Автор – metropolinational. Опубликовано на reamstories.com

От переводчика, т.е. от меня.

Наконец-то Metro нашел возможность публиковать далее роман, который вызвал волну обсуждений на этом сайте.

Первое впечатление о 10-й главе может сложиться таким, что глава занудная. Все-таки не зря AI-detector Literotica не пропускал ее для публикации. Рубленные фразы, какие-то абсолютно без эмоциональные диалоги. В комментариях к этой главе на reamstories.com читатели неоднократно указывали Автору, что он слишком уж увлекается ИИ-шкой при написании своего романа. Metro в своей манере вяло отмахивается и утверждает, что это такой стиль написания рассказов у него.

Как бы то ни было в этой главе приоткрывается завеса тайны над жизнью Анны в период с того момента (конец 9-й главы), когда Марк отдал Анне документы на развод и сказал, что утром съедет в трейлер. Очень похоже на то, что Metro все-таки пошел на встречу многим читателям и стал давать больше описания событий от имени Анны, а также постарался объяснить некоторые ее поступки с ее точки зрения. И это хорошо, потому что мы тут "все копья сломали", пытаясь выяснить - что же стало причиной этих систематических измен Анны. (Спойлер: в следующей, 11-й главе он еще больше раскроет эти причины.)

Снова старался побыстрее перевести эту главу. Всех зацепила эта история и всем хочется побыстрее узнать, что же произошло дальше. По этому если увидите в тексте какие-то ляпы, не стесняйтесь, пишите. Оперативно исправлю.

Если кому-то не понравятся сгенерированные мною изображения для этой главы - предлагайте свой вариант.))

Глава получилась ооочень длинной за счет рубленых фраз и диалогов на 2-3 слова. Постарался адаптировать текст перевода под русскоязычного читателя, по этому он получился более литературным.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 10. Всё должно уйти

«Не позволяй ничему привязаться к тебе, если оно не принадлежит тебе.»

— Эпиктет, «Беседы», IV.1.

Раздел 1. Самый неожиданный групповой чат

Через девять месяцев после того, как Марк съехал, развод был окончательно оформлен. О дате стало известно за две недели до этого — в их групповом чате с Лорой Беннетт.

То, что у них вообще был групповой чат, порой всё ещё казалось Анне невозможным. Один адвокат. Одна переписка. Один комплект документов, переходящий от одного человека к другому. От двух людей, которым когда-то вообще не нужны были посредники, чтобы что-либо решать. Мужчина и женщина, которые когда-то поклялись, что единственное, без чего они не смогут жить, это друг без друга.

В чате были Марк, Анна и Лора. Никаких шуток, никаких побочных комментариев, никаких эмодзи кроме одного случая несколькими месяцами раньше, когда Анна случайно поставила реакцию в виде сердечка на сообщение о предоставлении документов, а потом тут же убрала её, что каким-то образом сделало ситуацию ещё хуже.

Лора Беннетт была адвокатом Марка задолго до того, как стала их адвокатом. Ну, конечно, не совсем их. По письменным правилам это было бы незаконно. Правилам, которые, судя по всему, были разработаны скорее для того, чтобы обеспечить максимальную занятость членам юридической профессии, чем для того, чтобы обеспечить реальную равную защиту в рамках закона. В их штате супруги не могли решить просто поделить одного адвоката. Марк иногда думал, не было ли в этом законе прямо указано, какой вред совместный адвокат причиняет немецкой индустрии автомобилей класса люкс, или это просто подразумевалось.

Сразу после того, как он узнал об измене, Марк отправился к ней — ещё в те времена, когда слово «развод» оставалось для него простым словом, до судей, предписаний о семейном консультировании, кушетки доктора Мерсер и долгого, унизительного урока о том, сколько вообще может выдержать брак, когда он уже мёртв

В тех первых переговорах Лора представляла его. Именно они закончились не подписями, а тем, что суд отправил их обратно в комнаты, где им снова пришлось быть вместе.

Тогда Анна её ненавидела. Не лично, конечно. Анна едва с ней познакомилась. Но Лора была женщиной по другую сторону стола, женщиной, чьё имя на бланке превращало конец брака во что-то организованное, взрослое, осуществимое. Лора была доказательством того, что Марк уже представлял себе жизнь за пределами их брака.

Одного этого было достаточно, чтобы Анна её боялась. Но страх это не то же самое, что недоверие.

Со временем Анна поняла кое-что страшное и, как ни странно, утешительное в Лоре Беннетт: она не была жестокой. Практичной — да. Сухой, когда это было необходимо. Невосприимчивой к театру. Но не жестокой. Под всей этой компетентностью в ней было что-то похожее на благоговение, профессиональная нежность к тому, что она помогала разобрать.

Лора относилась к их браку не как к спору, который нужно выиграть, а как к дому, который осторожно разбирают, пока внутри ещё спят дети.

Она не льстила Анне. Не оправдывала её. Не притворялась, будто оба супруга пришли к этой катастрофе одинаковыми путями.

Но и о разводе она не говорила как о победе Марка, которую он заслужил, или как о наказании Анны, которого та заслужила. Она говорила о нём как об утрате. Для них обоих. Вот этим Лора и завоевала её. Ну и, конечно, условиями.

Примерно за месяц до четвёртой пятницы Анна пообещала Марку, что не станет оспаривать развод, если он действительно попробует открытый брак и через месяц всё ещё будет хотеть уйти.

Марк попробовал. И захотел уйти.

И когда бумаги наконец пришли, в них не было ничего, что Анна могла бы честно назвать несправедливым. Скорее наоборот. Марк изначально выстроил предложение так, чтобы максимально обеспечить безопасность и комфорт детей — за счёт самого себя.

Дом оставался детям. Содержание было доведено до предела, который Марк ещё мог выдержать. Он взял меньше, чем имел право потребовать, и предложил больше, чем мог себе позволить.

Дополнительного выигрыша здесь не было, разве что Анна захотела бы заплатить ещё одному адвокату, чтобы в итоге сделать всех беднее и злее.

Анна не захотела.

Поэтому вместо этого они старались свести юридические расходы к минимуму. Лора продолжала представлять только Марка. Она повторяла это так часто, что Анна уже могла бы во сне продекламировать соответствующее предупреждение об отсутствии у неё права представлять обе стороны.

У Анны тоже формально был собственный адвокат. Её звали Мириам, и это был адвокат с ограниченным объёмом полномочий, которого наняли в основном для того, чтобы всем было достаточно легко с точки зрения этики продолжать этот процесс.

Мириам изучила соглашение, задала несколько очень точных вопросов, не нашла ничего скрытого и сообщила Анне, тщательно подбирая слова, но с совершенно явным раздражением, что условия лучше всего, чего Анна, скорее всего, могла бы добиться, начав спорить.

После этого Мириам осталась тем, что Клэр называла «юридическим дымовым извещателем». Тихо, пока ничего не загорится. Аналогия была настолько удачной, что Анне с трудом удавалось не рассказать о ней самой Мириам.

Лора знала о Мириам и, более того, сама помогла её найти.

Все прекрасно понимали, что Лора представляет Марка, Анна — Анну, а само соглашение было тем печальным маленьким островком, на котором уже почти никому нечего было выигрывать.

А со временем, в этой странной практической близости, возникающей среди неоспоримого разрушения, Лора ещё и стала тем человеком, который оставался единственным взрослым в комнате.

Удивительно, но, похоже, именно в этом Анна и нуждалась. В своего рода материнской фигуре посреди этой трагедии.

Дело было не обязательно в том, что Анна стала более сентиментальной. Сама она даже не стала бы приводить такой аргумент. Она стала менее рациональной. Она чувствовала, как это происходит с ней, неделя за неделей. Она говорила всем — семье, друзьям, и особенно Клэр, — что сходит с ума.

Каждый месяц после того, как обнаружились её измены, она становилась всё менее практичной, всё менее уравновешенной, всё меньше походила на ту женщину, которая когда-то могла одновременно управляться с домом, календарём, бюджетом, благотворительным мероприятием, рабочим дедлайном, полуночной температурой у ребёнка и собственным браком изнутри.

Всё это, казалось, сменилось захлёстывающими, сталкивающимися друг с другом наплывами голода, горя, раскаяния и срывов — она словно пыталась убежать от самой себя.

И чем меньше она со временем была готова доверять самой себе, тем по-прежнему безоговорочно доверяла Марку какая-то более старая часть её самой.

И это была та нелепость, которой ничто остальное так и не смогло коснуться. Она предала его, лгала ему, унижала его, отравила его внутренний мир, и всё же, когда дело касалось денег, детей, справедливости и того, какой будет её жизнь после него, она доверяла ему больше, чем самой себе.

Марк скорее разрушил бы самого себя, чем изменил ей. Скорее голодал бы, чем использовал детей как рычаг давления. Он сделал бы условия справедливыми, даже если из-за этой справедливости ему самому почти ничего не осталось бы.

Это был просто Марк. Он даже не решал быть таким. Анна была уверена, что другая возможность просто никогда не приходила ему в голову.

И тогда Анна перестала воспринимать Лору как оружие Марка и начала воспринимать её как взрослого в комнате. Непредвзятого взрослого. Взрослого с работающим принтером.

(Примечание переводчика: в оригинале – “So she stopped treating Laura as Mark’s weapon and began treating her as the adult in the room. The impartial adult. The adult with a working printer.” Идиоматическим является: “the adult in the room”. То есть “взрослый в комнате” — человек, который остаётся разумным, ответственным и способным действовать, когда остальные ведут себя эмоционально или нелепо. А потом автор добавляет: “The impartial adult. The adult with a working printer.”, т.е. “Непредвзятый взрослый. Взрослый с работающим принтером”. После всей трагедии развода «взрослость» Лоры в конечном счёте выражается ещё и в совершенно банальном практическом качестве: у неё работает принтер, она может распечатать документы и вообще способна нормально заниматься делами.)

А Лора, со своей стороны, представляла скорее само соглашение, чем кого-либо из них. Анна именно так это воспринимала, хотя Лора, услышав такую формулировку, наверняка бы её поправила. Лора представляла документы. Условия. Практический конец брака, который уже оказался слишком разрушен, чтобы пережить дальнейшие толкования.

И поскольку Лора была Лорой, она собрала их всех в одной переписке и заставила каждого вести себя как взрослый человек.

Именно в такой обстановке и наступил день последнего заседания суда.

Раздел 2. Марк и Эллисон

Марк был у Эллисон в квартире, когда его телефон засветился.

Он сидел на полу рядом с журнальным столиком и чинил разболтавшуюся ножку отвёрткой, которую привёз с фермы, потому что у Эллисон был ровно один инструмент — розовый молоток из подарочного пакета с девичника.

— Знаешь, — сказала она с дивана, — когда я пригласила тебя на ужин, я не думала, что в итоге получу личного ремонтника.

— Ты накормила меня чечевицей аль денте.

— Это была французская чечевица. Не будь неблагодарным.

— Меня не волнует её гражданство. Я благодарен, поэтому и отплачиваю тебе мелкими хозяйственными работами.

Эллисон улыбнулась.

Теперь Марку было чуть-чуть лучше. Совсем немного. Плечи у него уже не были всё время напряжены. Иногда он смеялся, не чувствуя необходимости тут же виновато оглядываться. Он немного поправился — всё ещё настолько худой, что это вызывало тревогу, но уже на несколько килограммов дальше от той болезненной худобы, до которой дошёл в первые месяцы после переезда.

Эллисон помогла ему с этим — настолько, насколько он позволил. Она помогла и с трейлером, который благодаря упорному добавлению полок, краске и нескольким лампам из комиссионного магазина стал выглядеть немного менее трагично. Только включенных ламп не должно было быть слишком много за раз, иначе старый предохранитель вышибало.

Дети, конечно, помогли больше всех, потому что, похоже, полюбили ферму с такой силой, какой никто не ожидал. Ной, как и предсказывал, объявил себя королём тракторов. Эмма дала всем альпакам имена женщин, работавших в школьной канцелярии.

Эллисон с ними ещё даже не познакомилась. Марк считал, что ещё слишком рано. Он не хотел, чтобы дети запутались. Он переживал из-за того, что они могут подумать.

Эллисон старалась не обижаться. В конце концов, у неё не было на это никакого права. Она любила мужчину далеко не выдающегося, который хронически находился в тысячах миль от неё. Тщеславного мужчину. Неуверенного в себе мужчину. Инфантильного мужчину. Эгоистичного мужчину. Полную противоположность Марку.

Поэтому Эллисон осторожно оставалась рядом с Марком, стараясь быть настолько честной, насколько могла. Она очень старалась не позволять своим чувствам выйти из-под контроля, потому что не доверяла себе настолько, чтобы быть уверенной, что в случае взаимности сможет поступить правильно.

И всё же Эллисон не могла не чувствовать лёгкой обиды, когда Марк при детях обращался с ней так, будто она была какой-то постыдной тайной. В конце концов, разве любое женское присутствие — менее злое, безумное, манипулятивное и отвратительное, чем их мать-шлюха, не пошло бы детям на пользу? Она так думала, но держала эти мысли при себе.

Главное было в том, что с помощью своего брата, нескольких хороших друзей, в том числе Брайана и Мелинды, и, конечно, её достаточно бескорыстной помощи, Марк пережил первые девять месяцев своего изгнания из дома.

Марк превратился в призрак самого себя, а потом понемногу вернулся из мёртвых. Он замкнулся, стал угрюмым, а потом начал медленно снова улыбаться. Он резко потерял вес, а затем вернул несколько килограммов. Он доводил себя до полного изнеможения на трёх работах, но теперь, похоже, его тело начало к этому привыкать.

В этом и заключались одновременно чудо и горе. Его положение было ужасным, но уже не настолько ужасным, каким оно было раньше.

Так что... хорошие новости. Вроде бы.

Телефон завибрировал. Марк посмотрел на экран. Эллисон увидела, как изменилось его лицо.

— Что?

