Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 19.09.2026, рейтинг 4, 34.

От переводчика, т.е. от меня.

После каждого своего перевода я пишу: “Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.”

Один из читателей позволил себе усомниться в этом моем утверждении. Более того, он прямо обвинил меня в том, что я “совершенно не могу принять критику в свой адрес”.

Позвольте ответить на это. Я могу принять критику. Могу, но только если эта критика действительно конструктивная. Если какой-либо читатель посчитает, что мой перевод какой-либо части текста является неправильным и предложит свой вариант перевода, я рассмотрю его предложение. И если он окажется прав – я изменю свой перевод. Если же я все равно посчитаю свой вариант перевода более правильным – я аргументирую, почему именно так, а не иначе.

Отдельное спасибо читателю-переводчику с ником “JFC”. Он ВСЕГДА указывает что именно, по его мнению, некорректно переведено и ПРЕДЛАГАЕТ свой вариант. Я не всегда согласен с ним, но все равно спасибо ему.

Что касается изображений, которые я вставляю в свой перевод. Меня упрекнули в том, что “мои картинки не соответствуют тексту”. Якобы читатель, читая мой перевод выстроил у себя в голове определенную картинку, и она не совпала у него с тем, что изображено на моей иллюстрации. Отвечаю. Собственно говоря – я автор этих иллюстраций. При генерации изображения бывает очень трудно "уговорить" ИИ сгенерировать именно то, что я хочу увидеть. Но я стараюсь сделать так, чтобы сгенерированное изображение максимально соответствовало тексту. Более того, я размещаю свои иллюстрации именно в тех местах, которые по моему мнению наиболее подходят для них. Если же кто-то считает, что мои иллюстрации плохие, то у него, собственно, два варианта.

Первый. Создать иллюстрацию самостоятельно, написать мне в личку и предложить свой вариант. И если его вариант иллюстрации окажется лучше, чем мой, я размещу его иллюстрацию и более того, укажу, что именно он ее автор.

Второй. Если он не может этого сделать (создать самостоятельно иллюстрацию), но все еще продолжает считать, что моя картинка не соответствует картинке в его голове, то мой ему совет – просто читайте текст и просто старайтесь не смотреть на мою картинку.))

И это с моей стороны не манипуляция. Конструктивная критика должна выражаться в уважительной манере и содержать конкретные рекомендации по улучшению.

Фраза “Не согласен – критикуй, критикуешь – предлагай, предлагаешь – делай, делаешь - отвечай” как нельзя более кстати описывает это. А если хочется просто по критиковать и не предложить что-то чтобы улучшить, может лучше промолчать?

Снова старался побыстрее перевести эту главу. Всех зацепила эта история и всем хочется побыстрее узнать, что же произошло дальше. По этому если увидите в тексте какие-то ляпы, не стесняйтесь, пишите. Оперативно исправлю.

Постарался адаптировать текст перевода под русскоязычного читателя, по этому он получился более литературным.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 9. Что необходимо сделать

“Ради всего святого, упражняйся в малом; а от малого переходи к большему.”

— Эпиктет, «Беседы», I.18.

Раздел 1. Коридор

Пять очень долгих месяцев спустя Марк дождался, пока дети уснут.

Это стало одним из множества новых негласных правил в доме. Старые правила умерли вместе со всем остальным, что требовало взаимного уважения, чтобы вообще работать, поэтому пришлось выработать новые — чтобы защищать детей и иногда хотя бы их рассудок.

Никаких серьёзных разговоров до отбоя. Никаких видимых трещин, пока дети не наденут пижамы. Никакого взрослого краха, пока не включены ночники.

Поэтому вечер проходил как обычно. Или почти как обычно — настолько, чтобы дети могли по-прежнему жить в этом привычном мире и не замечать трещин в нем.

Снова макароны-«рожки», потому что у Ноя начался период, когда любая еда не в форме этих маленьких изогнутых трубочек была «слишком неожиданной».

Эмма устроила истерику из-за высохшего фиолетового фломастера, а потом совершенно успокоилась, когда Анна нашла в ящике со всяким хламом лист с блестящими наклейками.

Марк искупал детей. Анна нашла чистые пижамы.

Они поменялись детьми на полпути к чтению сказок, не обсуждая этого, как работники экстренной службы, передающие друг другу оборудование.

Эмма хотела книжку про луну. Ной хотел книжку про поезд.

— Ещё раз, — потребовал Ной, когда Марк закончил.

— Завтра.

— Вообще-то, ещё раз сейчас.

— Вообще-то, нет.

Ной обдумал это.

— Вообще-то, мне грустно.

— Ну, тяжко тебе, приятель.

— А теперь мне нужна печенька.

— Хорошая попытка.

Из комнаты Эммы тихо рассмеялась Анна. Этот звук прошёл сквозь Марка, почти не вызвав отклика.

Это было новым.

Когда-то смех Анны был для него крючком. Даже когда он злился, даже когда ему было больно, он слышал её смех — и какая-то часть его самого поворачивалась к ней, как растение к свету. Теперь Марк слышал его и лишь отмечал, что сегодня вечером она хорошо изображает нормальную жизнь.

А может, даже не изображает.

Анна действительно любила детей. Она действительно любила эти вечера, проведённые вместе, и будет скучать по ним, когда этот этап их жизни закончится. Она действительно любила семью. Если последние пять месяцев чему-то и научили Марка, так это тому, что человеку не обязательно быть фальшивым, чтобы быть опасным.

Достаточно просто хотеть несовместимых вещей.

После сказок, после воды, после второго грузовика и ещё одного грузовика, после того как Эмма крикнула из коридора, спросив, не спят ли облака по ночам, дом наконец начал затихать.

Анна первой спустилась вниз.

Марк задержался наверху ещё на несколько минут, стоя в узком коридоре между комнатами детей. Дверь Эммы была приоткрыта наполовину. Дверь Ноя почти закрыта. Два маленьких прямоугольника тусклого янтарного света ложились на коридор.

Ковёр под его ногами в центре истончился от многих лет шагов маленьких ног и усталой ходьбы взрослых.

Этот коридор был символом всего того, что было невыносимо трудно оставить.

Это была артерия семьи. Место, где на руках носили детей с температурой, где проходили вечерние переговоры перед сном, где Анна однажды в два часа ночи прислонилась к стене с Ноем на плече и шептала: “Я знаю, малыш, знаю”, пока Марк внизу грел бутылочку.

Марк постоял там и позволил себе это почувствовать.

“Эта боль — твоя, — сказал он себе. Когда коридор и всё, что он собой представляет, вернётся во Вселенную, это будет всё, что у тебя останется. Сейчас это кажется болью. Завтра это может стать ностальгией. А когда-нибудь ты, возможно, будешь благодарен за память. За то, что когда-то это пространство принадлежало тебе — и ты принадлежал ему.”

