была слишком идеально подходящей, слишком своевременной, чтобы быть случайной. Марк начинает подозревать, что Анна режиссирует даже собственные признаки страха.)

Когда Марк назвал это пари для дурака, Анна дважды показала ему заинтересованность. Потом — страх. А затем предложила ему самое простое объяснение: она хотела, чтобы он решил, будто сам вопрос об отцовстве ниже его достоинства, ниже их обоих; что это пустая трата денег, жестокое подозрение, рождённое болью.

Но, возможно, именно в этом и заключалась уловка.

Возможно, Анна специально сделала цену настолько высокой, потому что никогда не рассчитывала, что он согласится её заплатить. Возможно, постель вовсе не была призом. Возможно, она была отравленной пилюлей. Возможно, Анна хотела, чтобы он отказался, в ярости ушёл, решил, что всё это ниже его достоинства, — и тогда дети навсегда остались бы непроверенными.

А если он ошибается? Двенадцать недель рядом с женщиной, которая его уничтожила.

Но если он прав? Тогда невозможное вдруг становилось возможным. Опека. Дом. Свобода. Доказательства. Чёткий моральный факт в жизни, превратившейся в болото. Её помощь с тестированием. Её подпись на всём, что можно будет подписать. Её публичный крах вместо одного лишь его личного краха.

Мысль была настолько мерзкой, что помогла ему обрести ясность. Это будет не просто правосудие. Это будет ещё и месть. Марк хотел увидеть, как Анна проигрывает партию, которую самоуверенно решила разыграть у него на глазах.

— Ты почти меня поймала, — сказал он.

Анна моргнула. Слёзы всё ещё стояли в её глазах.

— Дети твои, — снова сказала она.

— Я принимаю пари.

На полсекунды Анна застыла. Затем она повернулась к Марку, её лицо было бледным. Маска ужаса.

— Пусть будет так, — сказала она, протягивая ему дрожащую руку. — Дети твои. Не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Марк пожал ей руку, впервые за несколько недель почувствовав, что одержал победу. Если выяснится, что биологически дети ему не принадлежат, они всё равно останутся его детьми. И это никогда не изменится. А теперь развод будет на его условиях. Если он проиграет пари, ему не придётся переживать сокрушительный удар от осознания, что все эти годы ему наставляли рога. С вопросом о постели он разберётся — кровать-то размера king-size. Не конец света. В любом случае он выигрывал. Даже если проиграет пари, он всё равно получит главное — уверенность, знание правды.

И ему доставляло особое удовлетворение то, что он разгадал её игру. Она выглядела испуганной. Или, точнее, выглядела испуганной. Она действительно казалась испуганной.

Но потом её плечи слегка опустились. Едва заметная перемена — возможно, слишком незначительная, чтобы её заметила Мерсер. Слишком незначительная для любого, кто не провёл рядом с Анной десять лет, наблюдая, как она снова и снова выходит победительницей.

Но не для него. Первым исчез страх. Именно это заставило Марка похолодеть.

Слёзы остались. Горе осталось. Разбитое лицо осталось. Но неуверенность исчезла из неё, словно кто-то открыл клапан и выпустил её наружу.

Анна один раз кивнула и глубоко вдохнула. — Хорошо.

Марк уставился на неё. — Хорошо? Что это значит?

— Дети твои.

Теперь никаких колебаний. Ни малейших. Эта фраза прозвучала настолько иначе, что трудно было поверить, что те же самые слова произнёс тот же самый человек.

Доктор Мерсер осторожно сказала:

— Я хочу совершенно ясно обозначить: в этом кабинете нельзя составить юридически обязательное соглашение об опеке над детьми.

— Я знаю, — ответила Анна.

Она даже не посмотрела на Мерсер. Она смотрела на Марка.

— Я бы не советовала тебе тратить деньги на Лору, чтобы всё это оформить. Я подпишу всё, что ты мне предложишь. Всё, что позволит взыскать с меня максимально возможную цену. Но, конечно, это ничего не изменит.

У Марка пересохло во рту.

— Здесь в двадцати минутах отсюда есть лаборатория, которая проводит тесты на

отцовство для юридических целей. С соблюдением цепочки хранения образцов. Тест с тремя участниками, если мать участвует. У них есть свободные места утром. Я хочу, чтобы завтра утром мы поехали туда вместе, до того, как отвезём детей в школу.

— Ты уже нашла лабораторию.

— Да. Я не проводила глубокое исследование, но да, кое-что выяснила.

— Ты уже знаешь, в какое время у них приём.

— Это прямо указано в информации о лаборатории на карте. И снова: никакого заговора здесь нет.

— Анна, ты пришла сюда подготовленной.

— Я начала готовиться ещё с тех пор, как пришло письмо Кайла. Я знала, что рано или поздно ты спросишь. Тебя удерживало от этого только одно: ты нутром знаешь, что они твои. Но я понимала, что со временем в тебе всё равно поселится сомнение. Поэтому, если ты спросишь, я хотела быть готова.

— Ты уже делала им тесты?

— Это стоит сотни долларов, Марк. Нет, я не делала. И в любом случае я бы не стала тратить на это деньги. К тому же, если бы я взяла у детей образцы, ты бы об этом узнал. Нет, я ничего не проверяла. И у меня нет никаких причин это делать.

Пока Марк занимался расчетами, консультациями с адвокатами и создавал мысленные графики будущей опеки, Анна готовилась. Не потому, что сомневалась, а как раз потому, что не сомневалась.

Потому что в руках Анны уверенность была не утешением. Она была рычагом.

Она никогда не боялась этого теста. Более того, она даже не боялась самого вопроса. Она просто ждала, когда он сделает этот вопрос чем-то стоящим.

Марк думал, что раскусил её блеф. Но никакого неосторожно выданного сигнала не было. Только Анна — плачущая, блестяще просчитывающая ходы и готовая ко всему, — затягивала его обратно в постель с помощью единственного пари, от которого, как она знала, он не сможет отказаться.

Доктор Мерсер что-то сказала.

Марк не услышал. Тогда он тихо рассмеялся. Почти вежливо.

— Ты невероятна.

— Я в отчаянии. И я тебя люблю. И я сделаю всё, чтобы спасти нас.