Марк перечитал сообщение дважды, а потом молча протянул ей телефон.

Лора Беннетт: Последнее заседание пройдет в четверг, 18 июня, 9:30 утра, зал суда 4B. Если все по-прежнему согласны с условиями, всё должно пройти быстро. Пожалуйста, приходите к 9:00. Я встречу вас обоих у зала суда.

Под этим сообщением Анна уже ответила.

Анна: Хорошо. Спасибо.

В этой точке была какая-то страшная сдержанность. Марк не ответил.

Эллисон осторожно вернула ему телефон, словно отдавала обратно острый инстру-мент.

— Вот оно, — сказала она.

— Да.

Марк положил телефон экраном вниз на журнальный столик и снова принялся за разболтавшуюся ножку. Не прекращал, пока не закончил, и лишь потом позволил себе остановиться.

Как всегда, это поражало Эллисон, но она ничего не сказала.

Отвёртка всё ещё оставалась у Марка в руке.

Некоторое время они молчали. Снаружи машины ехали по мокрой улице. Марк огляделся, словно сначала хотел понять, насколько безопасно позволить себе ещё немного чувств.

Это место стало опасным для него в самых маленьких вещах. Вторая кружка в её шкафу. Плед, который Эллисон хранила, потому что после долгих дней на улице Марку всегда было холодно. То, что Эллисон научилась не задавать некоторых вопросов, пока Марк не был готов на них ответить.

Эллисон подтянула одно колено к себе.

— Ты в порядке?

— Не совсем. Так что нет.

Эллисон просто молча смотрела на Марка. Обычно ему не требовалось, чтобы его подталкивали к честности. Ему нужно было лишь дать пространство для неё, и просто слушать.

— Я думал, что почувствую что-то более сильное.

— Может быть, позже.

— Наверное.

Марк посмотрел в сторону коридора. Дверь её спальни была приоткрыта.

Эллисон увидела, что он тоже заметил это.

В последнее время такое случалось всё чаще. Не то чтобы он прямо смотрел. Скорее, он начал замечать. Комната была здесь. Кровать была здесь.

Был и тот факт, что каждую ночь Марк возвращался домой, в трейлер, расположенный в тридцати пяти минутах отсюда. И был тот факт, что Эллисон хотела, чтобы он остался, и этот факт звучал громче всего остального. Она уже дважды была близка к тому, чтобы спросить.

Конечно, Марк никогда не просил Эллисон ждать. Более слабый мужчина мог бы дать ей за что-нибудь держаться. Дату — после заседания суда. Обещание — после подписания документов. Какой-нибудь маленький мост между его развалинами и тем, что ждало впереди.

Марк не дал ей ничего настолько полезного. Вместо этого он сказал Эллисон правду, и от этого всё стало одновременно и лучше, и хуже.

Они были друзьями. Она его привлекала. Конечно, она его привлекала.

Однажды Марк сказал, что влечение это не приказ. Желание не становится чрезвычайной ситуацией только потому, что тело зажигает сигнальный костёр.

Марк был женат. Эллисон была влюблена в Люка, или всё ещё оставалась заключённой в отношениях с Люком, что, как казалось Марку, было различием, в котором не было особой милости.

И Марк не хотел портить единственную честную дружбу, которую нашёл среди этих руин, требуя, чтобы она стала убежищем.

Эллисон слегка его за это ненавидела. За то, что он был прав, но одновременно находила эту его правоту чертовски привлекательной.

Люка она ненавидела сильнее, но всё ещё любила Люка, так что и тут всё было сложно.

И это тоже было неудобно, потому что ненависть была всего лишь любовью в наряде похуже, а Эллисон уже надоело находить его в каждом уголке самой себя.

И кого именно она имела в виду под «ним» — Марка или Люка?

И всё же в границе, которую установил Марк, не было ничего романтического. В этом и заключалось самое прекрасное и самое приводившее в бешенство. Он не оставлял Эллисон на потом. И не сохранял себя для Эллисон. Марк просто отказывался превращать боль, одиночество и очевидное взаимное влечение в очередную моральную чрезвычайную ситуацию.

И Эллисон оставалась ровно там, где была. Она знала, что он прав. Очень по-взрослому. Даже, пожалуй, здорово. Она всё равно его хотела.

— Хочешь поговорить об этом? — спросила Эллисон.

— Нет.

— Хочешь, чтобы я притворилась, будто верю тебе?

— Пожалуйста.

Эллисон торжественно кивнула.

— Тогда я тебе полностью верю. Ты человек из гранита. Дата заседания суда ничего не значит. Любовь всего лишь канцелярская процедура. Твоя эмоциональная жизнь это строгая повестка деловой встречи.

Марк посмотрел на Эллисон.

— Ты ужасно умеешь притворяться. Разве ты не театралка?

— Я великолепно притворяюсь. Ты придираешься ко мне, потому что расстроен

Марк снова улыбнулся, на этот раз едва заметно. Потом снова посмотрел на телефон.

— Я всё думаю, что, возможно, Анна читала это одна, но понимаю, что позвонить и проверить, как она, было бы ошибкой.

Лицо Эллисон смягчилось.

— У неё есть Клэр. И семья. И Клэр.

— Клэр её убьёт. Она всё ещё злится, даже столько времени спустя.

— Клэр убьёт её с любовью. Хочешь, я напишу ей и проверю, рядом ли она с ней?

Марк удивлённо посмотрел на неё.

— Да, у меня есть номер Клэр. Мелинда дала. Мы иногда переписываемся. Правда, чаще всего не пишем друг другу — она хочет оставаться полностью лояльной Анне. Но обе считаем полезным иметь возможность связаться.

Марк кивнул, а Эллисон достала телефон и быстро набрала сообщение большими пальцами. Эта мысль утешила его сильнее, чем должна была.

Эллисон пошевелилась на диване. Её босая ступня случайно коснулась плеча Марка. Или не совсем случайно. Эллисон убрала ступню в сторону, но та снова оказалась чуть выше плеча Марка, меньше чем в дюйме от шеи.

Марк замер. Теперь в этом расстоянии между её ступнёй и его кожей было сказано без слов больше, чем они могли бы произнести вслух. После короткой внутренней борьбы Эллисон убрала ногу обратно на свою половину дивана.

— Прости.

— Длинные ноги, понимаю. Всё нормально.

Эллисон улыбнулась. Ей понравилось, что Марк всё равно умудрился вставить сюда комплимент.

— Знаю, — ответила она. — Я почти невыносимо прекрасна.

Марк опустил взгляд и невольно покраснел. Но тут его снова захлестнуло горе.

В тот момент Эллисон ненавидела Анну. Ненавидела её за то, что та посадила этого осторожного человека на пол между отремонтированным журнальным столиком и приоткрытой дверью спальни, где даже желанию приходилось проходить судебное разбирательство.

— Я могла бы попросить тебя остаться, — сказала она.

Марк поднял взгляд. Это было не совсем соблазнение. Скорее его трезвая, сухая и до смешного деловая разновидность.

(Примечание переводчика: в оригинале “Not seduction. More like seduction’s sober, accountant cousin.“ дословно “Не соблазнение. Скорее, трезвый кузен соблазнения — бухгалтер.” Это намеренно абсурдная авторская метафора. “seduction’s sober, accountant cousin” означает примерно: “не настоящее соблазнение, а его трезвый, сухой, деловой родственник”.)

Ни духов. Ни кружева. Только правда, которая всё это время была здесь, и наконец напомнила о себе.

Лицо Марка изменилось, но он не отстранился.

— Могла бы.

— Я обдумываю это.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, Марк! Ты правда невозможный!

Марк промолчал, потому что, похоже, слова только и делали, что навлекали на него неприятности.

— Я не спрашиваю, — сказала Эллисон. — Я говорю тебе, что хочу остаться с тобой. Потому что ты выглядишь как человек, которого нельзя в таком состоянии отпускать за руль, чтобы он ночью ехал тридцать пять минут обратно в трейлер. Потому что я хочу, чтобы ты был здесь. Потому что я хочу этого уже несколько месяцев и устала притворяться, будто моя порядочность даётся мне без труда.

Марк на мгновение закрыл глаза и вздохнул.

— Если честно, нас двое.

Эллисон затаила дыхание.

— Но я всё ещё женат.

— Я знаю.

— А ты всё ещё влюблена в Люка.

Лицо Эллисон напряглось. — Удар ниже пояса.

Марк улыбнулся, но продолжил, потому что остановиться было бы проще, а всё, что было проще, давно вызывало у него глубокое подозрение.

— Я не хочу превращать эту дружбу в обезболивающее. Не хочу проснуться здесь завтра и обнаружить в своей жизни ещё одну вещь, которая началась только потому, что мне было одиноко, потому что я был разбит и потому что я слишком устал, чтобы ехать домой.

— Господи. Очень непривлекательный способ описывать секс со мной.

Марк тихо рассмеялся. — Но в любом случае дело не в тебе.

— У порядочных мужчин никогда не бывает дело в женщине. Таким, как вы, даже убийство с рук сходит.

Марк посмотрел на Эллисон, и нежность в его лице едва не лишила её способности держаться.

— Ты меня привлекаешь, — сказал он.

— Надеюсь, — ответила Эллисон, подаваясь к нему. — Ты ведь и так смотришь на меня именно так, просто в своей обычной ненавязчивой манере.

— Очень сильно.

— Хорошо, — с одобрением улыбнулась Эллисон, подаваясь ещё ближе. — Конкретика лечит. Продолжай.

— Но влечение — это не приказ.

— Не туда! Продолжай, но двигайся в другую сторону!

Марк снова тихо рассмеялся.

— Ты красивая, добрая, смешная и очаровательная, но желание это не чрезвычайная ситуация, — сказал он.

— Слушай, за себя говори. Иногда мне кажется, что это самая настоящая чрезвычайная ситуация!

— Поверь мне. У меня тоже так.

— По тебе и не скажешь.

На этот раз Марк всё-таки едва заметно улыбнулся.

Эллисон захотелось стереть эту улыбку поцелуем. И одновременно влепить ему пощёчину за то, что он вообще её позволил себе.

Больше всего на свете Эллисон хотелось, чтобы Люка можно было ретроспективно вычеркнуть из истории, чтобы Марк перестал быть в отношении него прав. Но вместо этого она встала и обошла журнальный столик. Присела перед Марком на корточки, не прикасаясь.

— Я не прошу тебя остаться, — сказала она.

Марк кивнул. Какая-то печальная и пристыженная часть его самого испытала облегчение. Потому что в глубине души он пришёл бы в ужас от мысли остаться. Это была тема, которую он не затрагивал с Эллисон с тех пор, как у них состоялось их первое, ненастоящее свидание.

Его несостоятельность. Его неполноценность. Тема, которая всё чаще нависала над ним, словно дамоклов меч, но которую он с радостью никогда больше не стал бы поднимать с ней. Но день, когда Эллисон попросит его остаться, приближался, и тогда об этом придётся говорить. Избежать этого было невозможно.

Потому что он никогда сознательно не поступит с этой прекрасной, доброй, щедрой девушкой так, как поступил с Анной.

— Но после восемнадцатого июня, — сказала Эллисон, — я стану гораздо менее философски относиться к этому.

И тут телефон Марка снова завибрировал.

Лора: Марк, пожалуйста, подтвердите получение, когда сможете.

Анна ничего больше не добавила, поэтому Марк просто поднял телефон и написал в переписке три слова: Подтверждаю. Спасибо.

Марк положил телефон, и тогда Эллисон протянула руку к его руке. Не чтобы потянуть

его к спальне или помешать ему уйти, а просто чтобы держать её.

Некоторое время они сидели на полу рядом с отремонтированным столиком, держась за руки, как подростки или как люди, пережившие что-то страшное, а открытая дверь в конце коридора так и оставалась открытой — и к ней никто не прикасался.

Раздел 3. Анна и Клэр

Анна получила то же сообщение на кухне Клэр.

Это был не вечер Марка с детьми. В этом и заключалась часть проблемы. В тот вечер они были полностью и безраздельно её — громко, шумно, целиком её, и всё же без него дом казался невыносимым.

Ужин прошёл плохо. Ной отказался от курицы просто потому, что где-то в курице существовала жилка, а Анна не настолько хорошо понимала детскую логику, чтобы, как Марк, суметь без особых усилий с ней справиться. Эмма заплакала, потому что её носки были «злые».

Анна стояла у плиты, слушая, как дети препираются в соседней комнате, и поняла, что до звука, который они запомнили бы на всю жизнь, оставался всего один спор перед сном.

Поэтому она позвонила Клэр. Клэр услышала три предложения и сказала:

— Вези их сюда, пока не превратилась в ещё более поучительный пример.

К половине восьмого дети уже устроились в гостиной Клэр с пиццей, пледами и фильмом, который Клэр поклялась назвать образовательным, потому что кто-то там чему-то учился.

Втайне она, конечно, надеялась, что и Анна чему-нибудь научится — желательно вовремя, чтобы Клэр не пришлось её придушить.

Анна сидела на кухне с нетронутым кофе. Она очень старалась не выглядеть женщиной, которая привезла детей в дом подруги, потому что в собственном доме ей стало невыносимо. Тут её телефон засветился на столе.

Лора Беннетт: Последнее заседание пройдет в четверг, 18 июня, 9:30 утра, зал суда 4B. Если все по-прежнему согласны с условиями, всё должно пройти быстро. Пожалуйста, приходите к 9:00. Я встречу вас обоих у зала суда.

Анна прочитала сообщение, потом прочитала ещё раз и набрала: Хорошо. Спасибо.

Клэр увидела, как в конце появилась маленькая точка.

— Ох, дорогая.

Анна положила телефон экраном вниз.

— Вот и всё. Теперь уже действительно всё.

Клэр не стала говорить «нет». Это было одним из того, как изменилась Клэр. В самом начале она была готова бросаться между Анной и реальностью, словно агент Секретной службы. Теперь она оставалась на месте и позволяла “пуле” долететь до цели. Она даже долго спорила сама с собой, идут ли эти “пули” Анне на пользу или, наоборот, разрушают её. До сих пор она этого не знала.