Кроме того, за последний год Марк научился ещё одному: не бежать от боли, даже если она, возможно, никогда не станет чем-то другим. Бегство отнимало силы, а силы стали для него валютой — такой же реальной, как деньги. Лучше позволить боли приблизиться, распознать её и найти ей полезное место.

Это тоже отправилось в то же запертое место, куда и всё остальное.

На потом. Для плана.

Раздел 2. Совместное проживание.

Дальше по коридору слева была их спальня, а справа — гостевая. Это тоже было правдой. Последние пять долгих месяцев они скорее были соседями по дому.

После той четвёртой пятницы Марк отказался возвращаться в их общую кровать и больше в неё не ложился. Лора Беннет настоятельно советовала ему не уезжать из дома до тех пор, пока он не подаст на развод, поэтому он снова начал спать в гостевой и на этот раз постепенно сделал её своей.

Сначала Анна плакала. Потом умоляла. Потом спорила.

Потом какое-то время Анна пыталась прибегать к маленьким бытовым уловкам, чтобы соблазнить Марка, не то, чтобы сексуальным, хотя порой опасно близкими к этому. Марк, конечно, никогда не узнал об этой неловкой идее с сексом втроём с Клэр.

Но от маленьких попыток Анна не отказывалась.

Она садилась рядом с ним на диване в коротких шортах, её длинные, подтянутые ноги были совсем близко, гладкие, как в рекламе Venus. Она понемногу придвигалась к нему, пока не оказывалась достаточно близко, чтобы её затягивало в гравитационное притяжение дивана, который прогибался в его сторону. Со временем шортики поднимались всё выше по изгибу такой идеальной и круглой задницы, что казалось, она собирает на себе свет лампы. Так было всегда — с того самого первого раза, когда он её увидел и её фигура оказалась магнитом, притягивающим взгляд через всю комнату.

Потом Анна смеялась над чем-нибудь, что говорили дети, и меняла позу; хлопок натягивался, нижний край шорт сползал ровно настолько, чтобы показать начало складки. На Марка она не смотрела. И не должна была. Анна знала, что от такого зрелища невозможно отвести взгляд, но сохраняла непринуждённый, почти небрежный вид, словно понятия не имела, что происходящее рядом с ним — единственное, на что в комнате вообще стоило смотреть.

Когда начинались титры, Анна не спеша вставала, распрямляя свои длинные ноги. Шортики всегда были тонкими и тесными. Настолько тесными, что ткань собиралась в чёткую, совершенно недвусмысленную линию между половыми губами.

Очертания её идеально выбритого лобка, когда она стояла, не оставляли простора для воображения.

Анна ходила по комнате, собирая пульт, брошенную на диван подушку, пустую миску — и каждый её шаг заставлял её небольшую попку медленно и тяжело покачиваться в этих нелепо тесных шортиках, в то время как спереди ткань плотно облегала её и расходилась, а выбритый лобок с каждым шагом всё выше выступал и становился всё заметнее.

Иногда Анна проходила мимо Марка на кухне и легко клала руку ему на плечо — словно для равновесия или чтобы получить разрешение пройти, — а следом двигалось и её тело. Её несправедливо упругие груди медленно скользили по всей ширине его спины, мягкие и тёплые под одеждой, какой бы она ни была; соски цеплялись за ткань ровно настолько, чтобы этот контакт длился на долю секунды дольше, чем было необходимо. Затем она просто продолжала идти, прижимаясь к нему грудью и соскальзывая с него, когда тянулась за стаканом или тарелкой, оставляя между ними тепло своего тела и лёгкий запах своей кожи.

В течение следующих пяти месяцев, попытки Анны соблазнить Марка становились всё более откровенными — настолько явными, что это уже казалось почти абсурдным.

Анна появлялась в дверях их спальни, когда Марк собирался идти спать, одетая лишь в одну из его старых классических рубашек, расстёгнутую спереди, так что были видны мягкие изгибы её груди и обнажённая, бледная ложбинка между бёдрами. Прислонившись к дверному косяку и согнув одну ногу в колене, Анна позволяла ткани распахнуться, когда звала Марка по имени, и голос её звучал хрипло, с явным приглашением.

— Вернись в нашу кровать, — шептала она, медленно проводя кончиком пальца по своей коже.

Однажды поздней ночью Анна проскользнула в постель Марка, и на ней была лишь тонкая шёлковая комбинация. Она медленно пробралась от края матраса к нему, пока её тело не оказалось нависшим над его телом. Анна оседлала бёдра Марка и устроилась сверху, придавив его своим весом; шёлк задрался, и обнажённое, идеально выбритое горячее лоно прижалось прямо к нему.

Анна окончательно разбудила Марка горячим дыханием у самого уха, целуя сбоку его шею и шепча, как сильно ей не хватает ощущения его глубоко внутри себя.

Прежде чем Марк успел полностью отреагировать, одна её рука скользнула между ними и стянула с него трусы. Анна взяла его член пальцами, направила головку к своему входу и начала опускаться на него. Разумеется, она уже была совершенно мокрой. Первый скользкий дюйм её плоти растянулся вокруг него — тугой и влажный, а головка члена почти полностью скрылась внутри неё.

Сознание Марка словно застопорилось.

Он точно знал, чего это ему будет стоить. Его руки мгновенно легли на округлые ягодицы Анны и удержали её на месте. Они дрожали; внутри Анны оставалась лишь головка его члена.

— Пожалуйста, — прошептала Анна просто и беззащитно, пытаясь опуститься на него ещё хотя бы на долю дюйма.

Шёлковая комбинация сползла с одного плеча. Анна дрожала над Марком, и голос сорвался, когда она снова начала умолять:

— Позволь мне, милый, пожалуйста. Я так сильно тебя хочу.

Марк удерживал её над собой в темноте, стиснув челюсти, и повторял себе, что, если позволит ей опуститься ещё хотя бы на дюйм, то наверняка снова потеряет себя, снова окажется полностью под её чарами.

Он держался из последних сил — её шелковистое, мягкое тепло обволакивало его, сжигая один за другим все доводы, которые у него ещё оставались.

Именно тогда Марк начал запирать дверь своей спальни на ночь.

Однажды утром, после того как он сходил за кофе, Марк забыл запереть дверь. А потом, когда он был в душе, Анна без приглашения присоединилась к нему, вошла под струи воды совершенно обнажённой, прижалась влажной грудью к его спине и провела руками по его груди и животу.

Он сказал ей «нет», но Анна медленно гладила его намыленными пальцами, пока он не затвердел, что-то тихо шепча ему на ухо.

Она умоляла его не останавливать её. Говорила, что любит его. Просила просто позволить ей позаботиться о нём.

Марк не смог её остановить, и в итоге Анна довела его до оргазма, который он молча признал одним из самых сильных в своей жизни — прямо в душе, прямо от её намыленных рук.

Это был не последний случай, когда Анне удалось добиться хоть какого-то успеха.

В следующий раз Марк уступил в начале четвёртого месяца их странного чистилища.