Анна опустила взгляд. Впервые с того момента, как Марк принял пари, ей, похоже, стало стыдно. Это тоже могло быть искренним. А могло быть просто полезным. Возможно, это был очередной ход в следующей партии, которую она уже начинала разыгрывать.

Марк больше не мог отличить одно от другого.

— Дети твои, — сказала Анна в последний раз.

Марк медленно кивнул. Он всё ещё не верил ей — и уже не мог верить ни в чём. Но постепенно начинал понимать, с какой именно разновидностью уверенности имеет дело.

Анна провела обеими руками по лицу, стирая слёзы, а затем опустила их. На мгновение игрок в покер снова исчез. Или спрятался. Или просто сделал паузу между партиями.

— Я знаю, что они твои, — сказала Анна, — потому что Ной уже давно перестал носить подгузники, когда я впервые тебе изменила.

В комнате воцарилась тишина. Даже Мерсер, похоже, поняла, что эта фраза ничего не смягчила. Она лишь заново очертила границы разрушения.

— Насколько давно он перестал носить подгузники?

Анна вздохнула. На этот раз Марк увидел, что она собирается сделать, ещё до того, как она это сделала: она черпала решимость где-то глубоко внутри себя.

— Ему было три, — сказала она. — Почти четыре.

Марк смотрел на неё. Значит, Дерек был не первым.

— Это был первый раз.

Прежде чем он успел задать следующий вопрос, Анна сказала:

— Их было пятеро. Пять мужчин.

Её губы задрожали.

— За последние три года, — продолжила Анна. — Дерек и Кайл были двое из них. До них были ещё трое.

На мгновение Марк не мог найти слов. Потом нашёл.

— И ты ждёшь, что я в это поверю?

— Нет.

— Почему я должен? Почему вдруг именно сейчас это должно оказаться правдой, если ты сама прямо сказала мне, что будешь лгать, если я ещё не знаю правды?

Анна сквозь слёзы посмотрела на Марка. — Думаешь, я лгу?

— Откуда мне знать?

— Ну надо же. Кто теперь тут хитрит?

Взгляд Марка стал жёстче. Анна уловила предупреждение, но не отступила.

— Ты не ответил, потому что ответ — нет, — сказала она. — Ты понимаешь, что я не лгу. Так же, как понял, что я лгала, когда сказала тебе, что были только Дерек и Кайл.

— У меня всё равно нет причин тебе верить.

— Я знаю.

— И ты до сих пор не объяснила, почему рассказываешь мне об этом сейчас.

— Я дам тебе причины мне поверить, — сказала Анна. — Я назову их имена. Расскажу, когда это произошло. Назову день недели, скажу, где, по моим словам, я в тот момент была, какую отговорку использовала и что ты обнаружишь, если проверишь календари, банковские карты, переписку — всё что угодно. Ты сможешь проверить все, чтобы убедиться.

— Все.

— Да, — сказала Анна. — Но когда ты проверишь эти три случая, ты не найдёшь ничего другого, что хотя бы отдалённо выглядело бы подозрительно. Я знаю, что ты всё ещё ищешь.

— Я всё ещё ищу.

— Хорошо.

Это слово прозвучало странно. Будто его расследование тоже было частью её плана. Возможно, так оно и было. Анна, похоже, поняла, что именно он услышал в её ответе.

— Я не имела в виду «хорошо» в том смысле, что это часть какого-то зловещего плана. Похоже, теперь ты считаешь, что всё, что я делаю и говорю, — очередная коварная интрига. И, наверное, после всего, что я сделала, ты имеешь на это право. Я просто имела в виду, что это хорошо, потому что тебе нужно знать. И потому что, если я собираюсь говорить тебе правду, я предпочту сделать это сейчас, пока ты ещё можешь проверить мои слова по реальным фактам, а не только по моим словам, которые сейчас ничего не стоят.

Марк ничего не ответил.

— А что касается того, почему именно сейчас... — Анна опустила взгляд на свои руки. — Потому что сегодня и так уже худший день.

Марк едва не рассмеялся. Она быстро покачала головой.

— Я знаю, как это звучит. И правда, я вовсе не говорю это легкомысленно. Я имею в виду, что уже вложила тебе в голову самое страшное. Возможно, не самый страшный факт. Возможно, не то, что должно быть важнее всего на свете. Но именно то, что сегодня будет занимать в тебе больше всего места. То, что не оставит места ни для чего другого. Мне правда очень жаль.

Марк просто смотрел на жену, совершенно не находя слов.

— Я знаю, — прошептала Анна. — Знаю. И ненавижу то, что знаю. Ненавижу, что настолько хорошо понимаю твоё унижение, что могу использовать его, чтобы выбрать момент. Но я действительно это понимаю. И сейчас я хотя бы пытаюсь не лгать о том, что знаю.

Она продолжила:

— Именно эта рана сегодня заглушит всё остальное. Ты не поверхностный и не глупый. Но я всё равно знаю, что только что вложила тебе в голову нечто такое, что, возможно, уже никогда оттуда не исчезнет.

Марк по-прежнему молчал.

— Поэтому да, — сказала Анна. — Я сейчас выложу на стол все плохие новости. Все до единой. Если есть ещё одно имя — я назову его сейчас. Если было ещё какое-то предательство — я расскажу сейчас. Если во мне скрывается ещё какой-нибудь ужас — сейчас самое время о нём сказать. Потому что ничто из того, что я скажу сегодня после этого, уже не ударит по тебе сильнее того, что я только что сказала.

Её лицо снова дрогнуло.

— Но больше ничего нет. Было пятеро мужчин. Трое до Дерека и Кайла. За последние три года. Один — во время той учебной конференции в Орландо. Ещё двое, с ними продолжалось шесть и одиннадцать недель. Дети твои. Когда они были зачаты, я тебе не изменяла. Я не изменяла тебе до нашей свадьбы. Я не изменяла тебе в тот момент, когда обещала посвятить тебе свою жизнь.

Анна посмотрела на Марка.

— Но об одной вещи я действительно знала, — сказала она, и на глазах снова выступили слёзы. — Ещё до свадьбы с тобой я знала, что вообще-то способна испытывать оргазм от проникновения. Я знала это и скрыла от тебя. И всё равно вышла за тебя замуж, потому что мне даже в голову не пришло поступить иначе. Я думала, что без этого будет легко прожить.

После долгого молчания Марк спросил:

— Расскажи, как всё это произошло. Как ты решила мне изменить?