(Примечание переводчика: в оригинале – “Early on, she had been willing to throw herself between Anna and reality like a Secret Service agent. Now she stayed seated and let the bullet arrive. She had even debated at length with herself whether the bullets were helpful or corrosive to her friend.” Клэр раньше становилась между Анной и реальностью, стараясь защищать Анну от болезненных последствий собственных поступков. Отсюда появляется образ агента Секретной службы, который прикрывает человека собой от пуль. Теперь Клэр изменилась. Она перестаёт её спасать от болезненной правды и позволяет реальности самой до неё добраться.)

Анна смотрела на стол. — Он не подтвердил.

— Подтвердит.

— Может, и нет.

Клэр ничего не сказала. Анна подняла на неё взгляд, и лицо её вдруг исказилось. Клэр встала, подошла к ней и притянула Анну к себе, прижав к животу, словно та была одним из детей. Сначала Анна стояла неподвижно, напряжённая, а потом обмякла.

Клэр держала её, пока та дрожала, одной рукой обхватив затылок Анны, а другой крепко схватив собственное запястье, чтобы не выдать вслух всё яростное, что крутилось у неё на языке.

Потому что она была в ярости. Всё ещё. Снова. Последнее время — постоянно. Она была в ярости оттого, что Анна разрушила себя и свою семью, а потом продолжала рыться в пепле в поисках спичек. В ярости оттого, что прошло девять месяцев, а Анна так и не нашла терапевта, который знал бы, что делать с тем, что в неё вцепилось.

В ярости оттого, что каждые несколько недель появлялся очередной мужчина, очередной ужин для доноров, очередное “это ничего не значило”, очередной душ, очередное сияние, которое Анна тщательно не показывала детям.

Пять мужчин за девять месяцев. Пять — только тех, о ком знала Клэр. Клэр перестала спрашивать, действительно ли это полное число, потому что любила Анну и не доверяла себе настолько, чтобы услышать ответ.

Анна отстранилась и вытерла лицо.

— Я не могу пойти.

— Можешь.

— Я не могу сидеть рядом с ним, пока судья разрушает мою жизнь.

— Это не разрушит твою жизнь.

— Его жизнь уже разрушена. Ты посмотри, что он с собой сделал!

— Нет, — сказала Клэр резче, чем хотела.

Анна вздрогнула, и Клэр закрыла глаза, тут же почувствовав себя виноватой.

— Прости.

— Нет. Скажи это.

Клэр снова открыла глаза. Комната вдруг показалась очень маленькой.

— Его жизнь не закончилась, — сказала Клэр. — Ты её разрушила. А потом он заново отстроил хотя бы кусок своей жизни достаточно далеко отсюда, чтобы снова дышать.

Анна опустила взгляд.

— Он подтвердил, — сказала она.

Клэр взглянула на телефон.

Марк: Подтверждаю. Спасибо.

Анна издала звук, словно внутри неё поддалось что-то маленькое. Два слова. И всё.

Ни колебаний. Ни последующего «может быть». Ни «Ты в порядке?». Ни «Это тяжело». Ни «Я знаю, что сегодня значит».

В этой жестокости было почти что-то изящное. “Подтверждаю” и ебаное “спасибо”.

Вот и всё, что она получила от человека, которого любила и которым восхищалась больше всего на свете.

— Он даже не подождал, — прошептала Анна. — Просто подтвердил, и всё.

— От него всего лишь попросили подтверждения.

Анна подняла глаза, словно её ранила сама обыкновенная логика этого ответа.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Клэр знала. В этом и была самая изматывающая часть всей этой катастрофы. Клэр прекрасно понимала, что именно имеет в виду Анна, и одновременно понимала, что Анна не имеет права вкладывать в эти слова тот смысл, который вкладывает.

Девять месяцев Анна жила где-то между этими двумя истинами, подкармливая обе, как двух одичавших кошек у чёрного хода.

— Он никогда ничего не спрашивает, — сказала Анна.

— О чём?

Анна рассмеялась, почти смутившись.

— Ни о чём.

Клэр ждала, пока Анна смотрела на телефон так, словно могла заставить его выдать ей ещё хоть крошку милосердия.

— Он никогда не спрашивает, всё ли со мной хорошо. Никогда не спрашивает, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Никогда не спрашивает, где я была и с кем, или всё ещё ли я... — Она остановилась. — Он вообще ничего не проверяет. Не ревнует. Не выходит из себя. Просто приходит вовремя, уходит вовремя и помнит, где чей ланчбокс.

Клэр сжала челюсти.

— Ты действительно предпочла бы ревнивого бывшего мужа, который допрашивал бы тебя?

— Я бы предпочла, чтобы ему было не всё равно.

— Ему не всё равно. Ты это знаешь. Он буквально губит себя, лишь бы тебе было удобно.

— Не так. Ему больше не всё равно так, будто я ему принадлежу. Я больше не его девочка. Даже чуточку.

Клэр захотелось закричать.

— Нет, — сказала вместо этого Клэр. — Уже не так. По крайней мере, внешне. Думаю, что какая-то часть этого в нём всё ещё осталась, но любой мужчина был бы слишком горд, чтобы это показывать. А Марк — тем более.

Анна закрыла глаза. Эти слова причиняли боль именно потому, что были правдой.

С тех пор как Марк съехал, её жизнь превратилась в череду комнат, в которых его не было. Дом по ночам, после того как дети засыпали. Магазин, где она всё ещё пыталась взять хлопья, которые он любил, а потом глупо стояла посреди ряда, вспоминая, что теперь он здесь не завтракает. Школьная стоянка, где учителя теперь осторожно разговаривали с ней, словно развод был видимой сыпью.

Вечернее укладывание детей, когда Ной спрашивал, можно ли ему в последний раз позвонить папе, чтобы напомнить ему пожелать спокойной ночи еноту у маленькой лесополосы за его трейлером, а Эмма спрашивала, можно ли в следующий раз принести папе немного их дорогого мыла.

А потом другие комнаты. Бары. Вестибюли отелей. Гостевая комната у одного из доноров. Служебный коридор после благотворительного вечера. Квартира какого-то мужчины — дорогие аудиоколонки, ни одной книги.

Странный, яркий отрезок времени, когда её хотел человек, не знавший всей глубины её разрушения.

Десять мужчин за девять месяцев. Пять — тех, о ком она была способна хоть сколько-нибудь связно рассказать словами, чтобы Клэр могла их посчитать. Остальных она слишком стыдилась даже назвать.

Ни один из них не был Эваном. В этом и заключалась шутка. Проклятие. Доказательство того, что она искала вовсе не человека. Она искала дверь внутри себя, которую открыла и больше не могла закрыть.

— Я каждый раз об этом жалею, — сказала Анна.

Клэр посмотрела на неё, поджав губы.

— Я правда жалею. Иногда ещё до этого. Иногда во время. После — всегда. Я еду домой и так сильно ненавижу себя, что едва могу видеть дорогу.

— А потом?

Губы Анны задрожали. — А потом проходит неделя.

Клэр откинулась назад, прижав пальцы к глазам. — Я знаю.

— Нет. Ты не имеешь права говорить «я знаю». Ты никак не можешь сказать «я знаю», если следующая фраза — «а потом я снова это сделала».

Анна опустила взгляд на стол.

— Я всё думаю, что он это остановит.

Клэр удивлённо посмотрела на неё. Эта перемена застала её врасплох.

— Что?

— Я знаю, как это звучит.

— Нет, я правда не думаю, что знаю. Ты о Марке? О том, что он остановит тебя от... всего того, чем, блядь, ты занимаешься?

Лицо Анны исказилось.

— Нет. Не это. Я всё думаю, что он вернётся. Не вернётся навсегда. Я знаю, что это безумие. Но вернётся в это. В нас. В эту борьбу. Я всё думаю, что однажды он спросит. Не выдержит. Скажет: “Кто это был? Тебе понравилось? Ты совсем с ума сошла?” Что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Клэр ничего не сказала.

— Если бы он просто злился на меня, как муж, — прошептала Анна. — Если бы он просто вёл себя так, будто у него всё ещё есть на меня какое-то право.

У Клэр на глазах выступили слёзы, но голос остался жёстким.

— Марк с тобой разводится. Вот это и есть его право. Анна, ты живёшь внутри своей болезни. Он не хочет иметь к ней никакого отношения. И всё становится только хуже, а не лучше.

Лицо Анны дрогнуло.

— Это единственное право, которое у него ещё осталось и которое не разрушает его самого.

Анна посмотрела в сторону гостиной, где дети смеялись над чем-то по телевизору. Их смех делал всё ещё хуже. Доказательство того, что жизнь продолжается. Доказательство против её личного апокалипсиса.

— Я думала, он остановит поезд, — сказала она.

— Это ты поставила поезд на рельсы.

— Я знаю. — Голос её теперь звучал отчаянно. — Я знаю, что это сделала я. Я знаю. Я сама отдала ему бумаги, бензин и спичку. Но теперь поезд ведёт уже он. А он даже не хочет смотреть в окно.

Клэр едва не рассмеялась, но здесь не было ничего смешного — по крайней мере, если заглянуть хотя бы на дюйм под поверхность.

— Это, пожалуй, самая безумная метафора из всех, какие ты когда-либо придумывала.

Анна вытерла лицо, словно собиралась защищать свою метафору, но Клэр подалась вперёд.

— Ты сама себя слышишь? Ты злишься из-за того, что мужчина, которого ты сама отбросила, изменяя ему и трахаясь — одному богу известно, с каким количеством мужчин, почему-то не меняет каким-то чудесным образом своего решения развестись, которое принял ещё после первой измены?

Анна прикрыла рот рукой.

Клэр ненавидела себя за то, что сказала это, но, как чаще всего бывало в последнее время, недостаточно сильно, чтобы взять свои слова обратно.

— Я сказала ему, что больна, — прошептала Анна. — Я действительно это имела в виду.

— Я верю, что имела. Но иметь это в виду и быть готовой что-то изменить — вообще не одно и то же. Неужели за девять месяцев ты этого не поняла?

Анна резко подняла голову.

— Ты имела это в виду в тот момент, — сказала Клэр. — А потом ждала, что одна эта фраза сама всё сделает. Будто если ты скажешь «я больна», проливая достаточно слёз, помощь сама придёт, Марк остановит развод, а следующие девять месяцев превратятся в этакий медицинский монтаж в духе «Рокки».

(Примечание переводчика: в оригинале – “and the next nine months would become a Rocky-style medical montage.” - это метафора и одновременно отсылка к фильмам «Рокки». В фильмах про Рокки есть знаменитые монтажные эпизоды, где за несколько минут экранного времени показывают недели или месяцы тренировок: он тренируется становится сильнее преодолевает себя музыка нарастает в конце он уже другой человек. Смысл фразы Клэр: Анна призналась, что больна, и словно ждала, что дальше всё произойдёт само собой: признание помощь Марк остановит развод за следующие девять месяцев она чудесным образом изменится и выздоровеет. То есть Клэр высмеивает её ожидание мгновенного сюжетного решения проблемы.)

Лицо Анны болезненно дрогнуло. Клэр ненавидела необходимость говорить неприятные вещи.

— Я купила книги, — слабо сказала Анна.

— Ты купила книги и сложила их возле кровати, как мешки с песком. Пригодятся, если мы окажемся в зоне наводнения.

— Я позвонила двум терапевтам.

— И отменила первичный приём у одного и перестала отвечать другому, потому что в анкете спросили, со сколькими партнёрами у тебя был секс за последний год.

Анна закрыла глаза. Клэр смягчилась, но лишь немного.

— Я всё ещё здесь. Я всё ещё твоя подруга. Я отвезу тебя в суд. Посижу снаружи. Я принесу салфетки, кофе и какой-нибудь подходящий для параюриста перекус. Я помогу тебе пережить худший день в твоей жизни.

(Примечание переводчика: в оригинале – “I will bring tissues and coffee and whatever paralegal snack feels appropriate.” Здесь paralegal snack — тоже авторская шутка. “Paralegal” — помощник юриста/юридический ассистент, а не название какого-то специального вида еды. Клэр иронизирует над тем, что день проходит в суде и среди юридической бюрократии, поэтому даже перекус должен быть каким-то “подходящим для параюриста”.)

Анна невольно рассмеялась сквозь слёзы. Клэр протянула руку через стол и взяла её за руку.

— Но я больше не собираюсь притворяться, будто всё это просто душевная боль из-за того, что ты его потеряла.

Анна посмотрела на неё.

— Это действительно боль от потери, — сказала Клэр. — Но ещё это компульсивное поведение, которое на данном этапе уже кажется вышедшим из-под контроля.

Анна тихо заплакала. Она не спорила, но и соглашалась не совсем. Просто слышала эти слова.

Телефон лежал между ними, чёрный и безмолвный. Анна коснулась его одним пальцем, не включая экран.

— Он был для меня всем, — сказала она.

— Я знаю.

— И я всё ещё...

— Не надо.

Анна подняла взгляд. Теперь глаза Клэр тоже были полны слёз.

В гостиной Ной снова засмеялся. Эмма с важным видом велела ему замолчать — с той самой серьёзной властностью старшей сестры.

Клэр сжала руку Анны.

— Не надо, Анна. Хватит повторять одно и то же. Сделай что-нибудь. Раньше ты была самым рациональным и расчётливым человеком из всех, кого я когда-либо знала. В буквальном смысле пугающе рациональным. Но эта болезнь тебя сломала. Я даже не знаю, психологическая это штука, симптом, боже упаси, какой-то физической проблемы или вообще, блядь, чего-то духовного. Но, дорогая, ты должна во всём этом разобраться, прежде чем окончательно потеряешь рассудок!

Раздел 4. Их день в суде.

В тот день не было грозы. Никакой символической погоды. Никакого драматического луча света, пробивающегося через окна суда.