Дети легли спать рано, что случалось очень редко. Ной заснул на диване во время мультфильма, положив одну руку прямо в миску с попкорном. Эмма двенадцать минут боролась с укладыванием, а потом отключилась посреди очередной жалобы.

К 20:40 в доме стало тихо.

Марк мыл посуду. Анна вытирала.

Он её не просил. Она просто появилась рядом с ним с полотенцем в руках и начала снимать тарелки с сушилки.

Когда-то это ничего не значило бы. Обычная маленькая супружеская хореография. Вода, мыло, полотенце, шкаф. Вечер, который убирался быстрее четырьмя руками.

Теперь это ощущалось как вторжение.

Марк должен был сказать Анне, чтобы она прекратила, но это чувство уюта выдало его. Он ничего не сказал, втайне наслаждаясь её обществом.

Потому что, как бы он ни был раздосадован, унижен и зол, он был ещё и совершенно разбит. И одинок.

Несколько минут они работали молча. В окне над раковиной их смутные отражения стояли рядом: он — у раковины, она — рядом с ним, позади них — тёмная кухня. Иллюзия целой семьи, если смотреть на них только сквозь стекло.

Анна вытерла тарелку и убрала её в шкаф.

— Ты руку порезал, — сказала она.

Марк опустил взгляд.

На одном из суставов была небольшая трещина. Он даже не заметил её. Наверное, пересохшая кожа. Или задел инструментом. Или это из мелких травм, которые стали появляться у него всё чаще, по мере того как в его жизни становилось всё больше физического труда и всё меньше денег.

Мелкие подработки. Марк брал их на себя всё больше и больше. И с каждым новым довольным клиентом становился увереннее.

— Ничего.

— Кровь идёт.

— Всё нормально.

Анна положила полотенце и взяла его за руку.

Марк должен был отстраниться, но в этот вечер не сделал этого. Или просто не успел. Или слишком устал.

Анна поднесла его руку к свету над кухонной раковиной и осторожно повернула её, положив большой палец под его ладонь.

От этого прикосновения по нему с постыдной быстротой прошла волна. Сначала это было даже не сексуально. Хуже. Это было знакомо.

Его тело всё ещё воспринимало её как дом — раньше, чем память успевала этому воспротивиться.

(Примечание переводчика: в оригинале – “His body recognized her as home before memory could object.” Предвидя возможную критику, сразу поясню. Это авторская метафора, причём довольно важная для всего фрагмента. “His body recognized her as home” буквально: “его тело узнало её как дом”. Разумеется, тело не может буквально “узнать человека как дом”. Здесь home — метафорическое обозначение привычной близости, безопасности, супружеской телесной памяти. Особенно важно продолжение: “before memory could object”. То есть тело Марка реагирует на Анну автоматически, по старой памяти, ещё до того, как сознание успевает вмешаться и напомнить ему: эта женщина причинила тебе боль; ты больше не можешь воспринимать её как свой дом.)

У Анны изменилось дыхание. У него тоже.

— Я принесу пластырь, — сказала она.

— Мне не нужен...

Но Анна уже открывала ящик с разной мелочью.

Конечно, она знала, где они лежат. И, конечно, сразу нашла один — под батарейками, меню из доставок и потерянным шестигранным ключом от мебели, которую они вместе собирали шесть лет назад.

До того, как их мир развалился. До того, как Марк понял, что ничто из этого не навсегда.

Анна снова взяла его за руку, пока Марк смотрел, как она снимает защитную плёнку с пластыря.

Волосы у неё были распущены и падали вперёд на одно плечо. От Анны пахло лосьоном, которым она пользовалась после душа, и едва уловимым чистым запахом хлопка её рубашки.

Его рубашки, конечно. Мягкой голубой рубашки, истончённой на воротнике.

Анна с ненужной тщательностью обернула пластырем сустав его пальца.

А потом не отпустила его руку.

— Марк, — прошептала Анна.

— Не надо.

Марк сказал это слишком поздно. И что было ещё хуже — слово прозвучало правильно, но за ним не стояло достаточной силы.

Анна услышала только слабость.

Она подняла глаза на Марка. Конечно, они были влажными. Сияющими надеждой и печалью. Словно Анна так долго носила в себе эти слёзы, что они уже стали частью её облика.

— Я скучаю по тебе, — сказала она.

Марк отвёл взгляд.

— Я знаю, ты ненавидишь, когда я так говорю.

Марк попытался высвободить руку, и, к его удивлению, Анна отпустила его без сопротивления. Это едва не сломало его сильнее, чем если бы она вцепилась в него.

— Я тоже по тебе скучаю, — услышал он собственный голос.

Марк не собирался этого говорить. Фраза вырвалась из него, как кровь из пореза.

Он увидел, как на её лице появилась надежда. Надежда, похожая на солнечный свет, пробивающийся из-под двери.

— Тебе не обязательно скучать по мне. Я скучаю по тебе каждую ночь и не могу ничего с этим поделать, кроме как просто сидеть с этой болью. Но ты... ты можешь просто выбрать пойти со мной наверх.

Комната словно накренилась.

Это было что-то новое. Не соблазнение как представление. Не очередной ход женщины, пытающейся заставить мужчину забыть о себе. Что-то более простое, более разрушительное, почти невинное. Пойти наверх.

В кровать, которая всё ещё была их кроватью. В комнату, где были зачаты их дети. В место, где в другой версии этого мира весь этот ужасный период мог бы закончиться слезами, прощением и сном.

Марк отвернулся и упёрся обеими руками в край раковины.

Анна подошла ближе сзади. Настолько близко, что он чувствовал её тепло.

— Нам не нужно сегодня ничего решать, — сказала она. — Ты можешь просто выбрать позволить себе хотя бы один момент утешения.

Это была до боли характерная для Анны фраза. Такая, от которой даже невозможное начинало казаться чем-то простым и безобидным.

“Нам не нужно решать. Нам не нужно давать этому название. Нам не нужно исправлять весь мир. Просто вернись к той части нас, которая всё ещё умеет дышать.”

— Я не могу, — сказал Марк.

— Ты всё ещё мой муж.

Эта фраза прошла сквозь Марка, как нож, завёрнутый в шёлк.

Анна была права во всём, что больше не имело значения, и ошибалась в единственном, что имело.

— А я всё ещё твоя жена, — прошептала она и так нежно прижалась к его спине.

Рука Анны коснулась плеча Марка, а её тёплая грудь мягко прижалась к его спине, чуть ниже, между лопаток. Его тело само подалось навстречу этому прикосновению, прежде чем он успел приказать ему этого не делать.

Анна почувствовала это. Она придвинулась ближе и прижалась лбом к спине Марка, между лопаток.

Марк вцепился в край раковины, пока не заболели костяшки пальцев.

— Прости, — прошептала Анна.

— Я знаю.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Я могу быть с тобой хорошей, если ты просто позволишь мне. И это даже не обязательно должно что-то значить. Тебе не нужно оставаться... после этого. У тебя по-прежнему может быть своё пространство. Просто позволь мне позаботиться о тебе.