Анна кивнула, шмыгнула носом и снова заговорила:

— Как я уже сказала, я никогда не собиралась тебе изменять. Правда. Я правда не думала, что из-за того, что с тобой я не могу испытывать оргазм от проникновения, мне придётся всю жизнь отказываться от нормальной, счастливой сексуальной жизни, и в итоге искать сексуальных партнеров на стороне. Я имею в виду — кто вообще мог бы такое представить? Я думала, что всё равно получу свою сказочную любовь и просто научусь с этим жить — примерно так, как некоторые люди живут с непереносимостью лактозы или, чёрт возьми... сезонной аллергией. Я даже представить не могла, что в итоге окажусь здесь.

Анна снова вытерла слёзы.

— Долгое время я действительно думала, что была права и что всё будет хорошо, — сказала она. — Я любила тебя. Я была в тебя влюблена. Не из практических соображений. Не потому, что с тобой было безопасно и я решила смириться с выбором. Я тогда безумно тебя любила и до сих пор безумно тебя люблю. Я хотела выйти за тебя замуж тогда ничуть не меньше, чем сейчас хочу сохранить наш брак. Я хотела иметь от тебя детей. Хотела видеть твоё лицо напротив себя за завтраком, чувствовать рядом с собой твоё надёжное тело, терпеть твои дурацкие таблицы, твою порядочность, твои шутки и то, как ты смотрел на меня, словно я каким-то чудом выбрала именно тебя.

Челюсть Марка напряглась.

— Это ты был главным призом, — сказала Анна. — Всегда им был ты.

— Хватит.

— Нет.

Это удивило Марка. Удивило и Мерсер. Голос Анны дрожал, но она не отступила.

— Нет. Я должна сказать тебе и это, потому что ты сейчас превратишь всё, что я сделала, в доказательство того, что в глубине души я всегда считала тебя хуже тех мужчин. Но это неправда. Неправда, Марк. Я выбрала тебя, потому что видела тебя. Я прекрасно понимала, какой ты человек. Я видела своего идеального мужа. Видела самого замечательного отца на свете. Видела дом. Видела мужчину, на которого хотела бы, чтобы были похожи мои дети, если у нас родятся мальчики, и мужчину, о существовании которого хотела бы знать моя дочь, если у нас родится девочка.

Марк отвернулся.

— Я был долгосрочной инвестицией, — сказал он. — Надёжным портфелем.

— Нет. Марк, не надо...

— Счётом мужа. Очень стабильным, но с низкой доходностью. А где-то ещё у тебя были другие счета, которыми можно было рисковать и получать те самые высокие дивиденды, от которых ты чувствовала себя живой. Которые позволяли тебе дышать.

Лицо Анны исказилось.

— Это жестоко.

— Да.

— Ничего. Я заслуживаю всего, что ты сейчас говоришь. Но это всё равно неправда.

— Тогда скажи мне, как всё было на самом деле.

Анна глубоко вдохнула.

— Я думала, что любовь к тебе сделает это менее важным. И какое-то время так и было. Иногда это почти полностью исчезало. Иногда проходили месяцы, и я думала: «Вот видишь, всё нормально. Вот что такое брак. Вот что значит быть взрослой женщиной. Вот что значит выбрать одну жизнь. Нельзя получить всё. Каждый чем-то жертвует».

Голос Анны сорвался.

— А потом это возвращалось.

Марк ничего не ответил.

— Иногда это возвращалось даже после хорошей ночи. В этом и заключалась самая страшная часть. Не после плохого секса. Не после разлуки. После хороших ночей. После прекрасных ночей. После ночей, когда я любила тебя так сильно, что мне казалось, будто грудь сейчас разорвётся. А потом какая-то часть меня всё равно продолжала бодрствовать. Всё ещё чего-то хотела. Всё ещё требовала того единственного, что я так долго убеждала себя, будто не имеет значения. Но это никогда не прекращалось. И со временем, конечно, стало только сильнее.

— Когда? Это было уже после Ноя?

Анна сглотнула.

— Первый серьёзный перелом произошёл после рождения Эммы, но я тебе не изменяла. И снова: я даже не думала об измене. Но именно тогда это желание стало превращаться в настоящую проблему, и мне казалось, что я должна что-то предпринять, чтобы не сделать какую-нибудь глупость.

— Не из-за Эммы, — быстро добавила Анна. — Не из-за неё. Мне нравилось быть её матерью. Я любила тебя за то, каким отцом ты был. Когда я видела тебя рядом с ней, я любила тебя ещё сильнее.

— Пожалуйста, перестань пытаться сделать из этого красивую историю.

Анна кивнула, теперь уже плача сильнее.

— После рождения Эммы это желание стало сильнее. Не постоянно. Не каждый день. Но достаточно, чтобы я это чувствовала. И я ненавидела себя за это, потому что ты ни в чём не был виноват. Ты тоже уставал. Ты был добрым. Терпеливым. Ты хотел меня. Ты по-прежнему видел во мне женщину. И всё же какая-то часть меня продолжала существовать, оставалась неудовлетворённой, и я чувствовала себя чудовищем уже за то, что вообще это замечала.

Марк ничего не ответил, но Анна увидела, что он вспоминает тот период.

— Тогда я и начала просить большего.

— Игрушки.

— Да.

— Тогда ты начала придумывать всякие игры, фантазии... и эту кровать.

Анна опустила взгляд.

— Да.

Ту самую кровать с балдахином. Марк сам собирал эту чёртову кровать целую субботу, обливаясь потом, пока Анна сидела на полу, скрестив ноги, читала вслух инструкцию нарочито театральным голосом и шутила про средневековых королев. Она заказала индийскую еду и кормила его нааном, пока он закручивал болты. А потом поцеловала его с такой искренней радостью, что он — нелепо и торжествующе — решил, будто они вступают в новый этап супружеской близости.

(Примечание переводчика: в оригинале “naan” (наан) - это индийская лепёшка из пшеничного теста, которую традиционно выпекают в печи тандури. Она мягкая, слегка жевательная, часто с подпалёнными пятнами.)

Марк думал, что эта кровать была свидетельством того, что их брак становится смелее, раскованнее. Свободнее.

— Это помогало, — быстро сказала Анна. — Правда. Нам это нравилось. Это было весело. Это было интимно. Я любила всё, что мы делали. И до сих пор люблю.