Марк подписал всё там, где ему сказали подписать, поставил инициалы там, где ему сказали поставить инициалы, сел рядом с их общим адвокатом — что, по-видимому, было невероятно круто с его стороны, — который при этом тоже сидел рядом с Анной, и слушал, как судья превращает годы брака, детей, ипотеку, один измученный банковский счёт и тысячу личных ран в набор пунктов, обязательных к исполнению.

Всё заняло двадцать семь минут. Марк знал это, потому что следил за часами. В этом и заключалась одна из самых оскорбительных вещей в катастрофе: стоило всем согласиться с бумагами, как она могла превратиться в вполне эффективную процедуру.

Когда всё закончилось, Анна заплакала в коридоре, стоя у стены под доской объявлений, на которой висели брошюры с информацией о бесплатной юридической помощи и расписание судебных праздников. Она не рыдала. Просто тихо, но настойчиво плакала — долго, даже по меркам Анны.

Случайный наблюдатель мог бы решить, что это был первый раз, когда она по-настоящему выплакалась — в самом конце всего процесса, когда всё накопившееся напряжение наконец покинуло её тело в одном сильном, настоящем эмоциональном всплеске.

Марк и Клэр, стоявшие чуть поодаль, знали правду. Вчера она плакала точно так же. И ещё дважды за последнюю неделю.

В конце концов Беннетт подошла, коснулась локтя Анны и что-то тихо ей сказала.

Анна успокаивающе кивнула, что было абсурдно, поскольку Лоре Беннетт совершенно не требовалось успокоение от женщины, чей развод она только что помогла окончательно оформить. Но и это была Анна. Иногда она утешала людей и протягивала им салфетки на собственной казни. Потом Анна посмотрела на Марка. Марк — защитник. Марк — тот, кто утешает. Марк — её опора.

Марк едва не отошёл от Клэр и не подошёл к Анне. Некоторые привычки, очевидно, переживали те моральные условия, которые когда-то их оправдывали.

Но вместо этого он слегка подтолкнул Клэр, чтобы она сделала это сама. И только тогда заметил, что Клэр тоже плачет. В конце концов он решил не двигаться.

Анна увидела этот не сделанный им шаг. Ей стало больно. Он это понял. Теперь ей было больно от всего. Или, возможно, ей всегда было больно от всего, просто раньше она лучше умела это скрывать.

Когда-то её знали как человека довольно сдержанного в проявлении эмоций. Компетентного. Прямого. Почти холодного в большинстве ситуаций. Теперь было трудно вспомнить ту женщину.

В какой-то степени то, насколько неизменными и непрекращающимися были её эмоциональные реакции на протяжении всего этого бракоразводного кошмара, помогло ему понять, как перестать превращать её боль в указания для самого себя.

Марк никогда не скажет ей этого, но это было правдой. Наблюдая, как Клэр обнимает Анну, он уже в сотый раз задался вопросом, что именно было не так с его теперь уже бывшей женой.

***

Лора Беннетт задала ему похожий вопрос несколькими месяцами раньше, хотя сформулировала его осторожнее, потому что юристы не задают такие вопросы, если не могут обосновать их необходимостью оценки рисков.

Они сидели в её кабинете за длинным столом, заваленным черновиками, налоговыми декларациями и школьными календарями. И жёлтым юридическим блокнотом, конечно, который со временем Марк стал прочно ассоциировать и с Беннетт, и с административными мучениями.

Лора дважды проверила условия соглашения, а потом посмотрела на него поверх очков.

— Ты понимаешь, что предлагаешь ей очень выгодное соглашение?

— Да.

— Я имею в виду, необычно выгодное. Она оставляет за собой дом вместе с детьми. Ты платишь ипотеку, пока это в твоих силах. Алименты на детей. Содержание супруги. Медицинская страховка. Никакого серьёзного спора из-за личного имущества. Никаких требований на её пенсионные накопления. Условия опеки, которые исходят прежде сего из привычного распорядка детей, а не из того, какого исхода хочешь именно ты.

— Всё верно, — сказал Марк, опустив взгляд, словно его уже утомило всё это защищать.

Он уже несколько раз защищал это решение. Перед Брайаном и Мелиндой у гриля. Перед Эллисон, лёжа на её ковре. Перед отцом и братом по телефону.

Лора откинулась назад. — Почему?

Марк, конечно, ожидал этого вопроса. В конце концов, она была его адвокатом. И всё же ответ казался ему очевидным. Но, судя по всему, для всех остальных — нет.

— Потому что она их мать.

— Это не ответ. Это биологический факт.

— Это и есть ответ. Она всегда была необыкновенной матерью, — сказал он. — И если у таких маленьких детей есть хорошая мать, бесчеловечно отрывать их от неё. Наверное, сейчас так говорить политически некорректно...

Лицо Лоры едва заметно изменилось.

— Меня это всё не волнует. Я спрашиваю вот о чём: так ли это? Всегда ли она была необыкновенной матерью? Я почти ничего не знаю об этой стороне её жизни, поэтому действительно спрашиваю.

— Да, — сказал Марк.

Ответ прозвучал так быстро, что даже он сам услышал, насколько твёрдо.

— С ними она терпелива так, как никогда не была терпелива ни с кем другим. Она не так хорошо, как я, умеет придумывать, чем их занять, но она чувствует их страхи раньше, чем они сами учатся их выражать. Она умеет превратить жар, истерику, ночной кошмар, испорченный праздник в то, что можно пережить, и при этом не дать им почувствовать себя обузой.

Марк опустил взгляд на соглашение.

— Она причинила вред их дому. Я это знаю. Но в той части их дома, в которой они действительно живут изо дня в день, она была великолепной матерью, даже несмотря на весь этот бардак.

— А дальше будет так же?

Марк поднял взгляд. Лора не смягчила вопрос.

— Марк, я спрашиваю не для того, чтобы быть жестокой. Я спрашиваю потому, что соглашение исходит из того, что она достаточно стабильна.

— Я знаю. Так и есть.

— У неё зависимость.

Марк посмотрел в сторону окна.

— Я и сам употреблял это слово, — сказал он.

— И?

— Я не уверен, что оно верно в том обычном смысле, который люди вкладывают в это слово.

Лора ничего не сказала.

— Я не говорю, что с ней всё в порядке, — добавил Марк. — Нет, с ней всё не в порядке. Что-то овладело ею. Что-то очень сильное. Но я не думаю, что Анна сломлена как человек.

— А как жена?

Губы Марка сжались. — Да. Безнадёжно сломана.

Лора приняла это без комментариев. Он почти был ей за это благодарен.

— Как жена она сломана, — сказал Марк. — По крайней мере, как моя жена. Может быть, сейчас — как жена вообще для любого мужчины. Но не как мать. Не как человек. Не до самого основания.

Лора один раз постучала ручкой по блокноту. Он устало посмотрел на неё, и Лора ответила ему тем же взглядом. Её взгляд был лучше натренирован.

— Думаю, этот когнитивный диссонанс разрывает её на части.

— Марк, эта фраза звучит так, будто её придумал тот халтурщик — судебный терапевт.

Марк едва не улыбнулся.

— Не он. Послушай, она любит детей. Она любит меня. Я в это верю. Я знаю, как глупо это звучит.

— Несколько месяцев назад действительно звучало глупо, — пожала Лора плечами. — А теперь...

Марк провёл обеими ладонями по лицу.

— Анна всегда была немного необычной. С первого дня, как я её встретил, она всегда двигалась по миру инстинктивно. Лучше, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо знал. Она считывает обстановку ещё до того, как кто-нибудь успевает заговорить. Знает, где давление, где желание, где опасность. Она могла войти на благотворительный вечер, на родительское собрание, в больничную палату — куда угодно, — и за тридцать секунд понять, кто здесь хищник, а кто добыча.

— Пищевая цепочка.

— В лучшей форме Анна это акула, плавающая среди людей в кромешно чёрной воде.

Брови Лоры поднялись, и она издала какой-то сдавленный смешок.

— И это твой аргумент в пользу её опеки над детьми?

— Не в таком смысле.

— Хорошо. Потому что у этой метафоры есть свои недостатки и какой-то очень нехороший привкус истории Линдси Клэнси.

(Примечание переводчика: Линдси Клэнси (Lindsay Clancy) — американка из Массачусетса, ставшая широко известной из-за дела об убийстве троих своих детей в январе 2023 года. Она задушила пятилетнюю Кору, трёхлетнего Доусона и восьмимесячного Каллана, а затем попыталась покончить с собой, выпрыгнув из окна второго этажа. Её защита утверждала, что в момент преступления она страдала тяжёлым психическим расстройством — послеродовым психозом.)

Марк откинулся назад, покачав головой.

— Я имею в виду, что Анна ориентируется по чему-то, чего у большинства из нас просто нет. Не совсем по разуму. Не совсем по расчёту. Люди думают, что она всё просчитывает, потому что потом её решения действительно могут выглядеть стратегическими. Но на самом деле это что-то более первобытное. Более точное. Как акула, чувствующая электрические токи в воде. Или аллигатор, который точно знает, когда нужно двигаться, а когда — замереть.

Лора внимательно наблюдала за Марком.

— Она не рациональна в том смысле, в каком люди обычно считают рациональных людей рациональными, — сказал он. — Она машина выживания. Идеально настроенная. Быстрая. Холодная, когда это необходимо. Тёплая, когда тепло действует лучше. Она всегда знала, где находится проход. Для меня, когда она решила, что я стану её мужем, это было как попасть под автобус. Теперь, оглядываясь назад, я так ясно вижу, что у меня никогда, никогда не было ни единого шанса.

— А теперь?

— Теперь Анна утратила это чувство.

Ручка Лоры замерла. Марк сглотнул.

— Что-то в ней сломало этот инструмент. Или просто перегрузило его. Я не знаю. Но она всё ещё плывёт, будто продолжает чувствовать течение, а на самом деле уже не чувствует. Поэтому она и выглядит такой безумной. Она всё ещё двигается как Анна, но то, что делало её Анной, теперь выдаёт ей неверную информацию.

Лора какое-то время молчала. Потом сказала:

— Это звучит почти как душевная проблема.

Марк едва не рассмеялся.

— Я не тот человек, который умеет рассуждать о таком.

— Большинство людей не умеют. Пока вдруг не начинают.

Марк отвернулся. Посмотрел в окно. Всё ещё искал её. Ангела в поезде. Вернётся ли она когда-нибудь? Даст ему ещё немного мудрости? Хотя бы вторую книгу?

“Душевная проблема” — не то выражение, которое выбрал бы он сам. Она звучала как надпись, вышитая на подушке. И всё же лучшего выражения Марк подобрать не мог, а Лора каким-то образом сразу попала в точку.

Проблема Анны заключалась не только в голоде. Не только в компульсии. Не только в сексе, хотя именно через секс эта рана снова и снова находила себе выход.

— Настоящая проблема, — наконец сказал Марк, — в том, что эта зависимость сделала с ней то же, что делают самые страшные зависимости. Знаешь... героин, крэк. Она заставила её воспринимать собственную потребность как вопрос выживания. А когда это вошло в неё, оно перехватило систему выживания. И вдруг то, что угрожало её семье, стало казаться необходимостью. Самообладание стало ощущаться как смерть. Стыд — как угнетение. Честность означала сказать мне, что ей нужно то, что нас убивало. Свобода означала сжечь единственную конструкцию, которая когда-либо по-настоящему её удерживала.

Марк сжал губы.

— Анна сбилась с курса не потому, что у неё нет компаса. Она сбилась с курса потому, что компас всё ещё работает, но его захватили. Он продолжает показывать ей на гибель и называть это севером.

— Но это не влияет на её материнство?

— Я не вижу никаких доказательств, что влияет. Речь о её сексуальности. Вот почему так велик соблазн просто остаться здесь с ней в качестве соседа по квартире. Вот почему Клэр до сих пор рядом. Вот почему её родителям до сих пор трудно даже поверить, что всё это происходит на самом деле. Как подруга и как со-родитель она, похоже, вполне в порядке. Это только для меня она безнадёжно сломана, потому что я придерживаюсь нравственного кодекса, которого она, похоже, уже даже не видит.

— И ты по-прежнему считаешь, что дом должен остаться у неё, чтобы сохранить для детей как можно большую часть их привычной жизни?

— Я считаю, что дом должен остаться у детей. И я слишком много работаю, чтобы в большинстве дней забирать их и встречать после школы.

— А Анна работает меньше, и ты сам обеспечиваешь ей возможность работать меньше, выплачивая содержание, которое сам не можешь себе позволить.

— Столько, сколько могу себе позволить. Если бы не мог, я бы этого не предлагал. Это было бы глупо.

Лора внимательно изучала его.

— Потому что она необыкновенная мать и буквально потому, что это сохраняет детям стабильность. В этом и заключается всё дело. Ты сознательно ставишь себя в очень тяжёлое финансовое положение, чтобы дети не страдали. И тебе действительно всё равно, что Анна тоже финансово выигрывает от этой жертвы? Тебя это совершенно не беспокоит?

— Я стараюсь не позволять этому меня беспокоить, — сказал Марк. — Это правильно. Анна лишь средство, с помощью которого можно сделать то, что правильно. Я слишком много работаю. Анна нет. Если я стану работать меньше, а Анна больше, доход нашей семьи сократится вдвое. Всё устроено именно так, и она их мать, и именно она лучше всего сможет со всем этим справиться. Если я попытаюсь наказать Анну через детей, то какое бы достоинство я ни думал, что сохраняю, его уже не будет.

Выражение лица Лоры изменилось. Не совсем одобрение. Юристы осторожны с одобрением. Но что-то близкое к нему.

— Марк, — сказала она, — справедливые условия не требуют, чтобы ты разрушал себя.

— Я не пытаюсь себя разрушить.

— Нет. Я понимаю. Ты пытаешься защитить своих детей и, похоже, способен почти бесчеловечно отделить всё, что происходит с Анной, от всего, что происходит с детьми.