Эти слова должны были вызвать в нём ярость. Вместо этого они едва не сломили его.

Потому что да. Конечно, могла.

В этом и заключалась невыносимая правда. Анна могла быть нежной. Анна могла быть мягкой. Анна могла целовать его так, словно он был для неё бесценен, готовить ему, смеяться вместе с ним, снова наполнить дом жизнью. Анна могла подарить ему час, может быть, ночь, может быть, даже неделю, когда рана была бы укрыта теплом, а он мог бы притворяться, что тепло — это исцеление.

Руки Анны обвились вокруг его талии. Медленно. Осторожно. Оставляя ему ровно столько времени, чтобы он мог представить, будто способен её остановить.

Анна ещё теснее прижалась к его спине, теперь прижавшись щекой между его лопаток. Тёплая округлость её груди настойчиво прижималась к его телу. Марк чувствовал её дыхание. Чувствовал очертания её тела. Чувствовал, как его собственное тело отвечает ей с унизительной преданностью.

Тогда он повернулся. Возможно, это была ошибка. А может быть, просто неизбежность.

Анна подняла на него лицо — открытое, мокрое от слёз и прекрасное.

Его жена. Его почти бывшая жена. Мать его детей. Женщина, которая оставила его в гостиной с запиской, а вернулась домой сияющая. Женщина, которая держала Эмму на руках во время жара, нашла запасной второй грузовик Ноя, помнила каждый день рождения, имя каждого учителя, каждую маленькую святыню, которая была нужна детям.

И то и другое. Всегда и то и другое.

Анна коснулась лица Марка. Он позволил ей.

А потом она поцеловала его.

На секунду ничего не произошло, а потом произошло всё. Никакого внезапного отпущения грехов. Просто мягкое, знакомое прикосновение, которое открыло внутри него старую комнату, прежде чем он успел запереть её.

Сам того не осознавая, Марк положил руку на талию Анны. По-собственнически.

Анна издала у его губ тихий звук — одновременно скорбь и облегчение — и придвинулась ближе. Её пальцы скользнули в его волосы.

Марк ответил на поцелуй. Боже, помоги ему, он ответил на поцелуй.

Её вкус был памятью. Очертания её рта всё ещё были ему знакомы. Изгиб её тела всё ещё точно соответствовал его телу. Несколько секунд, может быть, дольше, последние месяцы отступили, и Марк больше не был ни сломленным человеком, ни преданным мужем, строящим план побега, ни отцом, подсчитывающим что-то в темноте.

Он был её мужем, а она — в его объятиях.

— Пойдём наверх, — прошептала Анна.

Марк должен был сказать «нет». В этом и была вся простая правда. Он должен был сказать «нет», но не смог.

Не в той версии событий, которую потом пытался бы привести в порядок. Не в той, в которой его застигли врасплох, заманили в ловушку, обманули или просто беспомощно увлекло собственное тело. Марк знал достаточно, чтобы остановиться. Он чувствовал предупреждение. Он слышал внутри себя тихий, железный голос, который говорил, что к утру всё это станет доказательством.

И всё же, когда Анна взяла его за руку, Марк пошёл за ней.

Он пошёл за Анной вверх по лестнице в темноте. Её рука была тёплой в его руке, а в доме стояла такая тишина, словно стены затаили дыхание. Двери детских комнат были прикрыты. В коридоре не горел свет. Анна не обернулась, пока они не дошли до спальни, которую больше не делили.

Анна остановилась у подножия кровати и повернулась к Марку. Лицо у неё было мокрым от слёз. У него пока нет, но за глазами уже нарастало давление.

Она стянула через голову рубашку — его рубашку, свою рубашку, ту самую мягкую голубую, — и позволила ей упасть на пол. Под ней не было ничего — только восхитительно гладкое тело.

Марк этого не знал, но последние несколько месяцев Анна тщательно брилась, не пропуская ни дня, всё время ожидая этого момента. Она хотела быть настолько гладкой, чтобы в следующий раз, когда Марк её увидит, заставить его плакать.

Анна стояла перед ним в полумраке — прекрасная и надломленная, та самая женщина, чьё тело он знал лучше собственного.

Маленькие знакомые отметины. Очертания её груди. Мягкая линия живота. Место, где когда-то жили его дети.

Анна не позировала. Просто позволила ему смотреть на неё.

— Милый, — прошептала она дрожащим голосом.

Анна целовала Марка, одновременно раздевая. Не отрываясь от его губ, она торопливо расстёгивала пуговицы его рубашки — пальцы из-за спешки путались, словно даже одна секунда без поцелуя могла дать ему возможность уйти. Она стащила рубашку с его плеч, не прерывая поцелуя, потом взялась за ремень, затем за молнию — и всё это время её дыхание дрожало у его губ. С каждой снятой вещью в ней словно всё сильнее звучало изумлённое: неужели это действительно происходит? А вместе с ним — новая дрожь возбуждения от того, что всё складывалось в её пользу.

Анна одним движением стянула с него джинсы вместе с трусами, и Марк неловко выбрался из них, не переставая её целовать. Она тоже не переставала его целовать, а её пальцы уже скользили по его коже, словно она боялась, что он исчезнет, стоит ему только на мгновение задуматься.

Когда Марк остался совершенно голым, она снова оказалась в его объятиях, и они так и стояли — кожа к коже, её лицо у его горла, его руки у неё на спине, оба дрожали. Анна поцеловала его в грудь. Провела языком по его соскам. Застонала, прижавшись губами к его коже, когда его руки снова нашли ту неотвратимо знакомую округлость её маленькой попки.

Они вместе рухнули на кровать — совсем не изящно. Матрас принял их так же, как всегда. Анна притянула его к себе, оказалась под ним и раздвинула ноги — без спешки, без игры, просто отдавая себя ему, как нечто само собой разумеющееся.

“Это твой дом”, — прошептало её тело.

Анна уже была совершенно мокрой. Марк почувствовал это, когда устроился между её бёдер и ощутил исходящий от неё жар. Лёгкая задержка дыхания и быстрый укус зубами его нижней губы подсказали ему, что его член уже упёрся в её вход. На мгновение Анна застыла — охваченная чистой, необузданной страстью всего тела.

Не оргазм. Ни в коем случае не оргазм, — прогнал Марк эту мысль. Но что-то всё же очень близкое к экстазу. Он медленно вошёл в неё.

Анна издала надломленный звук и уткнулась лицом ему в шею. Марк чувствовал её слёзы на своей коже так же ясно, как чувствовал, как тесно и знакомо её тело обхватывает его. Он вошёл до конца и замер, дрожа, потому что ему казалось, что любое движение может окончательно сломать его — и не в одном смысле.

— Я скучала по тебе, — сказала Анна ему в шею, и слова прозвучали сквозь слёзы. — Спасибо, любовь моя.

Марк не хотел её слушать — это было слишком больно, но Анна продолжала плакать и благодарить его. И сжимать его.