Её губы задрожали, но она вздохнула и, раз уж начала, решила довести всё до конца.

— После Ноя игры, игрушки и всё остальное, что мы пробовали, по-прежнему приносили удовольствие. Всё было хорошо. Я всё так же хотела тебя. Мне всё так же нравилось быть с тобой. Но какая-то часть меня словно оказалась запертой где-то внутри и всё время билась в закрытую дверь.

Марк поднял взгляд.

— Всё время? Как ты могла так долго это скрывать?

— Наверное, не каждую секунду. И нет... не то чтобы это отравляло каждый момент. Но иногда мне казалось, что я схожу с ума. И, если уж на то пошло, ты, наверное, замечал только то, что я стала сильнее тебя хотеть. Стала более ласковой. Мне хотелось больше близости, потому что я думала: если я просто найду с тобой то самое — правильную игру, правильную позу, правильную игрушку, правильную фантазию, — это наконец утихнет. И иногда действительно утихало. Ненадолго. А потом возвращалось.

— И ты изменила мне.

Анна посмотрела на мужа.

— В конце концов — да. Его звали Филипп. Он работал в той же некоммерческой организации, только в другом городе

Анна заплакала. Настолько сильно, что минуту или две не могла продолжать. Мерсер придвинула к ней коробку с салфетками, и они подождали, пока Анна немного успокоится.

— Я ожидала, что мир рухнет. Думала, что меня накроет непреодолимое желание во всём признаться. Что чувство вины сожрёт меня изнутри или вырастет во мне, как какое-нибудь уродство. Но ничего не произошло. Филипп оказался глупым и скучным и, наверное, достаточно добрым. В постели он был ничем особенным, но мог удовлетворить именно эту одну мою потребность. А когда она была удовлетворена, мне уже не терпелось от него избавиться.

Марк недоверчиво покачал головой, но Анна лишь пожала плечами.

— Потом я начала переживать, что от него будет непросто избавиться. Но я сказала ему, что, если он ещё хоть раз со мной свяжется, я сообщу о нём в отдел кадров и уничтожу его карьеру. Больше я от него ничего не слышала. И это стало ещё одним плохим уроком, потому что я поняла: на самом деле никаких серьёзных последствий не последовало.

Когда я вернулась домой, я ничего не чувствовала. Только немного вины — но даже она не шла ни в какое сравнение с физическим облегчением, которое я испытала. Я больше не думала об этой потребности. Она исчезла. И Филипп тоже исчез. Словно его никогда не существовало.

Всё это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. Наверное, тогда мне стоило остановиться и понять: однажды мне так легко уже не отделаться. Но я поняла из этого совсем другое.

— Вместо этого ты разработала целую систему, — сказал Марк.

Анна кивнула.

— Я записала всё, что произошло тогда, до мельчайших подробностей. А потом составила список всего, что могло пойти не так, вплоть до самых нелепых и невероятных сценариев. И для каждого из них придумала, как свести этот риск к нулю: отдельной процедурой, дополнительным уровнем защиты или ещё одним барьером.

Марк, немного разбиравшийся в управлении рисками, задал очевидный вопрос:

— Но что ты делала с самим риском? Нельзя просто изолировать его и считать, что он исчез. Риском нужно управлять.

— Я брала весь риск на себя. Шла без страховки. Возможно, в этом и была часть азарта. Не знаю. Но да — любой из этих мужчин мог меня убить и остаться безнаказанным. Если бы он всё сделал правильно, возможно, никто даже не нашёл бы моего тела. Я могла бы сейчас оказаться в сексуальном рабстве в Тихуане, а у тебя не было бы никакой возможности выяснить, куда я исчезла. Но я решила, что если весь риск ложится только на меня, то это приемлемая цена.

После этого они долго сидели молча. Единственным звуком в комнате был скрип ручки Мерсер по блокноту.

Наконец Марк сказал:

— Значит, если мы останемся вместе, мне придётся жить с тем, что меня тебе никогда не было достаточно и никогда не будет достаточно, а эта потребность настолько сильна, что ты буквально была готова рискнуть жизнью и даже оказаться в рабстве, лишь бы её удовлетворить.

— Хватит, — вдруг резко сказала Анна сквозь слёзы. — Ты не можешь свести всю правду к этому, только потому, что это самая жестокая её версия.

— Не могу?

— Ты имеешь право меня ненавидеть. Имеешь право уйти от меня. Имеешь право больше никогда меня не касаться. Имеешь право сказать, что я тебя уничтожила. Имеешь право сказать, что я была эгоистичной, трусливой и чудовищной. Всё это достаточно близко к правде, чтобы я не стала с тобой спорить.

Голос Анны сорвался.

— Но ты не имеешь права говорить, что тебе меня было недостаточно, будто я никогда тебя не выбирала. Я выбирала тебя снова и снова. Я выбираю тебя сейчас. И я всегда буду выбирать тебя. Вот что на самом деле значит быть для кого-то достаточно хорошим. Что я всем сердцем выбираю именно тебя.

Марк смотрел на Анну.

— Всем моим глупым, раздробленным, эгоистичным, жадным сердцем, — сказала она. — Да. Но всем сердцем. Я вышла за тебя, потому что любила тебя. Я родила от тебя детей, потому что хотела именно наших детей. Я построила с тобой эту жизнь, потому что она была лучшим, к чему я когда-либо прикасалась.

— А потом ты отравила её.

— Да.

Ответ прозвучал мгновенно. Без попытки увильнуть, без терапевтических формулировок, без попытки смягчить сказанное.

— Да, — повторила Анна. — Я отравила её. И прямо сейчас продолжаю её отравлять — в этой отчаянной, безнадёжной, жалкой попытке её спасти.

*******************************

Дома дети были шумными и совершенно обычными — и именно поэтому рядом с ними было невыносимо.

Марк и Анна вместе решили пока не посвящать их в происходящее, по крайней мере до тех пор, пока всё не определится. Тем более что ни один из них пока не мог позволить себе съехать. Они придумали запутанную историю про гостевую спальню — что папа храпит, у них изменился режим сна и вообще всё это довольно сложно объяснить, — и пока дети поверили.