На это Марку нечего было ответить. То, что происходило с Анной, его не касалось. Почему его должно было волновать, получит она какую-то выгоду или нет? Что он выиграет, наказывая её, если этим он накажет собственных детей? Для него это казалось... почти очевидным.

Лора надела колпачок на ручку.

— Я подготовлю документы так, как ты просишь. Но Анне необходимо, чтобы соглашение независимо проверил её собственный адвокат. Как минимум адвокат с ограниченным объёмом полномочий. Я её не представляю.

— Я знаю, — сказал Марк, и он действительно знал. В этот момент ему казалось, что

это едва ли не единственное, в чём он действительно уверен.

— И тебе нужно понять ещё кое-что. Если она примет эти условия, это может быть не потому, что она вдруг пришла в себя. А потому, что даже в своём нынешнем состоянии она понимает: ты поступаешь справедливо.

Марк опустил взгляд на стол.

— Наверное, это так.

— Не путай это с выздоровлением.

— Не буду.

Но Марк понимал, что Лора правильно предупредила его. Какой-то старый, странный рефлекс в нём всё ещё хотел, чтобы каждый порядочный поступок Анны становился доказательством того, что женщина, на которой он женился, возвращается оттуда, куда она исчезла.

Лора, похоже, тоже это заметила, но на этот раз лишь слегка улыбнулась.

— Анна может быть искренней и при этом по-прежнему представлять для тебя опасность, — сказала она. — Я знаю, что ты это понимаешь. Но ты слишком хороший человек, чтобы судить её так, как судили бы обычные люди, Марк. И это по-прежнему твоя проблема.

Марк пожал плечами. “А вот судить людей, — подумал Марк, — это точно не его дело”. И слава богу. Ему вовсе не хотелось брать на себя эту работу.

***

В коридоре у зала суда Клэр крепче обняла Анну.

Лора стояла рядом с ними, прижимая папку к груди, и наблюдала с суровой сдержанностью. Она не стала безразличной к чужому страданию. Если уж на то пошло, Лора лучше многих понимала, что конец брака с юридической точки зрения и конец отношений для людей — не одно и то же.

Марк наблюдал за ними со своего места, испытывая печаль и, как ни странно, какое-то облегчение за Анну.

Потому что прежде чем перейти через коридор и заключить Анну в объятия, Клэр стояла рядом с ним и сняла одну тревогу, которая не давала ему покоя уже несколько месяцев.

— Анна разрешила мне тебе сказать, — прошептала Клэр.

— Сказать что?

— Она пошла.

На секунду Марк не понял. А потом понял. И это знание казалось чудовищно неуместным в коридоре суда — здесь государство только что официально прекратило

отношения, в которых подобная информация когда-то естественным образом принадлежала ему.

— Приём у невролога?

— Да.

Марк посмотрел на Анну, которая стояла у доски объявлений, обхватив себя руками.

— И?

Лицо Клэр напряглось. — Ничего.

Поначалу это слово не принесло Марку облегчения. Наоборот: оно вызвало нечто похожее на разочарование, и ему стало стыдно за это, едва чувство успело его коснуться. Но он напомнил себе, что это не значит, будто он сам по себе злой. Какая-нибудь причина всегда лучше, чем никакой, верно? По крайней мере, причину можно лечить.

— Ничего?

— Ни образования. Ни опухоли. Никаких очевидных неврологических объяснений. МРТ чистая. Анализы крови — скучнее некуда. Что бы они ни проверяли в рамках первичного обследования, ничего не обнаружили.

Того самого. Ни он, ни Клэр никогда толком не называли это вслух. Тень. Очаг. Какого-то видимого чужака внутри черепа Анны, которого можно было бы назвать и с которым можно было бы бороться. Нечто, на что можно было бы указать и сказать: “Вот. Вот враг. А Анна где-то внутри, целая, невредимая, под ним”.

Но снимки оказались чистыми и не принесли никакого утешения в своей серой гамме.

Клэр взглянула на Анну.

— Это не значит, что с ней всё в порядке. Это значит лишь, что причина того, что с ней не так, не оказалась чем-то, что можно было бы удобно обнаружить.

Марк кивнул. — Она расстроилась?

Клэр посмотрела на него. — Конечно, она расстроилась.

— Я имею в виду...

— Я знаю, что ты имеешь в виду. — Голос Клэр смягчился. — Она испугалась. Думаю, какая-то её часть тоже хотела, чтобы они что-нибудь нашли. Она хотела доказательство того, что проблема не только в ней самой.

Марк снова посмотрел через коридор.

Теперь Анна тихо плакала, пока Лора что-то шептала ей, а Клэр собиралась к ней подойти. Она выглядела разрушенной, живой и до ужаса самой собой.

Это было самым трудным. Анна оставалась самой собой. Может быть, больной. Может быть, чем-то захваченной. Может быть, сломленной в какой-то глубине, до которой не добрались ни медицина, ни брак. Но всё ещё самой собой. И от этого всё становилось одновременно и в меньшей степени её виной, и целиком её ответственностью.

Раздел 5. Всё должно уйти.

Согласно условиям соглашения о разводе, в течение тридцати дней после его подписания Марк должен был полностью съехать из семейного дома.

Эта формулировка раздражала его всякий раз, когда он её читал. “Полностью съехать.” Как будто он находился там лишь частично.

Как будто его жизнь уже не была разделена, учтена поштучно, сложена, вывезена, расставлена по стопкам и сведена к тому, что помещалось в трейлер на отдалённом конце фермы, пахнувший дождливой погодой колодезной водой, старым ковролином и мышами.

И всё же вещи оставались. Они всегда оставались. Брак производил вещи примерно так же, как сырость производит плесень.

Коробки в шкафах. Инструменты в гараже. Старая электроника. Свадебные подарки, которыми они никогда не пользовались, но которые было как-то неловко отдавать. Книги. Пальто. Снаряжение для кемпинга из периода, который у них почти состоялся. Сломанная мойка высокого давления, которую Марк когда-то собирался починить. Коробка с кабелями для устройств, которыми уже никто не владел. Торцовочная пила его отца. Два велосипеда со спущенными шинами. Защитные ворота для детей. Бортик от детской кроватки. Стопка картин в рамках, которые Анна купила в тот период, когда они решили: «Нам стоит сделать дом более взрослым».

Марк не хотел оставлять после себя ничего, что связывало бы его с прошлой жизнью. Возможность поставить окончательную точку стала одной из немногих роскошей, которые он ещё мог себе позволить.

Анна настаивала, что это неважно.

— Ты платишь ипотеку. По-хорошему, это вообще-то твой дом. Можешь оставлять вещи в гараже столько, сколько понадобится, — сказала она Марку по телефону через три дня после суда. — Хоть навсегда. Мне правда всё равно.

— Навсегда — это уже слишком.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я приеду в субботу.

— Тебе не нужно торопиться.

— Я не тороплюсь.

— Марк, пожалуйста. Просто... знай, что спешить некуда.

Марк закрыл глаза. Он сидел в своём пикапе возле магазина кормов, положив на пассажирское сиденье разорванную накладную. На джинсах была пыль, а за правым глазом всё сильнее разрасталась головная боль.

Двигатель работал неровно: что-то было не так со смесью, вакуумным шлангом или с

Божьей волей.

Через двадцать минут у него была телефонная конференция, в шесть ремонт забора, а течь под его собственной кухонной раковиной уже превратилась в философскую проблему.

— Я приеду в субботу, — снова сказал Марк.

Анна помолчала. Потом тихо сказала: — Мне правда всё равно.

— А мне — нет.

На этом разговор закончился.

Поэтому в субботу утром Марк приехал к старому дому в 6:42. С термосом кофе потому что, оказывается, даже кофе с заправки теперь был роскошью, после трёх часов сна и со стопкой табличек, написанных от руки: YARD SALE, чёрным маркером настолько жирным, что он выражал либо уверенность, либо отчаяние.

(Примечание переводчика: YARD SALE - Распродажа во дворе.)

Анна открыла дверь гаража ещё до того, как Марк успел выйти из пикапа. Она была босиком, в джинсах и сером свитере, с небрежно собранными волосами и ещё мягким после сна лицом.

На секунду, увидев её в дверях гаража, Марк с жестокой ясностью вспомнил другую жизнь: субботние утренние дела, кофе, дети всё ещё в пижамах, а они вдвоём выбирают очередное домашнее дело, которое собираются закончить к воскресенью — или делают вид, что собираются. Но воспоминание сложилось само в себя и исчезло.

— Доброе утро, — сказала Анна.

— Доброе.

Анна посмотрела на пикап. Марк увидел, что она посмотрела на него.

Это был старый Ford F-150: ржавчина над задними колёсными арками, стекло со стороны водителя, которое открывалось только при правильном сочетании молитвы и случая, и звук выхлопа такой громкости, что соседские собаки, разочарованные, уходили подальше.

(Примечание переводчика: F-150 — это полноразмерный американский пикап Ford, предназначенный именно для перевозки грузов, буксировки, работы по хозяйству и одновременно обычной повседневной езды.)

Через три месяца после переезда Марк обменял свою легковушку на этот пикап, потому что легковушка не могла возить доски, корм, инструменты, столбы для забора и старую стиральную машину, которую ему отдала миссис Уитакер.

Пикап держался на проволоке для тюков, уроках с YouTube и Святом Духе. Марк любил его с верностью, которая казалась ему самому немного неловкой.

Анна, похоже, этого не понимала. С другой стороны, ей никогда не приходилось менять собственный генератор переменного тока во дворике из гравия, работая под светом налобного фонаря, потому что заплатить механику означало выбирать между ремонтом и продуктами.

— Ты выглядишь усталым, — сказала она.

— Я действительно устал.

Это удивило Анну. Обычно Марк говорил, что всё нормально. Возможно, он был слишком уставшим, чтобы врать.

В гараже пахло пылью и лёгкой сладковатой гнилью давно забытых вещей. Марк на секунду застыл внутри, оглядывая эти горы вещей.

Коробки вдоль одной стены. Инструменты на перфорированной панели. Новогодние украшения. Складные садовые кресла. Старые банки с краской. Детские игрушки, из которых дети уже выросли и которые всё ещё хранились по причинам, над которыми никто особо не задумывался.

Его вещи, перемешанные с семейными вещами, перемешанными с вещами, за которые никто не хотел брать на себя ответственность, потому что объявить их своими означало бы заняться ими.

Эмма и Ной всё ещё спали наверху. Они умоляли разрешить им помочь с распродажей во дворе, а это означало, что первые двадцать минут они будут с восторгом назначать случайные цены на вещи, потом куда-нибудь исчезнут, а затем начнут возмущаться, когда какой-нибудь незнакомец купит то, о существовании чего они сами давно забыли.

Марк к этому подготовился. В основном. Анна подняла одну из табличек.

— Ты сам их сделал?

— Да.

— Ты мог их распечатать.

— На каком принтере?

Анна открыла рот, но ничего не сказала. Их принтер сломался два года назад. Марк собирался его починить. Потом заменить. Потом просто забыл о нём.

Как и многие бытовые неурядицы, эта тоже постепенно превратилась в ещё один способ приспособиться и обходить проблему.

— А, точно, — сказала Анна.

Марк мягко забрал у неё табличку.

— Я сам их развешу.

— Я могу помочь.

— Знаю.

— Я помогу.

Марк посмотрел на Анну. Она посмотрела в ответ, почти вызывающе. Марк слишком устал, чтобы спорить с полезной рабочей силой.

— Ладно.

К половине восьмого подъезд к дому был заставлен складными столами, которые они одолжили у Уиттакеров, и ещё одним складным столом из подвала, который теперь был Анны.

На столах лежали вещи которые были разложены по мучительно будничным категориям: кухонные приспособления, детские вещи, инструменты, от которых он мог отказаться, инструменты, с которыми он не мог расстаться, но которые требовалось продать ради денег, книги, лампы, DVD, хлебопечка, всё ещё стоявшая в коробке, набор для фондю с чьего-то свадебного девичника, две лампы, которые Анна уверяла, что они «вообще-то неплохие», а Марк оценил в пять долларов за каждую.

— Ты можешь просить больше пяти, — сказала Анна.

— Тогда напиши десять.

— Никто не заплатит десять.

— Значит, пять — хорошая цена.

Анна посмотрела на Марка. Он грустно улыбнулся. В этом и заключалась опасность разбора совместной жизни по частям. Вещи снова и снова возвращали людей, которые когда-то в ней жили.

Анна стояла над коробкой с рамками для фотографий, доставая их одну за другой.

— Ты хочешь эту?

Марк посмотрел. Фотография их четверых на тыквенной ферме. Эмма у него на плечах. Ной с подозрением смотрит на тыквы. Анна в кремовом свитере, прижавшаяся к нему. Он помнил эту фотографию со своего телефона. С той ночи, когда сидел в кресле с бурбоном. С тех лет, когда ещё не знал, что фотографии могут быть правдивыми — и всё равно не рассказывать всей правды.

— Отдай мне, — сказал Марк.

Анна удивилась, а потом с облегчением протянула фотографию. Марк осторожно взял её и положил в кабину пикапа, за сиденье. Не для того, чтобы выставлять её напоказ. Пока нет. Возможно, никогда. Но и не для чужих людей.

Распродажа началась медленно.

Женщина в штанах для йоги купила лампу, набор для фондю и три детские книги — всё вместе за двенадцать долларов.

Пожилой мужчина предложил пятнадцать за мойку высокого давления, которая не работала, а потом, похоже, даже обиделся, когда Марк слишком быстро согласился.

Молодая пара купила детские ворота и бортик от кроватки, и после этого Анне пришлось уйти в дом на десять минут.

К девяти Эмма и Ной спустились вниз.

У Эммы, которой теперь было семь, недавно выпал один передний зуб, а ещё у неё появилась такая серьёзность по отношению к животным, что любой разговор с ней начинал напоминать консультацию у ветеринара.

— Я могу продать свой старый пазл с единорогом? — спросила она.

— Можешь, — сказала Анна.