Марк боялся, что для мужчины, который несколько месяцев не испытывал этого невероятного ощущения — быть внутри женщины, — этого было слишком много.

Он начал двигаться, пока ещё сохранял хоть какой-то самоконтроль. Совсем не жёстко. Так, как они когда-то занимались любовью, когда работала радио няня, дом спал, а любовь всё ещё казалась их тайным языком. Каждый толчок был долгим, глубоким и почти невыносимо нежным. Анна обвила его ногами и прижалась к нему, запустив пальцы в его волосы и приоткрыв рот у его щеки.

Её внутренние стенки содрогались вокруг него каждый раз, когда Марк входил в неё до конца. Он поцеловал солёную влагу в уголке её глаза. Марк знал, что это неправильно. Не должен был этого делать. Это было слишком интимно. Слишком символично — словно он целовал её слёзы, чтобы прогнать их. Слишком много надежды.

Анна поцеловала его в губы и почувствовала на них вкус собственных слёз.

— Посмотри на меня, — прошептала она.

Марк посмотрел. Её глаза сияли от слёз, а лицо было совершенно измученным, и он едва мог понять, как после всего, что Анна сделала, она всё ещё могла смотреть на него с такой любовью. Марк продолжал смотреть на Анну, двигаясь внутри неё, чувствуя, как её тело снова и снова принимает его, словно в этом мгновении между ними одновременно существовали и их прежний брак, и всё то, что теперь от него осталось.

Марк почувствовал, как вместе со старой любовью поднимается и старая неудача: её тело прекрасно принимало его — и всё равно не переходило эту черту. Их трагедия, обнажённая в темноте. Марк мог быть внутри Анны, она могла любить его, и всё равно этого было недостаточно. Того, чего он никак не мог ей дать.

Анн почувствовала, как он стал твёрже, почувствовала, как изменилось его дыхание.

— Не останавливайся, — прошептала она, теперь уже настойчиво, почти ласково. — Всё хорошо. Кончи в меня. Пожалуйста. Я хочу этого. Я хочу тебя. У меня сейчас безопасные дни.

Эти слова должны были окончательно сломать Марка.

Но вместо этого сквозь горе прорезалось нечто более холодное. Внезапная, мучительно ясная мысль. Марк не доверял Анне. Не в этом.

Мысль возникла сразу целиком, и оттого показалась Марку постыдной: Анна хотела, чтобы он кончил в неё. Она хотела забеременеть. Ещё один ребёнок — чтобы связать то, что уже разваливалось.

Он вышел из неё.

Выйти из Анны и снова оказаться вне её было мучительно. Марк кончил ей на живот резкими, бессильными толчками, изливаясь на мягкую кожу, которую когда-то целовал без малейшего подозрения, и опустил лоб ей на плечо, когда из него вышло последнее.

Звук, который издала Анна, был не всхлипом.

Это был низкий, почти звериный рык от бессильного раздражения. Её ноги всё ещё были обвиты вокруг Марка, словно Анна могла даже теперь, после всего, притянуть его обратно к себе. Она посмотрела на влажный блеск у себя на животе, потом на лицо Марка— слёзы всё ещё блестели на ресницах, а в глазах сквозь них проступала боль.

Потом Анна глубоко вздохнула. Снова взяла себя в руки.

— Всё хорошо, — выдохнула она. — Я знаю... Я понимаю.

Марк тоже тяжело дышал, уткнувшись лицом Анне в плечо. Запоздалая ясность после оргазма шарахнула его, как кирпичная стена.

— Не паникуй, — со смешком сказала Анна. — Я просто так сильно этого хотела. Теперь чувствую себя ужасно неудовлетворённой. Прямо-таки на духовном уровне. Но всё равно было так, так хорошо. Спасибо.

Марк покачал головой.

— Всё хорошо, — сказала Анна в ответ на его молчание. — Я не стану из этого делать проблему, обещаю.

Марк приподнялся над ней, стараясь не испачкать её спермой.

Анна посмотрела ему в лицо и увидела тревогу. Потянулась назад, взяла подушку и ловко сняла с неё наволочку. Потом осторожно вытерла ею живот.

— Видишь? — сказала она, осторожно вытирая каждую каплю. — Тебе не о чем беспокоиться. Я не пытаюсь тебя поймать в ловушку. Обещаю.

Марку было неловко, но одновременно становилось легче, пока он смотрел, как Анна это делает.

И снова он не мог отвести взгляд от плоской, гладкой линии её живота — от лобковой кости до округлости груди. Почему-то теперь её тело казалось ещё более подтянутым и красивым, чем десять лет назад, когда они только встретились.

— Всё хорошо, милый. Я не собираюсь наказывать тебя за то, что ты дал мне то, о чём я тебя умоляла. Я твоя жена. Ты просто взял то, что принадлежит тебе. Вот и всё. Тебе не нужно ничего говорить. Тебе не нужно спать здесь. Тебе не нужно целовать меня перед сном. Последнее, чего я хочу, — чтобы ты почувствовал, будто за этим стоит какое-то обязательство.

— Нам не стоило этого делать, — наконец сказал Марк.

— Всё хорошо, — прошептала Анна, отбрасывая наволочку в сторону. — Мы не сделали ничего неправильного. Я просто твоя жена. Это всегда твоё, когда бы ты ни попросил... никаких обязательств, никаких ожиданий. Только любовь. Я люблю тебя, Марк.

Марк встал. На секунду он увидел, как Анне больно, но она тут же спрятала это.

Она улыбнулась.

— Спокойной ночи. И спасибо, любовь моя, — услышал Марк, выходя из комнаты.

Раздел 3. Что необходимо сделать.

В этот вечер, спустя пять месяцев после той четвёртой пятницы и почти два месяца после того, как Марк в последний раз занимался любовью с Анной, она не пыталась его соблазнить. Анна переоделась в легинсы и свободный свитер, собрала волосы в небрежный узел. Выглядела она уставшей. Теперь она часто выглядела уставшей. Вокруг глаз появилась какая-то измождённость, которой раньше не было, — мягкость, поблекшая под тяжестью нескольких месяцев неопределённости.

Марку это не нравилось.

В первые недели, когда гнев ещё горячо тлел где-то под поверхностью, он представлял страдания Анны чем-то вроде справедливого возмездия. Он представлял, как она наконец понимает, что значит бояться в собственном доме, пытаться читать молчание, тянуться к человеку и натыкаться на стену.

Но настоящее страдание, когда видишь его вблизи, уже не приносило такого удовлетворения.

Марк не хотел причинять Анне боль. Он просто больше не верил, что план, в котором ей не будет больно, вообще возможен. И уж точно не верил, что это может быть полноценным, реалистичным планом.

Анна отвернулась от раковины.

— Дети спят?

— Да.

— Ной в порядке?

— В порядке, только пытался выторговать себе печенье.

— Весь в тебя.

— Очевидно, в основном в тебя.