Ужин прошёл как обычно. Потом была ванна. Потом чистка зубов, сопровождавшаяся привычными детскими спорами и торгом. Эмма потребовала три сказки. Ной захотел одну и ту же сказку дважды, но разными голосами. Марк прочитал обе, потому что внезапно оказалось невыносимо отказывать детям в чём-то настолько обычном.

Каждая ночь казалась последней, хотя процесс развода, казалось, двигался скорее назад, чем вперёд.

Когда пришло время ложиться, Ной спросил, почему папа грустный. Анна замерла в дверях, наблюдая, как Марк поправляет одеяло у Ноя под подбородком.

— Я просто устал, дружок.

— Взрослые всегда устают.

— Это правда.

— А когда я вырасту, я тоже буду уставать?

— Наверное. В твоём возрасте я тоже думал, что никогда не буду уставать. А теперь посмотри на меня.

Ной задумался. — Тогда я, наверное, стану роботом.

— Очень умно придумано.

Ной закрыл глаза, довольный собой.

В комнате Эммы на голову плюшевой лошадки была надета бумажная корона — так Эмма устроила свою собственную монархию.

— Пап?

— Да?

— Мама сегодня плакала.

Марк сел на край кровати. — Я знаю.

— Это ты заставил её плакать?

Вопрос пронзил Марка — наверное, именно потому, что в нём не было ни обвинения, ни злого умысла.

— Нет, — сказал он.

Эмма внимательно посмотрела на него.

— А она заставила тебя плакать?

— Нет.

И это тоже было в основном правдой.

Эмма коснулась его рукава.

— Ты можешь плакать, если хочешь. Сейчас даже говорят, что мальчикам тоже можно плакать.

Марк посмотрел на дочь. Всего семь лет. Она всё ещё умела быть такой доброй и щедрой — мир пока не успел её за это наказать.

— Спасибо, — сказал он.

— Я иногда плачу.

— Я знаю.

— Помогает, когда кто-нибудь гладит тебя по спине.

— В следующий раз, когда мне захочется плакать, я попрошу тебя меня погладить.

Эмма повернулась на бок.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи, Эм.

Марк оставался рядом, пока дыхание дочки не стало ровным и сонным.

**********************************

Когда той ночью Марк спустился вниз, Анна ждала его на кухне.

Она разбирала его нелепую, до смешного основательную термосумку для обеда — ту самую четырёхсекционную сумку, которая каким-то совершенно абсурдным образом стала одной из маленьких причин для споров в их жизни.

В ней были отделения. Настоящие отделения. Отдельный карман для аккумулятора холода, отдельное место для столовых приборов, крошечный съёмный контейнер для соуса, маленькие эластичные петли, чтобы всё стояло вертикально — вещи, о которых взрослому мужчине вообще-то полагалось бы не задумываться.

Анна купила её два года назад, после того как Марк набрал четыре килограмма за время одного проекта, превратившего его рабочие дни в череду обедов из вендинговых автоматов и еды навынос, которую он поглощал на парковках, одновременно отвечая на электронные письма.

Сам Марк ничего не говорил о весе. Он едва его замечал — пока однажды утром не обнаружил, что ремень стал ему тесен.

Анна заметила. Она не стала его за это стыдить. Просто в одно воскресенье появилась с этой сумкой, стопкой стеклянных контейнеров и готовым планом.

— Я буду собирать тебе обед три раза в неделю, — заявила она, чем немало его удивила.

— Мне тридцать шесть.

— Значит, ты уже достаточно взрослый, чтобы есть овощи и не вести себя так, будто тебя за это подвергают политическим репрессиям.

— Я и сам могу собирать себе обед.

— Можешь. Но не будешь.

Марк возражал против этой сумки по эстетическим соображениям. По этическим. По мужским. Да что там — с точки зрения элементарного человеческого достоинства. Анна проигнорировала все его возражения, и через три месяца лишний вес исчез.

Всё сработало с раздражающей точностью. Роллы с индейкой. Салаты с чечевицей. Курица с рисом. Нарезанные фрукты. Греческий йогурт. Миндаль, который он делал вид, будто терпеть не может.

Каждое утро он насмехался над этой сумкой и каждый день брал её с собой.

Теперь они либо разводились, либо не разводились, либо застряли в каком-то чудовищном юридическом и финансовом чистилище, которое не позволяло ни разойтись, ни обрести покой, — а Анна всё равно продолжала собирать ему обеды.

Марк несколько раз просил Анну прекратить, она кивала, извинялась — и на следующий день снова собирала ему обед.

И каждое утро Марк находил эту нелепую сумку рядом с кофеваркой — застёгнутую, холодную, готовую, — и забирал её с собой.

Он мог отказаться от её тела. Мог отказаться от супружеской постели. Мог спать за закрытой дверью гостевой спальни, словно монах в осаждённой крепости. Но почему-то не мог заставить себя оставить этот чёртов обед.

Теперь Анна стояла у кухонной стойки в пижамных штанах и одной из его старых рубашек, раскладывала контейнеры отдельно от крышек, вымывала крошки из уголков и убирала аккумулятор холода в морозилку, чтобы тот был готов к завтрашнему утру.

Жена продолжала выполнять свои супружеские обязанности в браке, который сама же подожгла.

Марк ненавидел Анну за это. И ещё сильнее ненавидел себя за то, что его это трогало.

— Тебе не обязательно это делать, — сказал он.

Анна опустила взгляд на контейнер, который держала в руках.

— Я знаю.

— Я просил тебя прекратить.

— Я знаю.

— И всё же...

— И всё же, — тихо сказала Анна, — я бы предпочла, чтобы после того, как ты уйдёшь от меня, ты не перестал за собой следить.

Марк посмотрел на сумку с обедом. Она лежала раскрытая на кухонной стойке — нелепая и до странного интимная, с выставленными наружу отделениями, словно улика.

Анна вытерла руки кухонным полотенцем, потом с какой-то излишней тщательностью сложила его.

— Я не буду просить тебя сегодня ночью вернуться в нашу постель.

Марк прищурился. — Какая щедрость.

— Я знаю, что ты всё равно не обязан возвращаться до тех пор, пока не придут результаты теста. И даже после этого хочу, чтобы ты понимал: я не собираюсь вести себя так, будто выиграла какой-то купон и теперь могу его обналичить.

Марк ничего не ответил.