— За сколько?

— Может, за доллар.

Эмма нахмурилась. — Он стоит дороже, потому что я его любила.

Марк присел рядом с ней.

— Любовь не увеличивает цену при перепродаже.

— Глупость какая.

— Да.

Ной появился с пластиковым трактором под мышкой и вафлей в руке.

— Вообще-то я ничего не продаю.

— Никто тебя и не спрашивал, — сказала Эмма.

— Я все тракторы оставляю себе.

— Об этом тоже никто не спрашивал.

Ной посмотрел на Марка.

— Папа, а у тебя дома можно у меня будет настоящий трактор?

— Настоящий трактор тебе нельзя.

— Вообще-то, я уже нашёл один.

Марк моргнул. — Где?

— У тебя дома.

— У меня дома нет никакого трактора.

— Есть. В живой изгороди.

Марк посмотрел на сына. А потом вспомнил.

За старым сараем с техникой на участке Уиттакеров, наполовину погребённое под жимолостью и ржавчиной, действительно стояло что-то, что когда-то могло быть небольшим трактором или газонокосилкой.

Марк заметил это на второй месяц после переезда и решил, что это просто металлолом. Ной так не считал.

— Он сломан, — сказал Марк.

— Я могу его починить.

— Тебе четыре года.

— Вообще-то, почти пять.

— Ладно. Ну, тогда это всё меняет. Может, ты и правда сможешь его починить.

Ной торжественно кивнул, довольный собой.

Анна наблюдала за ними, стоя рядом со столом с кухонными принадлежностями. По её лицу промелькнуло сложное выражение. Не совсем ревность. Не совсем горе. Конечно, и того и другого в ней было хоть отбавляй. Но ещё — какое-то внезапное осознание.

Трейлер поначалу был просто катастрофой. Теперь, с некоторого расстояния, даже Марк мог это признать хотя бы самому себе.

В первые выходные, когда дети остались у него на ночь, Эмма сорок минут плакала из-за паука в ванной, а потом обнаружила ещё одного в углу, что по её логике означало, что дом «сделан из пауков».

Ной отказывался пить воду, потому что она пахла медью и землёй.

Кондиционер гремел, но заднюю спальню не охлаждал. Ночь за окном была слишком тёмной. Не городской тёмной. Не пригородной. Фермерской. Тьмой, которая с какой-то звериной уверенностью теснилась к окнам.

В два часа ночи Эмма забралась на диван, где Марк старался не заснуть, и прошептала:

— Я скучаю по маме.

Он обнял её, и сердце у него болезненно дрогнуло, уже совсем по-другому.

— Я знаю, малышка.

— А ты по маме скучаешь?

Марк смотрел в темноту поверх её головы. — Да.

Это была просто правда. Не вся правда, но её было достаточно, чтобы он не жалел о том, что сказал. И достаточно, чтобы ему самому было ненавистно это говорить.

На следующее утро Ной нашёл лягушку возле задних ступенек и объявил, что трейлер «может быть, и ничего». Эмма продолжала сомневаться, пока миссис Альварес, жившая дальше по дороге, не пригласила её покормить лошадей. После этого отношение детей к трейлеру резко улучшилось.

Миссис Альварес было семьдесят два года. Она была вдовой и держала двух древних лошадей, которым нравились дети, потому что дети роняли угощение на землю.

Эмма подошла к первому кормлению с серьёзностью религиозного обряда. К третьему визиту она уже знала их имена, какие лакомства они предпочитают и какой щёткой нужно расчёсывать «мягкие места».

Обнаружение Ноем ржавеющего трактора окончательно завоевала его преданность ферме. При каждом приезде он требовал пойти его посмотреть. Он оттаскивал от него лианы, складывал отвалившиеся детали в ведро, вытирал грязь с руля тряпкой, которую дал ему Марк, и объявлял, что трактор «просыпается».

После дождя в трейлере всё ещё пахло сыростью. Вода всё ещё имела металлический привкус. Марку всё ещё приходилось расставлять мышеловки и делать вид, что это «оборудование». Кондиционер по-прежнему не справлялся, а зима, скорее всего, должна была оказаться ещё хуже.

Но дети уже успели его полюбить.

К тому времени, когда развод стал окончательным, они уже после каждых вторых выходных умоляли оставить их ещё «на одну ночь», даже если на ужин была лапша быстрого приготовления с замороженным горошком и порция Марковых извинений.

Конечно, это была единственная часть его жизни, которая казалась надеждой. Всё остальное было арифметикой и болью.

К десяти часам на распродаже было уже людно. Соседи приходили с кофе и из любопытства. Люди перебирали остатки жизни Марка и спрашивали, окончательная ли цена.

Марк продал набор торцевых головок, о чём пожалел ещё до того, как покупатель дошёл до тротуара. Продал туристическое снаряжение. Продал садовые кресла. Продал две коробки книг за восемь долларов женщине, которая выглядела так, будто никогда их не прочитает, но получала удовольствие, просто приобретая новый вес.

Каждый доллар имел значение. Марк держал наличные в переднем кармане, разложив по номиналам. Однодолларовые купюры. Пятёрки. Десятки. И одна двадцатка, ощущавшаяся как победа.

Анна заметила.

— Ты действительно пытаешься продать всё, — тихо сказала она, когда они остались одни возле гаража.

— Да.

— Ты мог бы оставить больше.

— Где?

— У себя.

— У меня восемьсот квадратных футов, и там уже стоят две детские кровати, есть три протечки, и пауков больше, чем жильцов.

Анна поморщилась.

— Эмма рассказывала мне про пауков.

— Эмма очень серьёзно относится к паукам.

— Знаю.

— Но она привыкает.

— А Ной, — напомнила она ему, — обзавёлся сломанным трактором.

Анна невольно улыбнулась. Но улыбка быстро исчезла. — Им там нравится?

Марк посмотрел на Анну. — Да.

Анна кивнула. — Я рада.

Марк ей поверил. В основном.

— Они по тебе скучают, — сказал он. — Особенно по ночам. Им по-прежнему тяжело.

— Я знаю.

— Они тебя спрашивают.

— Я знаю.

— И да, им там нравится.

Анна опустила взгляд. — И то и другое может быть правдой.

— Да.

Это был один из горьких уроков их жизни. И то и другое могло быть правдой. Анна могла любить его и разрушать его. Марк мог уйти из дома и остаться отцом. Дети могли скучать по матери и просить провести с ним ещё одну ночь. Правда не была обязана становиться проще ради кого бы то ни было.

Мужчина в бейсболке предложил ему сорок долларов за торцовочную пилу. Марк отказался, ещё до того как тот закончил предложение.

Анна посмотрела на него.

— Это была пила твоего отца.

— Да.

— Ты оставляешь её себе?

— Да.

Мужчина ушёл.

Анна легко коснулась края пилы. — Тебе стоит её оставить.

Марк ничего не ответил.

К полудню дети потеряли интерес к торговле и перебрались на задний двор, где Эмма устраивала из палок препятствия для лошадей, а Ной гонял свой трактор по мульче.

Анна сделала сэндвичи. Марк хотел возразить, но не стал. Он был достаточно голоден, чтобы принять еду, не превращая и это в философскую проблему.

Они ели стоя в гараже, потому что подъезд был заполнен незнакомыми людьми. Анна протянула ему тарелку. Индейка, горчица, без помидора. Анна помнила.

— Спасибо, — сказал Марк.

— Пожалуйста.

Несколько минут они ели почти молча. Потом Анна сказала: — Ты выглядишь худым.

— Я худой.

— Слишком худой.

— Я в курсе.

— Ты слишком много работаешь.

Марк горько усмехнулся. Лицо Анны напряглось.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Я переживаю за тебя.

— Не надо.

— И как, по-твоему, мне не переживать?

Марк посмотрел на Анну. Она посмотрела в ответ, и на секунду годы отступили, оставив ту мучительную близость людей, которые всё ещё слишком хорошо знают лица друг друга.

— Мне приходится столько работать, — сказал он.

— Ты не должен, — возразила Анна, и глаза её наполнились слезами.

— Ты прекрасно знаешь, что мне приходится.

— Ты себя угробишь, — возразила Анна, и это уже было ближе к правде.

— Мне и так уже больно.

Анна замолчала. Это прозвучало слишком прямо. Марк поставил тарелку на верстак.

Правда заключалась в том, что его тело превратилось в ежедневные переговоры с болью. Ему было тридцать шесть, почти тридцать семь, что само по себе ещё не было старостью, пока не попробуешь жить как двадцатидвухлетний работник на ферме, одновременно писать код по пятьдесят часов в неделю и брать любую подработку по контракту, которая могла принести премию.

Каждое утро начинались с боли в спине. Пока не острой. Скорее с предупреждением, записанным в мышцах. Правое плечо щёлкало, когда он поднимал мешки с кормом. Руки огрубели и покрылись трещинами, костяшки покрылись корочками, а под ногтями постоянно оставались следы смазки или грязи, как бы тщательно он ни оттирал их.

Марк похудел. Поначалу люди говорили, что ему это даже к лицу, но всего несколько недель.

— Отлично выглядишь, — говорили коллеги.

Потом приехал его брат и сказал: — Ты похож на привидение, которое чинит заборы.

Это уже было ближе к правде. Марк уже не был крепким. Он осунулся. Лицо стало впалым. Ремень пришлось затянуть на две дырки туже.

Все говорили, что разведённому мужчине его возраста стоило бы записаться в спортзал, но спортзал ему был не по карману. Марк и продукты едва мог себе позволить, и то выбирал их прежде всего по сроку хранения.

Кроме того, весь мир уже стал для него спортзалом, разве что в обычном спортзале не приходится рисковать подхватить столбняк, дышать запахом скота и менять водяной насос под дождём, потому что Уиттакеры уже слишком стары для такой работы, а он слишком беден, чтобы от неё отказаться.

Марк посмотрел на свои руки. Теперь они были покрыты мозолями. В трещинах. И совершенно точно больше не руки программиста. И вот это, как ни странно, ему нравилось.

Годами он был человеком, чья работа в основном оставалась незаметной: код, рабочие задачи, запуск обновлений, совещания, тщательно продуманные решения внутри систем, за которые никто не благодарил, пока они не ломались.

Теперь, когда что-то ломалось, Марк это чинил. Когда ломался пикап, он учился менять нужную деталь. Когда протекал трейлер, он чинил крышу. Когда проседали ворота, он перевешивал их.

Когда Ford начинал кашлять и дёргаться, словно умирающее животное, Марк открывал капот и стоял возле него достаточно долго, чтобы невежество постепенно превратилось в исследование.

Марк был бедным, измученным и часто заранее боялся следующей зарплаты.

Анна смотрела, как он разглядывает свои руки.

— Раньше у тебя таких рук не было, — сказала она.

— Нет.

— Они как у моего дедушки.

— Это хорошо?

Анна грустно улыбнулась. — Мне всегда нравились его руки.

Эта фраза повисла в воздухе с большей нежностью, чем ему хотелось. Марк снова взял сэндвич.

На подъездную дорожку въехала машина, избавив их от необходимости продолжать этот разговор.

День тянулся дальше. Вещи исчезали. Наличные накапливались. Гараж пустел по нескольку дюймов, а потом уже по нескольку футов. Каждая продажа была одновременно облегчением и оскорблением. Пятнадцать долларов за десятилетнюю игру для газона. Три доллара за лампу, которая освещала сказки перед сном. Пятьдесят центов за кружку из поездки, которую Марк почти не помнил, но запах которой всё ещё мог почувствовать, если постараться.

Раздел 6. Телефон

Около двух часов телефон Анны завибрировал. Она опустила взгляд, и лицо её изменилось.

Марк это заметил и пожалел, что заметил. Перед тем как прочитать сообщение, она слегка отвернулась, как нервная школьница, а потом не ответила. Выключила звук и сунула телефон в задний карман. Слишком поздно.

— Эван? — спросил он.

Анна посмотрела на него совершенно пустым взглядом. Одну странную, унизительную секунду, казалось, она даже не понимала, кого он имеет в виду.

А потом поняла. — Ох.

То, насколько мало места заняло это узнавание, что-то задело в Марке. Это было не облегчение. Наоборот.

Эван стал для Марка именем собственным, неподвижной точкой, связанной с его травмой. А для Анны он, похоже, был всего лишь папкой, которую достали из архива.

— Нет, — сказала она. — Не Эван.

— Но его ты хотя бы помнишь.

Лицо Анны напряглось. — Конечно, я его помню.

— Только вспомнила не сразу.

Анна отвела взгляд.

— Клэр как-то раз сказала мне его имя, — сказал Марк. — Она не хотела.

Анна закрыла глаза. — Она бы его возненавидела.

— Она его ненавидела.

— Это был не он.

— Я понял.

Они стояли в гараже, окружённые маленькими руинами их брака, разложенными на складных столах. Марк посмотрел на открытую дверь гаража и приготовился услышать информацию, которую на самом деле не хотел впускать в голову.

— Дети знают кого-нибудь из них?

Анна открыла глаза. — Нет.

Марк посмотрел на неё.

— Нет, Марк. Всё не так. Я говорю тебе правду. Они их не знают. Они с ними не встречаются. Я не привожу мужчин в дом.

Марк поверил Анне. Сразу. Полностью. И с такой печалью, которая удивила даже его самого. Конечно, не приводит.

Даже сейчас, даже в худшем своём состоянии, Анна не переступала некоторых границ. Оставались комнаты, которые она не стала бы осквернять. Границы, к которым она могла подходить с самых невозможных сторон и всё равно не пересекать.

Анна могла разрушить брак, лгать самой себе, гоняться за мужчинами, которые не заслуживали того, чтобы заставлять её проверять телефон, но она не позволила бы чужому мужчине стоять на кухне, пока Ной просит хлопья.

И это тоже было в Анне. В этом и была вся невыносимая сложность.

— Ладно. Я тебе верю, — сказал Марк.

Анна моргнула. По её лицу прошла волна облегчения.