Анна почти улыбнулась. Не до конца. Их брак теперь состоял из этих маленьких «не до конца». Улыбка — не до конца. Прикосновение — не до конца. Ссора — не до конца.

Анна вытерла руки полотенцем и посмотрела на него.

— Ты выглядишь совершенно измученным.

— Я в порядке.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что обычно это правда.

— Обычно — нет. Эта твоя одержимость мелкими подработками тебя угробит.

Марк прошёл мимо неё в гостиную. Анна последовала за ним.

— Мы поговорим? — спросила она.

— Да.

Выражение её лица изменилось. Надежда была живучим и глупым созданием. Она появилась даже сейчас — маленькая и испуганная, затаившаяся между её бровями.

— Хорошо, — осторожно сказала она.

Марк сел в кресло.

Анна ещё секунду постояла, словно не решаясь, потом села на диван — точно туда же, где сидела пять месяцев назад, когда Марк сказал ей, что с него хватит, а она отказалась ему верить.

Марк подумал, помнит ли она тот момент. Наверное.

Он протянул руку за кресло и взял лежавший там конверт из плотной коричневой бумаги, который заранее спрятал под старой рабочей папкой. Конверт был толстым. Марк заплатил Лоре Беннет две с половиной тысячи долларов, чтобы она подготовила всё до конца и ничего не упустила.

Анна увидела его и застыла. — Что это?

Марк держал конверт обеими руками. На мгновение он подумал о банке в гараже.

Она стояла на высокой полке за коробкой с рождественскими гирляндами и наполовину пустой банкой с шурупами для террасы. Старая банка из-под солёных огурцов, с отмокшей этикеткой и помятой крышкой. Внутри лежали сложенные двадцатки, пятидесятки, сотни — когда работы было много и она хорошо оплачивалась. Наличные за ремонт заборов, чистку водостоков, заделку дыр в стенах, замену сгнивших досок на крыльце, перевозку кормов, ремонт провисшей двери в стойле, помощь при ягнении — старые навыки вернулись быстрее, чем он ожидал.

И стрижка овец. Это стало огромным сюрпризом.

Марк не брал в руки ножницы почти пятнадцать лет — с тех пор, как жил в Орегоне, с тех летних месяцев, когда был худее, загорелее и думал, что научиться хорошо делать что-то трудное — это тоже своего рода будущее.

Но мышечная память терпеливо ждала в нём, словно молодость хранилась в сухожилиях и хватке.

Сначала овцы, потом альпаки.

За альпак платили больше — отчасти потому, что у людей, державших альпак, зачастую водились странные деньги и были ещё более странные ожидания. Им нравилась сама идея: приходит умелый мужчина с минимумом инструментов, спокойно управляется с животными, а потом оставляет их ухоженными, но с таким видом, будто они глубоко оскорблены случившимся.

По сельским сетям слухи расходились быстрее, чем что-либо в интернете. Уже ко второму месяцу подработки у Марка было больше, чем времени на сон.

Разработчик днём.

Разнорабочий вечером.

Рабочий на ферме ночью.

Отец — всегда.

Муж — только по названию.

(Примечание переводчика: в оригинале “Coder by day”. Coder здесь не обязательно означает конкретно «программист» в смысле должности. Это разговорное обозначение человека, который профессионально занимается программированием. Возможно, Марк действительно работает программистом / разработчиком — то есть пишет код.)

Марк похудел на десять фунтов. Может, даже больше.

Анна не знала о банке. Она знала, что он взялся за дополнительную работу. Думала, что это паника из-за долгов. Страх перед разводом. Попытка избежать происходящего. Мужская попытка вернуть себе контроль, доведя себя до изнеможения.

Анна была не совсем неправа.

Но она не знала, что каждая боль в мышцах была им учтена. Каждый мозоль. Каждый час после полуночи, когда он под чёрным сельским небом кормил чужих животных. Каждая выплата наличными, которую он складывал и прятал, пока она спала в кровати, в которую он больше не ложился.

Марк посмотрел на конверт.

— Это документы на развод.

Анна не шевельнулась. Несколько секунд её лицо даже не изменилось. А потом до неё дошёл смысл.

— Нет, — тихо сказала она.

Первое слово каждого этапа их разрушения.

Марк положил конверт на журнальный столик между ними, пока она смотрела на него.

— Нет, — снова сказала Анна.

— Их нужно будет подписать.

— Ты воспользовался услугами адвоката? Лоры?

— Да.

Глаза Анны резко поднялись к его лицу.

— Ты ей заплатил?

— За это — да.

— Откуда?

Вопрос прозвучал с болью, почти с обвинением.

Марк понимал почему. Деньги в их браке всегда были общей бедой. Адвокат был не просто адвокатом. Адвокат означал тайну. Деньги уходили за пределы видимого кровотока их общего хозяйства.

(Примечание переводчика: в оригинале “Money moved outside the household's visible bloodstream”. Это продолжение телесной метафоры: деньги — как кровь, циркулирующая по организму семьи. Марк начал выводить часть денег из этого общего «кровотока», создавая собственный скрытый запас. Поэтому я оставил именно «видимый кровоток их общего хозяйства», а не нейтральное «семейный бюджет».)

— Я сам за это заплатил.

— Из каких денег?

— С подработок.

Анна посмотрела на него.

— Ты говорил, что это на счета.

— Часть — да.

Её лицо побледнело.

— Ты скрывал от меня деньги.

Марк едва не рассмеялся. Не потому, что это было смешно. А потому, что даже сейчас, даже после всего, Анна всё ещё могла найти точку зрения, с которой пострадавшей стороной оказывалась она.

— Да.

Анна слегка отшатнулась.

— Марк.

— Я прятал наличные, чтобы иметь возможность позволить себе уйти из брака, который разрушила ты.

Анна снова посмотрела на конверт. Её руки были так крепко сцеплены на коленях, что костяшки побелели.

— Я думала... — Она замолчала.

Марк ждал. Анна сглотнула.

— Я думала, тебе нужно пространство.

— Нужно было.

— Я думала, ты восстанавливаешься.

— Так и было.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Это не восстановление.

— Это оно и есть, — сказал Марк. — Именно восстановление сделало это возможным.

Анна вздрогнула.

Снаружи медленно проехала машина. Свет фар скользнул по жалюзи, на мгновение расчертив стену гостиной полосами света. На одну безумную секунду Марк снова оказался у окна пять месяцев назад, когда смотрел, как свет фар проходит по комнате, пока Анна сидела в машине другого мужчины.

Воспоминание пришло — ясное и яростное, — но Марк позволил ему пройти мимо.

Анна протянула руку к конверту, но не коснулась его.

— Что там написано?

— Что мы расстаёмся. Потом разводимся. Там есть план по опеке над детьми. И финансовые условия. Не мои условия. Те, которые предложил бы твой адвокат. Я придерживаюсь твоей части нашей договорённости. Всё составлено так, чтобы тебе уже не о чем было со мной договариваться. Ты просто можешь подписать.

Дыхание Анны изменилось.