— Тебе не нужно возвращаться сегодня. Не нужно возвращаться завтра после теста. Не нужно возвращаться, когда придут результаты. Тебе вообще не нужно делать ничего по моему расписанию. Я могу ждать столько, сколько потребуется, если ты скажешь мне, что намерен выполнить условия нашей ставки.

— А ты бы выполнила свои?

— Я бы никогда не предложила эту ставку, если бы существовал хоть малейший шанс её проиграть. Прости, если тебе кажется, что я тебя обманом загнала в неё, но я двадцать раз повторила тебе, что дети твои.

Анна продолжила, теперь уже осторожно:

— И когда ты решишь вернуться в нашу спальню, мы можем устроить всё так, как тебе будет удобно. Я могу спать на полу.

Марк моргнул.

— В спальном мешке. Рядом с кроватью или в другом конце комнаты. Или можем поставить туда ещё одну кровать. Две кровати. Надувной матрас. Что угодно, лишь бы тебе было комфортно.

— Дети заметят.

— Тогда я буду изображать, будто со мной что-то не так. Скажу, что у меня спина разболелась. Или что мне холодно. Или что я решила попробовать какой-нибудь дурацкий способ сна, о котором прочитала. Мне всё равно. Я сделаю всё. Абсолютно всё, что потребуется, чтобы тебе было спокойно рядом со мной.

“Чтобы тебе было спокойно рядом со мной.” Эта фраза странно отозвалась в Марке. Словно он был раненым зверем, которого Анна искалечила, а теперь надеялась осторожно прикормить с открытой ладони.

— Ты понимаешь, что это звучит как стратегия.

— У меня есть двенадцать недель, чтобы восстановить брак, который я сама сожгла дотла, и вернуть мужа, который теперь считает меня психопаткой. Брак, в котором я призналась в пяти изменах и травмировала тебя, заставив думать, что я не получаю от тебя сексуального удовлетворения. На кону любовь всей моей жизни и жизнь двух моих маленьких детей. Ты думаешь, я могу позволить себе действовать как-то иначе, кроме как стратегически? Думаешь, я буду метаться наугад? Действовать под влиянием эмоций и... чего? Каких-то там ощущений? Гороскопа, мать его?

— Ты могла бы попробовать быть честной.

— Я именно этим сегодня и занималась. Я была честна до абсурда. Но одно другому не мешает. Да, я продолжу просчитывать свои шаги. И если ты хоть на секунду откроешь своё сердце для какого-нибудь одного доброго воспоминания обо мне, то, возможно, вспомнишь, что именно это когда-то было одной из причин, почему ты в меня влюбился.

Марк первым отвёл взгляд. И это его почему-то задело. Он ещё немного постоял, чувствуя себя глупо, устало и невыносимо уязвимо. А потом понял, что неуверенность, посеянная в нём её признанием, уже начала медленно подниматься внутри, впиваясь в него когтями.

Он просто сказал: — Я пойду спать.

— В гостевую?

Марк посмотрел на жену. Анна опустила глаза.

— Прости. Я просто уточнила.

Марку хотелось сказать что-нибудь жестокое. Хотелось спросить, была ли та кровать вообще когда-нибудь их общей — или всё это время была лишь сценой, на которой она разыгрывала ту нежность, в которой, как ей казалось, он нуждался. Хотелось спросить, не является ли «спокойно рядом с ней» всего лишь другим названием для капитуляции.

Но вместо этого он сказал: — Спокойной ночи.

Лицо Анны чуть дрогнуло. — Спокойной ночи, Марк.

Он прошёл мимо неё. Она не попыталась его остановить. Не назвала его «милый». Не пошла за ним.

******************************

В гостевой спальне Марк лежал без сна.

Потолочный вентилятор отмерял время тихим щелчком на каждом обороте. За окном залаяла собака, замолчала, потом снова залаяла — словно передумала насчёт своего отношения к ночи. Где-то в коридоре Анна тихо ходила по дому. До него доносился едва слышный звук воды, когда она чистила зубы. Шорох ящика в ванной. Её осторожные шаги.

Всё знакомое вдруг стало неприличным. Даже собственные воспоминания обернулись против него.

В памяти без спроса всплывали сцены. Анна над ним. Анна под ним. Анна, смеющаяся ему в шею. Анна, говорящая ему не переживать. Анна, направляющая его руку. Анна, говорящая «да». «Идеально». «Милый, я обещаю».

Марк повернулся на бок, потом на спину, а затем сел, потому что лёжа чувствовал себя слишком похожим на человека, который ждёт, когда его похоронят.

В 2:17 он пошёл в ванную и его вырвало — хотя желудку уже нечем было рвать.

В 3:04 он остановился в дверях детских комнат и смотрел, как они спят.

В 4:11 он открыл ноутбук и начал искать то, что, как сам прекрасно понимал, искать не стоило.

Марк читал форумы. Медицинские сайты. Анонимные сообщения женщин, чьей откровенности он одновременно не выносил и отчаянно искал.

Мужчины в состоянии тихого отчаяния писали о телах, размерах, углах, позах, анатомии; о своей обиде и о браках, которые не пережили одного-единственного признания, и о браках, которые пережили его — но уже никогда не смогли от него избавиться.

Одни писали, что это вообще не имеет значения.

Другие — что значение этого куда больше, чем кто-либо готов признать.

Третьи — что об этом переживают только неуверенные в себе мужчины.

Кто-то писал, что женщины лгут, чтобы пощадить мужчин, потому что сами мужчины делают правду слишком опасной.

Кто-то считал, что самое доброе, что жена может сделать для мужа, — никогда не говорить ему правду.

А кто-то, наоборот, утверждал, что самое жестокое — позволить мужчине годами жить внутри лжи.

В 5:30 Марк закрыл ноутбук и сидел в сером предрассветном свете, чувствуя, будто весь интернет собрался вокруг его кровати и нашёл подтверждение каждому из его самых болезненных страхов.

***********************************

К семи часам он собрал сумку для рабочей поездки, о которой совершенно забыл, пока Анна не постучала в его дверь и не напомнила. Она также напомнила ему — с таким энтузиазмом, на какой только была способна в тот момент, — что сначала им нужно заехать в лабораторию.

К завтраку Анна уже придумала легенду. Генеалогия. Семейная история. Небольшой научный эксперимент — ведь в прошлом месяце Эмма спросила, «мы больше ирландцы или просто обычные?» Ной захотел узнать, покажет ли анализ, что среди их предков были динозавры. Анна ответила, что, скорее всего, нет, но наука всегда преподносит сюрпризы.