— Правда?

— Да. Но это не значит, что дети этого не замечают.

Облегчение исчезло. Анна обхватила себя руками.

— Что это значит?

— Это значит, что Эмма упомянула какого-то мужчину в синей машине.

Анна закрыла глаза. — Клэр была дома.

— Я и предполагал, что дома ты их одних не оставляла.

— Клэр сидела с ними. Он внутрь не заходил.

— Я тебе верю.

— Он остался на подъездной дорожке.

— Я тебе верю.

— Он приехал забрать меня на ужин. Только и всего.

Марк кивнул. Слова были совершенно обычными. “Приехал забрать меня на ужин”.

Фраза из жизни любого разведённого человека. Фраза, которую ни один суд в мире не счёл бы скандальной. Фраза из взрослого мира, где люди идут дальше, встречаются, договариваются о свиданиях, нанимают няню, пытаются начать всё сначала.

И всё же он её ненавидел. Не потому, что Анне нельзя было этого делать, а потому, что Эмма увидела машину. И потому, что когда-нибудь Ной увидит уже другую.

Потому что дети постепенно, замечая всё новые мелочи, учились понимать: после

того, как их мать наносит помаду в ванной внизу, она словно становится другой и исчезает, пока няня делает вид, что вечер проходит совершенно обычно.

— Я не говорю, что ты нарушила какие-то правила, — сказал Марк.

Лицо Анны напряглось. — Я уже слышу это «но».

— Но я их отец. Я имею право переживать из-за той обстановки, в которой они растут.

— Обстановки?

— Да.

Марк посмотрел во двор. Ной забрался уже на середину перекладины забора, а Эмма кричала с деловитым ужасом старшей сестры, решившей спасти ему жизнь, даже если ради этого придётся сделать её невыносимой.

— Им не обязательно с кем-то знакомиться, чтобы это чувствовать, — сказал Марк. — Они чувствуют няню, которая приходит, потому что ты уходишь. Чувствуют, что ты слишком весело выглядишь, когда уходишь, а возвращаешься уже напряжённой. Чувствуют, как после этого ты исчезаешь в ванной. Видят телефон, перевёрнутый экраном вниз на столешнице.

Губы Анны задрожали. — Я не делаю этого при них.

— Анна, ты только что сделала это при мне.

Анна отвела взгляд. Марк вдохнул. Нужно было быть осторожным. Не то чтобы мягким. Именно осторожным.

У него больше не было права мужа, к которому можно было бы прибегнуть, и то, что между ними ещё оставалось, не пережило бы притворства, будто это право всё ещё существует.

— Я не говорю, что могу распоряжаться твоей жизнью.

От этих слов у неё на глазах выступили слёзы, этого Марк не ожидал.

— Я знаю, что не имею. — Он помолчал. — Ты разведена, теперь уже официально. Ты имеешь право встречаться с кем хочешь. Имеешь право принимать решения, которые мне ненавистны. Я это понимаю.

— Я не хотела быть разведённой.

Фраза прозвучала тихо и горько.

— Вот это все и забывают. Ты. Клэр. Суд. Лора Беннетт со своими идеальными блокнотиками. Все говорят так, будто я теперь свободная женщина, которая просто живёт своей жизнью и делает ровно то, чего хотела.

— Разве нет?

В её глазах вспыхнул гнев.

— Пошёл ты. Добровольно — нет. Ты со мной развёлся. Я, чёрт возьми, на коленях умоляла тебя не выбрасывать меня из своей жизни.

Последние слова прозвучали с такой силой, что Марк ей поверил. А потом Анна словно сама устыдилась — потому что его вера в это ничем ей не помогала.

— Я не свободна, — сказала она. — Свободен тот, кто хочет быть один. А я одна не потому, что хочу этого. Значит, я просто одинока.

Телефон в заднем кармане вдруг словно стал громче именно своей тишиной.

Марк кивнул в его сторону.

— А он?

Анна коротко, надломленно и без тени веселья рассмеялась.

— Никакого «его» нет. Они все вполне могли бы быть Эваном. Это просто очередная моя попытка хоть ненадолго выбраться из собственной чёртовой шкуры, чтобы хотя бы на полчаса перестать ненавидеть себя.

После этого они оба ненадолго замолчали.

— Конечно, я несправедлива. — Анна провела рукой под одним глазом, злясь на себя за слёзы. — Некоторые из них добрые.

— Некоторые.

— Некоторые.

— А некоторые — нет.

Анна опустила взгляд. Ей не хотелось этого признавать. А может, хотелось.

Марка накрыла такая острая неловкость, что ему пришлось отвернуться. Не за себя — за неё. За прекрасную, пугающую своей силой, гордую Анну, которая когда-то управляла всем вокруг, словно родилась с пониманием каждого скрытого течения, а теперь стояла в гараже и ждала сообщения от какого-то мужчины, который, скорее всего, даст ей меньше, чем она уже успела отдать другим.

— Я ненавижу это, — сказал он.

— Я знаю.

— Нет. Мне больно за тебя.

Анна быстро подняла взгляд. Эти слова прозвучали совсем иначе.

— Я ненавижу смотреть, как ты гоняешься за мужчинами, которые не стоят даже твоего времени.

Анна побледнела. Марк тут же пожалел о своих словах. В них была такая близость, на которую они больше не имели права. Анна обхватила себя руками, вдруг заняв оборонительную позицию.

— Ты этого не знаешь.

— Мне не нужны подробности.

— Тогда не выдумывай их.

Анна была права. Марк знал лишь то, что видел, но это было не его дело. Анна взрослая. Он не имел права. Он только кивнул.

Анна отвернулась к заднему двору. Дети теперь смеялись. Видимо, Ной пережил суд над трактором и был вновь восстановлен в гражданских правах. Голос Анны вдруг стал тише — и гораздо печальнее.

— Я не знаю почему.

Она коснулась края складного стола, где их старые вилочки для фондю были связаны резинкой.

— Я не знаю, почему могу чувствовать себя униженной и всё равно отвечать. Не знаю, почему могу понимать, что мужчине до меня нет дела, и всё равно хотеть, чтобы хотя бы двадцать минут он хотел меня. Не знаю, почему могу ехать домой с ощущением, будто содрала с себя что-то, а неделю спустя снова начать ждать следующего сообщения.

(Примечание переводчика: в оригинале “feeling like I have scraped something off myself”. В оригинале текста намеренно не сказано, что Анна “содрала” с себя. Буквально образ — будто она соскребла с себя какой-то слой, что-то неприятное, чужое, унизительное. Но автор оставляет something неопределённым.)

Глаза Анны были полны слёз, но она не смотрела на Марка.

— Я знаю, ты думаешь, что я жалкая. Что я зависимая. Что я наглядное предостережение для других.

Марк долго смотрел на Анну. — Иногда. Да.

Анна восприняла это как пощёчину, которую сама попросила.

— И все-таки, — продолжил Марк. — Когда я вижу, как ты гоняешься за мужчинами, которые бросают тебе крохи, когда вижу, как ты защищаешь людей, которые никогда не стали бы защищать тебя, когда вижу, как ты вспыхиваешь из-за человека, который ничем не заслужил права заставлять тебя ждать его, мне становится за тебя стыдно. А потом я ненавижу себя за то, что чувствую это.

Анна вытерла лицо. — Я тоже ненавижу себя за это.

Марк посмотрел в сторону детей.

— Вот чего я боюсь. Не Эвана. Не какого-то имени, которое Клэр случайно обронила. И не того, имеешь ли ты право встречаться с кем-то. Я боюсь, что дети вырастут внутри всего этого. Машины на подъездной дорожке. Клэр, которая прикрывает. Няни, которые приходят с нарочито бодрыми голосами. Телефоны, лежащие экраном вниз. Ты запираешься в ванной, чтобы поплакать. Они понимают, что что-то не так, ещё до того, как у них появляется хоть какое-то слово для этого.

Анна положила обе ладони на стол.

— Я не привожу мужчин в дом, где они живут. Мне нужно, чтобы ты это знал.

— Я знаю.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты держала всё это подальше от них — дальше, чем тебе кажется необходимым.

Анна медленно кивнула. Марк видел, что она ненавидит его за то, что он прав, и понимал это. Сам он ненавидел людей и за гораздо меньшее. Сейчас Анна была с ним очень великодушна.

— Я не могу тебе приказывать, — сказал Марк. — Я больше не твой муж. Я не вправе тебе что-либо запрещать. Я не вправе следить за твоей жизнью. Но я их отец. Поэтому я тебя прошу. Держи это подальше от них. Не просто формально. Не просто так, чтобы потом ты могла всё объяснить и защитить свои поступки. Просто подальше. Пока ты сама не поймёшь, что это такое.

Анна молча плакала. — Я постараюсь.

Марк ненавидел этот ответ, но доверял ему больше, чем простому «да».

В конце подъездной дорожки притормозил минивэн. Покупатели. Марк отвернулся от Анны и пошёл им навстречу. Разговор закончился, потому что кому-то понадобился триммер для сорняков. Вот такая тоже жизнь.

К началу второй половины дня дворовая распродажа превратилась в распродажу остатков. Хорошие вещи уже разобрали. Остались сомнительные. Дети устали, испачкались и эмоционально привязались к трём вещам, которые ещё четыре часа назад согласились продать. Анна дважды уходила в дом, чтобы поплакать, и оба раза возвращалась с красными глазами, тут же находя себе новое занятие.

Марк погрузил в грузовик то, что собирался оставить себе: торцовочную пилу, фотографию тыквенного поля в рамке, ящик с инструментами, две коробки с книгами, зимние пальто, кое-какие кухонные вещи, старый Ноев набор железной дороги, который он не смог заставить себя продать, коробку с рождественскими украшениями и скороварку, которую он когда-то подарил Анне, а она так ни разу и не воспользовалась ею, потому что та её пугала.

— Ты это забираешь? — спросила Анна.

— Может, научусь.

— Она шипит.

— Посмотри, на чём я езжу. Теперь у меня другие представления о том, какие звуки можно считать угрожающими.

Анна невольно улыбнулась, а потом погрустнела, потому что улыбаться вместе с Марком стало чем-то вроде вторжения на чужую территорию.

В пять часов Марк пересчитал деньги в кабине грузовика. Четыреста двенадцать долларов. Недостаточно. Но вместе с тем — целое состояние. Он какое-то время сидел за рулём, перебирая большим пальцем купюры.

Это продукты. Бензин. Подержанная шина. Может быть, ещё деталь, которая ему нужна для тормозных колодок грузовика, если YouTube и Бог будут на его стороне.

Анна подошла к открытому окну.

— Сколько?

— Хватит.

— То есть не хватит.

Марк ничего не ответил. Анна легко коснулась дверцы грузовика. Затем убрала руку. Прежде чем молчание успело стать ещё тяжелее, подбежали дети.

— Папа, — сказала Эмма, — а можно мы сегодня останемся у тебя?

— Это не мои выходные.

— Но можно?

Ной забрался на подножку. — Мне нужно проверить трактор.

Анна посмотрела на Марка. Потом на детей. Её лицо изменилось.

Марк увидел, что с ней происходит. Материнский инстинкт держать детей рядом. Чувство вины. Понимание, что если она скажет «нет», это будет связано с ней, а не с ними. И внезапный страх, что трейлер, с его пауками, вонючей водой и недостаточно мощным кондиционером становится чем-то, с чем она уже не может соперничать.

Марк ждал. Он не станет просить. Не станет выставлять её злодейкой.

Эмма сложила руки в молитвенном жесте.

— Пожалуйста? Всего на одну ночь? Утром я покормлю лошадей.

Ной сказал: — Мой трактор просыпается.

Анна ненадолго закрыла глаза.

— Ладно, — сказала она.

Эмма взвизгнула. Ной закричал: — Вообще-то, да!

Марк посмотрел на Анну. — Ты уверена?

— Нет, — честно ответила она.

А потом тише добавила: — Но они хотят.

Марк кивнул. — Спасибо.

— Не благодари меня.

Марк чуть не сказал: “Справедливо”. Но не сказал.

Анна собирала детям вещи на ночь, пока они носились по дому, отскакивая от стен.

Марк загрузил в грузовик детские кресла, потом обнаружил, что один из фиксаторов заклинило, и пятнадцать минут ругался себе под нос, пока Ной давал ему советы по механике.

— Может стукни по нему.

— Это вся твоя инженерная философия?

— Да.

Когда всё было собрано, Анна проводила детей к грузовику. Эмма обняла её. Ной позволил себя поцеловать. Анна всё равно присела на корточки и обняла его.

— Слушайся папу.

— Я слушаюсь.

— Иногда слушаешься.

— Вообще-то, в основном.

— В основном.

— В основном, — повторила Анна и поцеловала сына в лоб.

Эмма сказала: — Я передам Джунипер, что ты передавал привет.

— Передай.

Анна выпрямилась и посмотрела на Марка поверх крыши грузовика.

На мгновение старый дом за её спиной казался невероятно светлым в лучах вечернего солнца. На подъездной дорожке всё ещё валялись непроданные вещи. Гараж наполовину опустел. Их брак свёлся к сделкам, взаимным обвинениям, сумкам с вещами на ночь и детям, которые просили поехать в трейлер, потому что неподалёку были лошади, а в живой изгороди стоял мёртвый трактор.

Марк сел в грузовик. «Форд» дважды кашлянул, прежде чем завестись. Анна поморщилась от этого звука.

Ной радостно закричал: — Он жив!

— Едва-едва, — сказал Марк.

Эмма прижала к груди игрушечную лошадку.

— Можно нам лапшу рамэн?

— Вы хотите рамэн?

— Да. У тебя дома она вкуснее.

— На вкус как соль и нищета.

— А что такое нищета?

— То, чем на вкус отдаёт рамэн.