— Как долго ты это планировал?

— С той ночи.

Анна закрыла глаза.

— Всё это время?

— Нет, конечно, не всё это время. Но с тех пор.

— Но ты остался.

— Ради детей. И чтобы составить план. Мне некуда было идти.

Анна открыла глаза, и теперь к боли примешался гнев.

— Значит, каждую ночь, когда я думала, что мы пытаемся пережить всё это, ты планировал уйти?

— Я сказал тебе тогда, что всё кончено. Сказал в первый раз, и во второй, я повторял каждый раз. Просто я не мог позволить себе уйти. Поэтому я работал до чёрта. Работал на основной работе. Брался за подработки.

Лицо Анны дрогнуло.

— Я не знала.

— Я знаю.

— Ты мне не сказал.

— Нет.

— Почему?

Марк посмотрел на Анну.

— Потому что, если бы я тебе сказал, этот план превратился бы ещё в один разговор. А я больше не собираюсь позволять разговорам подменять реальность.

Дом вокруг них был тихим, но не мирно тихим. Это была тишина детей, спящих над линией разлома.

Марк взял конверт, открыл его и достал первый пакет документов.

— Условия настолько щедрые, насколько это вообще возможно.

Анна рассмеялась сквозь слёзы.

— Щедрые.

— Да.

— Ты протягиваешь мне документы на развод. Ты уходишь от меня и называешь это щедростью.

— И предлагаю условия, которые едва не разорят меня.

Анна подняла глаза.

Марк пододвинул к ней первый лист.

— Ты остаёшься в доме, пока Ною не исполнится восемнадцать.

Анна посмотрела на Марка.

— Как?

— Дом остаётся детям. Ты живёшь здесь с ними. Ипотеку плачу я.

Анна выглядела ошеломлённой. Потом в её глазах мелькнула надежда.

— Тогда как ты будешь платить за жильё? Ты хочешь сказать, что после развода останешься здесь?

— Нет.

— Но тогда... но ты не можешь...

— Едва, но смогу.

Анна опустила взгляд на лист, словно тот был написан на другом языке.

— Я буду платить алименты на детей, — сказал Марк. — И алименты на содержание супруги в течение установленного законом срока. Медицинская страховка останется без изменений, пока я смогу её оплачивать. Я не собираюсь делить мебель. Не претендую на твой пенсионный счёт, какой бы там ни была сумма. Я прошу совместную юридическую опеку и как можно более равное физическое участие в воспитании детей, насколько это позволит их школьный распорядок. На практике первое время у тебя будет гораздо больше ночёвок с детьми из-за дома и привычного для них распорядка, но я хочу со временем получить возможность больше участвовать в их жизни — когда смогу позволить себе няню и если моё финансовое положение улучшится.

Анна подняла глаза на Марка, совершенно убитая.

— Но если ты будешь платить ипотеку, алименты на детей и на меня, как ты вообще сможешь жить?

— Я нашёл место, где могу жить бесплатно.

Эта фраза заставила Анну замолчать.

Марк гадал, что именно окажется тем самым. Документы, адвокат, спрятанные деньги, ипотека, слово «развод». Оказалось — это. Место.

Потому что место означало, что всё это не теория. Не слова, сказанные от боли. Не угроза. Не мужчина в гостевой спальне, изображающий страдание с помощью адвоката.

— Что за место? — спросила Анна.

Голос её едва слышался.

— Ферма примерно в тридцати пяти минутах отсюда.

— Ферма.

— На дальнем конце участка стоит трейлер.

Анна посмотрела на Марка, совершенно ошеломлённая.

— Трейлер.

— Двухсекционный. Три спальни. Одна ванная. Старый, но достаточно чистый. Там дети смогут меня навещать.

Анна медленно покачала головой, словно пыталась отвергнуть этот образ прежде, чем он успеет стать реальностью.

— Ты собираешься жить в трейлере?

— Да.

— Марк...

— Он бесплатный.

Анна замолчала.

— В обмен на ночные работы и присмотр за фермой, когда хозяева уезжают. Пожилая пара. Овцы, лошади, альпаки, куры, кое-какая техника, которой нужно больше внимания, чем они могут ей уделить.

Лицо Анны теперь было совершенно непроницаемым.

Марк продолжил, потому что с фактами было легче, чем с милосердием.

— У детей будут свои крошечные комнаты. Никакой роскоши. Крошечные, но всё-таки комнаты. Места там много. Очень много. Сто акров. Ручей. Кошки в амбаре. Животные повсюду. Эмма сойдёт с ума от альпак. Ной, скорее всего, объявит себя королём тракторов минут через десять.

У Анны вырвался какой-то звук. Что-то вроде всхлипа.

“Король тракторов”.

В будущем на короткое мгновение появился их сын — счастливый где-то там, где её не было.

Анна прижала пальцы ко рту.

— Когда?

— Завтра.

Глаза Анны резко поднялись к Марку.

— ЗАВТРА?!

— Да.

— Ты уезжаешь завтра?

— Да.

Анна резко встала. От движения воздуха бумаги на журнальном столике слегка сдвинулись.

— Ты не можешь просто сказать мне об этом за один вечер.

— Я должен. Чем дольше мы будем тянуть, тем хуже будет для всех нас. До сих пор у нас неплохо получалось не ссориться при детях. Давай хотя бы закончим так же.

— Нет, Марк. Нет. Это безумие. Так с женой не поступают.

Марк посмотрел на Анну. Она услышала собственные слова. Слово «жена» повисло между ними, и что-то в нём было сломано.

Лицо Анны исказилось.

— Со мной, — поправила она тише. — Со мной так не поступают.

Марк откинулся в кресле.

— Я не исчезаю. Я просто съезжаю.

— Завтра. Блядь, завтра. И без всяких обсуждений!

— Мы это обсуждали. И очень долго.

— Нет, мы не обсуждали вот это. Я не знала, что это происходит. Я думала... Господи, Марк, я думала, что мы всё ещё вместе.

Марк спокойно посмотрел на Анну.

— С чего ты это взяла?

Она вздрогнула. Потом страх снова перерос в гнев.

— Ты живёшь здесь. Это наш дом.

— Я живу в гостевой спальне.

— Ты ужинаешь вместе с нами.

— С детьми.

— Ты разговариваешь со мной.

— О расписании. О счетах. О детях.

— Ты хорошо ко мне относишься.

Марк замолчал. Вот это прозвучало как-то странно.

Разве он действительно хорошо к ней относился? Марк попытался вспомнить.

Он не обзывал её. Не кричал. Не попрекал её изменами при детях. Когда загорелась лампочка техобслуживания, он отвёз её машину на замену масла. Однажды прочистил засорившийся слив в её ванной. Заменил батарейку в брелоке от её машины. По привычке приготовил кофе для них обоих и молча поставил её чашку на столешницу.

Хорошо относился. Может быть.

— Я просто веду себя по-человечески, — сказал Марк.

Анна покачала головой.