Она была великолепна. Ей удалось превратить это невозможное утро в самое обычное: ботинки, рюкзаки, бутылки с водой, мазки с внутренней стороны щеки, подписи, оформление и соблюдение цепочки хранения образцов, администратор с добрыми глазами, которая ни разу не посмотрела на детей так, будто перед ней находились какие-то вещественные доказательства.

Марк стоял рядом и смотрел, как Эмма смеётся, потому что ватная палочка щекотала ей щёку, а Ной задаёт нелепые вопросы о ДНК, которая внезапно стала его любимым предметом.

Результаты должны были быть готовы через день-два. Конечно, дети окажутся его.

После того как они отвезли детей, Анна предложила подвезти его до вокзала.

Марк отказался, и она не стала спорить. Возможно, потому что на одно утро она и так уже слишком многого добилась.

Встреча проходила в другом городе, но не настолько далеко, чтобы имело смысл лететь самолётом, и слишком далеко, чтобы ехать на машине и прибыть на место уже совершенно вымотанным. Он выбрал поезд: тот доставлял его прямо в центр города, а значит, можно было оправдать мучительно долгую дорогу.

На вокзале мимо него двигался нескончаемый поток пассажиров: кофе навынос, сумки, наушники, свои дела, своя жизнь. Марк стоял у края платформы, положив рядом сумку с ноутбуком и открыв билет на телефоне.

Внизу темнели рельсы, усеянные окурками, гравием, клочками бумаги — мелким, безнадёжным мусором общественного транспорта.

По дальней колее, не останавливаясь, прошёл поезд. Ветер толкнул его в грудь. И на одно мгновение Марк понял, как это было бы легко.

Вот была платформа. Вот рельсы. Вот его тело — в последнее время ставшее таким тяжёлым, таким мучительно переполненным болью. Где-то за поворотом приближался поезд, уже набравший ход, уже втянутый в движение и неспособный ни о чём договариваться.

Всё было просто. Чистый, окончательный поступок в жизни, которая превратилась в сплошные последствия и не оставила ни одного простого решения.

И тут кто-то задел его плечом, на ходу пробормотал извинение, продолжая говорить по телефону, — и мгновение рассыпалось. Марк отступил от края.

И это он тоже ненавидел. Ненавидел, что отступил. Ненавидел тупую, животную верность собственного тела жизни. Ненавидел, что даже отчаяние не сделало его способным принять решение.

Марк пошёл дальше. Бесцельно прошёл мимо маленького киоска возле путей — наполовину газетного, наполовину сувенирного. Там продавались жевательная резинка, журналы, зарядки для телефонов, городские магниты и небольшие деревянные таблички с сентиментальными фразами, выведенными завитушками.

Большинство из них были невыносимы.

Живи. Смейся. Люби.

Пусть в этом хаосе пребудет благословение.

Сначала кофе. Со всем остальным разберёмся потом.

А потом его взгляд зацепился за одну.

Белёная деревянная дощечка размером не больше книги в мягкой обложке. Вверху были нарисованы маленькие золотые крылья.

«Я верю, что в мире есть ангелы, которые выглядят как обычные люди».

Марк остановился.

И тут же ему стало неловко. Он не был религиозным. По крайней мере, не в каком-либо практически полезном смысле. Ангелы предназначались для людей помягче. Для тех, кто говорил, что всё происходит не просто так, и каким-то образом умудрялся произносить это так, чтобы не звучать нелепо.

И всё же Марк едва не купил её. Рука даже потянулась к маленькой табличке. Для кого? Он и сам не знал. Покупать её не было ни малейшей причины. Поэтому он просто ушёл. Но слова остались с ним. Они были с ним и тогда, когда подошёл поезд — уже переполненный, с тёмными окнами, в которых отражалось мелькающее движение.

Марк вошёл вместе со всеми и обнаружил, что единственное свободное место было в одном из тех четырёхместных отсеков, где два пассажира сидят напротив двух других, а коленям приходится вести неловкие переговоры о том, кому куда девать ноги — переговоры, которых никто не хотел.

Рядом с Марком сидела женщина в чёрном пальто, спавшая, прислонившись головой к окну.

Напротив них сидели женщина и девочка. Не заметить их было невозможно.

Женщине на вид было около тридцати. Впрочем, её красота делала возраст чем-то почти неуловимым. Светлые вьющиеся волосы до плеч, зелёные глаза, высокие скулы и губы, из-за которых любое выражение лица казалось чуть опасным. Одета она была просто, но ничего простого в ней не было, и никакая скромность в одежде не могла скрыть её поразительную красоту.

Девочке рядом с ней было, наверное, двенадцать или тринадцать. Такие же светлые волосы, только мягче и ярче, ниспадали блестящими волнами вокруг лица, настолько нежного, что казалось почти несправедливым требовать от мира вести себя рядом с ним как обычно. Глаза у неё тоже были зелёные — точь-в-точь как у матери. Не карие с зеленью. Не просто зелёные. Какие-то необычайно чистые, почти светящиеся — странные в резком свете вагонных люминесцентных ламп.

Марк отвернулся и постарался не смотреть. Задача практически невыполнимая.

Поезд дёрнулся и тронулся.

Женщина улыбнулась чему-то, что сказала девочка. В этой улыбке была гордость, но не только она. Почти благоговейный восторг — словно женщина до сих пор не могла поверить, что ей доверили этого ребёнка, и удивлялась, что никто ещё не обнаружил ошибки.

Девочка, похоже, привыкла к такой всепоглощающей любви, но не позволяла ей избаловать себя.

В вагоне было шумно. Марк слышал лишь обрывки их разговора, хотя они сидели всего в двух шагах от него.

— Собор...

—. ..это вообще-то не отдых, мам...

—. ..гуляй сколько хочешь, только не вздумай покупать обувь.

— Я и не собиралась покупать обувь.

Девочка улыбнулась, но в этой улыбке было терпение — словно это она снисходительно позволяла взрослой женщине немного покапризничать.

— Только вернись к семи.

— Я прекрасно знаю, как устроено время, Эм-Джей.

Девочка посмотрела на мать тем самым взглядом. Женщина рассмеялась:

— Ну, по большей части.