(Примечание переводчика: в оригинале “Ramen” (рамэн) — японское блюдо из пшеничной лапши в бульоне, обычно с мясом или другими добавками. В США слово ramen также очень часто означает дешёвую лапшу быстрого приготовления в пакетике, которую просто заливают кипятком или варят несколько минут. Здесь по контексту явно имеется в виду дешёвый лапшичный полуфабрикат, а не ресторанный японский рамэн.)

Ной сказал: — Вообще-то, я обожаю нищету.

Марк закрыл глаза. Анна рассмеялась. Она слишком поздно прикрыла рот рукой. На одну секунду они все смеялись. Все четверо. Смех заполнил кабину грузовика и вырвался через открытое окно на подъездную дорожку. А потом всё закончилось. Но это произошло.

Марк посмотрел на Анну. Она снова плакала, но улыбалась сквозь слезы. Он не знал, что с этим делать. Поэтому поднял одну руку, и она подняла свою. Затем он выехал с подъездной дорожки.

В зеркале заднего вида Анна стояла перед гаражом, босая, на бетоне, окружённая тенями их прежней жизни.

Эмма повернулась на сиденье. — Мама грустит.

— Да, — сказал Марк.

— Потому что мы уезжаем?

— Да.

— И из-за развода?

Марк взглянул на неё в зеркало. Семь лет. Слишком маленькая и уже не настолько маленькая.

— Да, — сказал он.

Эмма серьёзно кивнула.

— Ной, — сказала она, — мы должны быть добры к маме.

Ной смотрел в окно. — Вообще-то, да.

Потом, немного погодя: — Но ещё трактор.

Марк тихо рассмеялся. Он поехал.

Грузовик гремел. Наличные лежали сложенными у него в кармане. Спина болела. Руки ныли. Дети тихо спорили о том, что они положат в рамэн.

Солнце опускалось впереди, окрашивая дорогу золотом. Марк был измотан, беден, унижен. Он боялся, что его тело не выдержит раньше, чем его финансовое положение начнёт улучшаться. Боялся, что психологически слишком сломан и уже никогда не сможет быть с другой женщиной.

Но на заднем сиденье Эмма рассказывала о Джунипер, а Ной объяснял, как собирается

разбудить трактор, и оба они умоляли его взять их с собой ещё на одну ночь.

Этого было достаточно. Не достаточно навсегда. Не достаточно, чтобы что-то исправить. Просто достаточно на эту поездку. Достаточно для рамэна.

Достаточно для субботнего вечера в трейлере — с пауками, водой с металлическим привкусом, плохо работающим кондиционером, девочкой, которая любила лошадей, мальчиком, верившим, что машины можно вернуть к жизни, и отцом, который будет работать, пока что-нибудь не сломается или что-нибудь наконец не выдержит.

Решил дать немного комментариев в reamstories.com под этой главой...

Flamethrower

Мне очень нравится, что дети смогли пережить развод и приспособиться к жизни в трейлере; это означает, что Марк не исчез из их жизни, а сам развод не нанес их судьбам непоправимого ущерба. Анне еще только предстоит достичь своего «дна», и я надеюсь, что она не пострадает физически в результате какой-нибудь бессмысленной случайной связи. Также надеюсь, что впоследствии она решит обратиться за настоящей помощью (при условии, что при принятии решений она больше не будет слушать ту психотерапевтку — ведьму из ада) — помощью, в которой Марк сыграет роль, помогая ей двигаться дальше.

Присутствие Эллисон и очевидное взаимное влечение между ней и Марком усложняют возможность примирения Марка и Анны, но я не стану отрицать, что все же хотела бы увидеть такой исход — хотя и не представляю, какое место в его жизни тогда заняла бы Эллисон.

Turk

Мне по-прежнему очень нравится это путешествие.

Как любитель жанра, полного душевных терзаний и драматизма, я надеюсь, что мы увидим хотя бы одну достаточно откровенную сцену с участием Анны во время одного из её свиданий.

Хотелось бы увидеть, как она сияет от радости при первой встрече, как всецело отдается происходящему — со всеми откровенными подробностями, — и как оказывается сломленной в финале. Мне кажется, такая сцена лучше смотрелась бы в седьмой главе или в виде флешбэка в восьмой, но, возможно, еще не поздно. Конечно, я рассуждаю так, словно история еще не написана... ха.

Еще раз спасибо.

Toiz

После девятой главы мне показалось, что этот накал эмоций, реакция на них и полная оторванность Анны от реальности (или неспособность осознать, почему Марк не приемлет её поведение) — всё это взято не просто из воображения. Это опыт — причём горький опыт. Марк не может принять её поведение, но и остановить или помочь ей тоже не в силах. Зависимые люди не способны адекватно оценивать свои поступки: вместо этого они ищут отговорки и оправдания, а затем перекладывают вину на других. Марк, безусловно, психически здоров, но если бы он смирился с поведением Анны и остался с ней, то, скорее всего, сам бы заработал психическое расстройство. Спасибо, что предложили альтернативу Lit. Мне нравится эта платформа, но детекторы ИИ печально известны своими ошибочными результатами. Даже «Прокламацию об освобождении рабов» Линкольна они определили как текст, более чем на 90% сгенерированный искусственным интеллектом. Что крайне маловероятно. И нет, мне не претит ни ваш стиль, ни ваше творчество. Напротив, я обнаружил, что эта история меня по-настоящему затянула. Что это говорит обо мне... не знаю. С нетерпением жду следующую главу и новую работу.

polpolp

Я большой поклонник этой истории. Я не считаю Анну жертвой: она раз за разом сознательно поддавалась своей «болезни», пыталась манипулировать Марком и заставляла его сильно страдать.

Я представлял для нее иной сценарий: после расставания влечение к другому мужчине у нее полностью исчезает — и получается, что она потеряла Марка ни за что. Совсем другой вид «болезни».

Brentjw

Спасибо Metro за то, что нашли способ продолжить эту историю, хотя приложение Ream, на мой взгляд, работает со сбоями. Общее впечатление от этой главы таково: развод наконец оформлен, и жизнь постепенно входит в новую колею, но лишь вопрос времени, кто первым сломается — Анна под грузом собственных саморазрушительных наклонностей или Марк от истощения. Когда есть дети, развод — это не финал, а путь по краю пропасти.

Kpbeat

После стольких глав до меня наконец дошло: история — о психическом расстройстве Марка, а не Анны. Имея все возможности выставить Анну никудышной матерью, забрать дом и детей и жить дальше, Марк предпочитает играть роль мученика. Боже мой, мужик, обратись за помощью.

Chribati

Очень рад, что наткнулся на это! Пожалуй, седьмая глава стала одним из самых эмоционально сильных текстов, которые я читал за последние годы. Я понимаю, что говорят люди по поводу зависимости, но не согласен с тем, что из нее нет выхода. И я также не считаю, что путь к примирению невозможен.

Yhhhhh

При всем уважении, теперь я понимаю, почему этот рассказ на другом сайте помечали как сгенерированный нейросетью. Я охотно верю, что это просто твой авторский стиль и ты не пользуешься ИИ, но, честно говоря, диалоги слишком уж напоминают машинные тексты. В этой главе все персонажи говорят и звучат совершенно одинаково — даже дети, что выглядит довольно странно. Особенно бросается в глаза то, что все герои общаются короткими фразами из двух-трех слов, используя один и тот же, по большей части монотонный тон. Такой стиль мог бы подойти подавленному человеку вроде Марка или даже Анне, но когда так говорят Клэр (подруга Марка) и дети, это начинает казаться однообразным. Не знаю, то ли я читал эту главу с большим перерывом после остальной части истории, то ли эта особенность стиля просто сильнее проявилась именно здесь, но в предыдущих главах я такого не замечал.

Metropolinational Автор

О, я прекрасно понимаю, почему мой стиль письма так часто критикуют, принимая за работу ИИ. На самом деле, меня самого — как личность — с самого детства то и дело называют ИИ, роботом, андроидом или пришельцем. Мне к этому не привыкать. Больше всего меня удивляет не то, что мой стиль кого-то раздражает, — я как раз ожидаю, что он будет вызывать у всех ненависть. Напротив, меня поражает, скольким людям он нравится. Не стоит чувствовать себя виноватым, если он вам не по душе. Это именно то, чего я и ожидал!

meoteor

Здесь повсюду встречаются типичные для ИИ фразы. И полно конструкций вроде «Не это. Не то. А вот это». Четырехлетний ребенок не звучит как четырехлетний, потому что за него пишет ИИ. Короткие, отрывистые предложения — тоже явный признак ИИ. Ты продолжаешь твердить обратное. Утверждаешь, что не используешь ИИ для написания текста. Тебе на это указывают многие, поэтому я понимаю, почему ты теперь так уперся. По сути, ты уже не можешь в этом признаться после всех своих громких заявлений и отрицаний. Особенно если у тебя аутизм (как ты сам говоришь) и тебе не хватает инструментов, чтобы понять, почему твои действия неправильны, или осознать социальную бестактность упорного отрицания того, что текст явно сгенерирован ИИ. Ведь это очевидно любому, кто разбирается в ИИ. Дело не просто в том, что диалог звучит механически, а предложения — безэмоционально или что-то в этом роде.

Yhhhhh

Ну, это радует. Дело даже не в том, что персонажи говорят как андроиды или роботы. Просто все герои истории звучат и разговаривают совершенно одинаково. Честно говоря, это меня уже давно раздражает. Я не из тех, кто цепляется к авторам по пустякам, но почему-то именно это первым бросается в глаза во многих произведениях: складывается впечатление, что автор пишет реплики всех персонажей, опираясь на собственный внутренний монолог, из-за чего все они звучат на один лад. Впрочем, история явно увлекательная и интересная — ведь многие читатели (в том числе и я) переходят на сайт, где для чтения нужно даже создавать аккаунт. Удачи и продолжай в том же духе!

SDWargamer

Спасибо, что нашли новый дом для этой замечательной серии. Согласен с другими комментаторами: Анна — тоже жертва. Марк поступил правильно, уйдя от нее, но в то же время Анна лишилась одной из двух своих «точек опоры». А поскольку детям очень нравится новая жизнь на ферме, она рискует потерять и вторую опору. Похоже, Анна катится по наклонной из-за того, что Марк полностью от нее отвернулся. У него нет возможности протянуть ей руку помощи, поэтому она все больше поддается своей зависимости, практически не сдерживая себя; скрывать это приходится лишь от детей, но они пока слишком малы, чтобы осознать суть ее проблемы.

Metropolinational Автор

Спасибо. Мне очень нравится, что вы подметили: у него нет для нее «спасательного круга». В этом-то для него и заключается настоящая трагедия. Я уверен: если бы он мог хоть как-то ей помочь, он бы это сделал. Но он не может. В этом и проявляется еще одна грань боли, которую причиняет ему ее предательство: он вынужден смотреть, как она тонет.

China2rider

Интересная формулировка... «заставлять его смотреть, как она тонет»... Конечно, это твой персонаж, но я воспринимаю его решения именно как *его* решения. Он мог бы вмешаться... и он знает, какой сценарий развернется дальше. Он видит это и сознательно решает не вмешиваться — ценой огромных личных переживаний. Это борьба самой Анны... он не может ее спасти... Клэр не может ее спасти... она должна сама проделать эту работу... иначе всё это будет лишь показухой, и она будет иметь дело лишь с внешним проявлением сценария, а не с его сутью.

China2rider

Мне по-прежнему очень нравится эта история, и эта глава — особенно. Марк продолжает расти и учиться понимать, где заканчивается он сам и начинаются другие; его способность отделять себя от Анны, замечать старые привычки и модели поведения и сознательно отказываться им потакать — это очень сильный момент... А Анна... бедная, несчастная Анна. Согласен с комментарием выше: метафора с акулой была очень мощной. Надеюсь, вопросы Беннетта не предвещают окончательного нервного срыва Анны.

Мне очень понравился итог визита к неврологу. Анна продолжит искать внешние причины для внутренней проблемы, лишь бы не брать на себя ответственность за собственное поведение. Это не сулит ничего хорошего для её исцеления.

В любом случае, история мне очень нравится, как и развитие сюжетных линий всех персонажей. Буду с нетерпением ждать следующей главы.

Отличная работа, Metro!

Oldguy1775

Это поистине эмоциональный шедевр. Если вам когда-либо приходилось иметь дело с зависимым человеком, вы узнаете в Анне это нежелание свернуть с пути саморазрушения. А непоколебимая верность Марка собственным принципам и твердое требование хранить супружескую верность делают его настоящим современным героем.

Генри Джекил

Сюжет развивается так же, как сама жизнь. Развод — это еще не конец. Процитирую Черчилля, который умел сказать всё невероятно точно: это даже не начало конца. Но, возможно, это конец начала. История Анны и Марка еще не закончена. Всё не заканчивается даже тогда, когда, казалось бы, финал уже наступил. В этой главе мы глубже заглядываем во внутренний мир Анны. Читатели надеются, что Марк обретет счастье. Я с ними согласен. И я надеюсь, что счастье найдет и Анну — настоящее счастье; еще несколько глав назад я бы и не подумал, что пожелаю ей такого. Не представляю, как вы это провернете. Анна — зависимая. Некоторые зависимости «легче» преодолеть, чем другие, и зависимые люди редко встают на путь исправления, пока не достигнут самого дна. Но сексуальная зависимость? Анна уже на дне, но, похоже, недостаточно глубоком. Марк всё еще не может ее отпустить — ничуть. И Эллисон, судя по всему, не станет решением проблемы, ведь она одержима тем самым Люком, которого мы так и не встретили, а Марк (пока что) не в силах двигаться дальше. Дай Бог, но вы меня зацепили.

Свое мнение об этой главе я выскажу чуть позже...

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

В своем канале на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf) я создал навигацию по библиотеке рассказов CrazyWolf.

В закрепленном посте (открыт для всех) есть теперь информация о всех циклах моих рассказов со статусами (Завершен/Продолжается/В стадии написания/В планах).

Чтобы было удобно читать, каждый цикл оформлен отдельно (в навигации Библиотеки имеется ссылка на цикл) и содержит собственное оглавление с порядком глав.

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)