Марк опустил взгляд на свой кофе. Эм-Джей. Не было никакой причины, почему это имя должно было его зацепить. Но почему-то зацепило.

Поезд загрохотал в тоннеле, а затем снова вырвался на свет. Мать что-то прошептала дочери, отчего та покраснела и слегка толкнула её плечом. Они были счастливы.

И именно это почему-то особенно сильно задело Марка. Мать смотрела на дочь так, словно та была чудом. А дочь смотрела на мать с любовью, лёгким раздражением и какой-то тихой серьёзностью, которая казалась старше их обеих.

Затем девочка посмотрела на него.

Сначала это был всего лишь взгляд — наверное, потому, что он сам на неё смотрел. Но взгляд не исчез. Он задержался на нём, а потом стал глубже. Марк почувствовал это раньше, чем успел понять. Спокойное, пристальное внимание с другой стороны узкого пространства.

Марк пошевелился. Девочка не отвела взгляда. В её взгляде не было ничего невоспитанного. Если бы она таращилась на него по-детски бесцеремонно, он мог бы неловко улыбнуться, прокашляться, уткнуться в телефон. Но это было не любопытство.

Она его узнавала. Что, конечно, было невозможно. Она не могла его узнать. Она его не знала. Если бы он когда-нибудь встречал её или её мать раньше — даже всего на минуту, — он бы их запомнил.

Мать заметила.

— Эм-Джей, — тихо сказала она.

Девочка моргнула, на мгновение отвела взгляд, а потом снова посмотрела на него.

— Милая.

Теперь на Марка посмотрела и женщина — сначала виновато, словно извиняясь за поведение дочери. Но затем что-то изменилось в её выражении. Ничего театрального. Просто внимание сменилось настороженностью, а затем — тревогой.

— Простите, — сказала женщина. — Она прекрасно знает, что невежливо глазеть на незнакомых людей.

— Всё нормально, — автоматически ответил Марк.

Взгляд девочки скользнул по его лицу. Она выглядела грустной. Секунду назад она была счастлива, а теперь — грустна. И именно это встревожило Марка сильнее всего. Девочка смотрела на него так, будто ей было его жаль. А потом, совершенно необъяснимо, то же самое появилось и во взгляде её матери.

На одно мгновение Марку показалось, что они обе видят что-то такое, о чём он никому не рассказывал. Может быть, не детали — но саму суть. Давление. То, как будущее всё сильнее сжимается вокруг него.

Он отвернулся к окну. Когда он снова посмотрел на них, Эм-Джей всё ещё смотрела на него. Мать коснулась её запястья.

— Милая.

— Я знаю, — ответила девочка, но прозвучало это так, будто она отвечала вовсе не на эти слова.

Через несколько минут поезд начал замедляться.

Мать собрала сумку, и в одно мгновение снова стала совершенно обычной. Мать в дороге. Ребёнок, кошелёк, рюкзак, пункт назначения, время.

— Это наша остановка, — сказала она — отчасти ему, отчасти дочери, отчасти самой себе.

Эм-Джей встала. Женщина снова виновато улыбнулась Марку.

— Мне правда очень жаль.

— Ничего страшного.

Марк ожидал, что они быстро выйдут в проход. Но вместо этого Эм-Джей

расстегнула рюкзак. Достала книгу в мягкой обложке — корешок уже был помят, обложка мягко истёрлась от постоянного использования. Она держала её обеими руками, словно решала, имеет ли она право отдать вещь, которую когда-то подарили ей самой.

Затем протянула книгу ему. Марк уставился на неё.

— О... Нет, всё нормально.

— Возьмите. Она принадлежит моему папе, но он поймёт, что сейчас она нужнее вам.

Девочка говорила тихо, но каким-то образом её голос пробился сквозь грохот поезда.

Мать на мгновение закрыла глаза. Не раздражённо. Скорее как женщина, которая наблюдает за тем, что уже научилась не прерывать.

— Я не могу взять книгу твоего отца, — сказал Марк.

— Можете.

Поезд затормозил сильнее. Люди начали вставать в проходе. Чей-то рюкзак задел Марка по плечу.

Эм-Джей вложила книгу ему в руки.

— Ваша жизнь не станет легче, — сказала она. — Мне жаль.

Слова были настолько странными, что он едва не рассмеялся, но не рассмеялся. Он уже знал, что она говорит правду. Лицо её матери напряглось.

Теперь Эм-Джей смотрела ему прямо в глаза, и впервые в её выражении появилось что-то детское. Сострадание, наверное. Та невыносимая серьёзность, которая иногда появляется у детей ещё до того, как мир научит их её скрывать.

— Может стать намного тяжелее, — сказала она. — Но я молюсь, чтобы эта книга вам помогла.

Марк не смог ответить. Двери открылись с тихим шипением. Эм-Джей отступила на шаг, а потом словно вспомнила ещё кое-что.

— И я буду молиться за вас.

Тогда её мать мягко взяла её за плечо и повела в проход. У дверей женщина обернулась. На её лице читались извинение и одновременно благодарность. За что именно — Марк не знал.

— Берегите себя, — сказала она.

И они ушли. В поезд вошли новые пассажиры. Двери закрылись. Марк сидел, положив книгу на колени. Некоторое время он не открывал её. Он был слишком ошеломлён.

За окном удалялась станция. Рельсы, стены, платформы, лица, рекламные щиты, голуби под эстакадой. Обычный мир снова набрал свою обычную скорость, но что-то словно сорвалось со своих креплений.

Марк посмотрел на обложку книги.

«Энхиридион и „Беседы“ Эпиктета»

Это имя ему ни о чём не говорило.

Девочка с глазами цвета морского стекла заглянула ему прямо в душу, а потом отдала книгу давно умершего человека с именем, похожим на пароль.

И в тот же день, когда он едва не купил табличку про ангелов, переодетых обычными людьми. Марк не был религиозным человеком. Он снова напомнил себе об этом — твёрдо, словно это имело какое-то значение.

Он не верил в знаки судьбы. Не верил в ангелов, которые ездят в поездах с рюкзаками, расписанием посещения соборов и матерями, в которых опасность словно обрела человеческий облик. Не верил, что Вселенная посылает мужчин, чья жизнь только что развалилась, девочек с невозможными глазами, чтобы те вручали им философские книги.

И всё же книгу он оставил себе.

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))