— Нет. Иногда ты добр ко мне.

— Хорошо.

— Ты позволил мне думать, что надежда ещё есть.

Марк посмотрел на Анну. Неужели она говорила об этой дурацкой сексуальной ласке в душе? Или о той единственной ночи, когда он оказался слишком слаб, чтобы ей сопротивляться?

— Нет, — сказал он. — Ты нашла надежду в том, что я не наказывал тебя каждый день.

Анна побледнела. Гнев исчез с её лица.

— Это жестоко.

— Мне жаль, если это жестоко. Я просто пытаюсь быть честным. Несмотря на всё, что ты со мной сделала, я действительно не хочу быть жестоким по отношению к тебе. Мне просто нужно каким-то образом выбраться из этого брака.

Что-то внутри Анны словно сложилось. Она медленно снова села, будто её тело больше не могло спорить с силой тяжести.

— Я пыталась дать тебе пространство, — прошептала Анна. — Я думала, если буду давить, станет только хуже.

— Так бы и было.

— Я думала, если буду терпеливой...

Голос Анны сорвался.

— Если я буду любить тебя достаточно тихо. Если не буду ничего требовать. Если позволю тебе спать без меня, если не буду заставлять тебя разговаривать, если покажу тебе, что я всё ещё здесь...

Она перестала говорить и только плакала.

Марк смотрел на Анну.

Несколько месяцев назад это подействовало бы на него иначе. Он почувствовал бы прежнюю силу притяжения: её слёзы, её искренность, правду, которая всё ещё жила внутри всего этого разрушения.

Потому что по-своему Анна действительно старалась. Она готовила детям школьные обеды, работала, платила те счета, которые могла оплачивать, старалась сохранить мир детей мягким и безопасным. Она дала ему пространство. После первых нескольких недель она больше не навязывала ему разговоров.

Но был ещё и телефон.

То, как Анна слегка опускала лицо, когда он вибрировал. Душ после “мероприятий для доноров”. Сменившийся пароль на телефоне. То и дело вновь появлявшееся на лице Анны сияние, которое теперь она лучше умела скрывать. Осторожность никуда не исчезла — она стала ещё заметнее.

(Примечание переводчика: в оригинале “The shower after "donor events.” “Donor events” здесь почти наверняка не обычные “мероприятия для доноров”. Кавычки указывают, что это название/эвфемизм, которым Анна обозначает свои мероприятия, а Марк уже подозрительно воспринимает это словосочетание.)

Марк не знал. У него не было доказательств. Но он знал достаточно.

Вернее, Марк понял, что ему больше не нужны неопровержимые доказательства.

Доказательства нужны тем, кто всё ещё пытается что-то решить, но в этом браке ему больше нечего было решать. В любом случае, после шести или даже большего числа измен он был бы дураком, если бы остался. С этим фактом уже не о чем было договариваться.

Анна вытерла щёки.

— Я больше такого не делала.

Марк посмотрел на неё. Эта фраза прозвучала так, словно она услышала его мысли.

Возможно, он выдал их выражением лица — точно так же, как сейчас выдавал своё недоверие.

— Не делала, — настойчиво повторила Анна.

Марк ничего не ответил. В глазах Анны вспыхнуло отчаяние.

— Ты мне не веришь.

— Нет.

По лицу Анны промелькнула боль.

— Я говорю правду.

— Хорошо.

— Не говори «хорошо» таким тоном.

— А как мне это сказать?

— Так, будто тебе не всё равно.

Марк несколько секунд смотрел на Анну, а потом почти извиняющимся тоном сказал:

— Мне не всё равно.

Анна посмотрела на Марка.

— Тебе не всё равно, — прошептала она, и теперь в её голосе звучало отчаяние. — Не всё равно. Не может быть, чтобы тебе было всё равно. Хоть что-нибудь должно иметь значение, блядь, Марк! Мы говорим о нашей семье, о нашем браке. Я люблю тебя!

— Недостаточно.

Её лицо дрогнуло.

Марк поднял руку — не резко, просто чтобы не дать этой сцене снова превратиться в замкнутый круг.

— Я не собираюсь выяснять, встречаешься ты с кем-то сейчас или нет.

— Не встречаюсь.

— Я сказал, что не собираюсь это обсуждать.

— Потому что ты уже решил, что я лгу.

— Потому что это ничего не меняет.

Анна откинулась назад. И, похоже, это испугало её сильнее, чем его недоверие.

Возможно, все эти пять месяцев она представляла, что всё ещё может изменить ход событий своим поведением. Если она будет достаточно терпеливой, достаточно верной, достаточно раскаивающейся, Марк сможет оттаять. Её сдержанность станет доказательством. Её молчание — раскаянием. Время — лекарством.

Вместо этого Марк использовал это время, чтобы подготовить себе путь к выходу.

Анна посмотрела в сторону лестницы.

— А дети, Марк?

У Марка перехватило горло. Всегда в конце концов — дети.

— Ты уходишь не только от меня. Ты уходишь и от них.

— Нет. Я ухожу из дома.

— Они в этом доме. Им шесть и четыре года, Марк. Ты им нужен.

— Я знаю, сколько им лет.

— Они не поймут. Они решат, что ты бросил их. Пожалуйста, не делай с ними этого.

Марк медленно вдохнул.

Вот оно. Анна снова ударила точно в самое больное место.

(Примечание переводчика: в оригинале “The blade that always found bone.” Дословный перевод – “Клинок, который всегда находил кость.” Это авторская метафора. Образ такой: человек наносит удар ножом, и лезвие каждый раз проходит сквозь мягкие ткани, доходит до кости, то есть причиняет боль максимально глубоко. В контексте разговора Анна снова сказала то, что для Марка является самым болезненным аргументом: дети. Он может защищаться от обвинений в адрес себя, от её просьб, от разговоров о браке, но, когда речь заходит о детях, удар проходит прямо сквозь его защиту.)

— Я сделаю всё, чтобы они знали: я их не бросил.

— Как?

Идеального ответа у Марка не было.

У него был корм для животных, двухсекционный трейлер и сто акров земли. Была спрятанная банка, в которой лежало меньше денег, чем ему хотелось бы, но больше, чем ему когда-либо удавалось честно накопить за время этого брака. Были условия, при которых у него оставалось бы от тысячи двухсот до тысячи пятисот долларов в месяц на жизнь, если бы всё пошло в точности по плану, а ничего никогда не шло по плану.

И была усталость, ставшая ему вторым скелетом.

(Примечание переводчика: в оригинале “He had exhaustion like a second skeleton.” Дословный перевод – “Усталость была в нем словно второй скелет.” Это авторская метафора. Здесь second skeleton означает не просто «усталость была очень сильной». Скелет — это то, что постоянно находится внутри тела, поддерживает его и определяет его форму. Автор представляет усталость как нечто настолько глубоко въевшееся в Марка, что она стала почти второй внутренней опорой его тела.)

— Я буду приходить, — сказал Марк.

Анна посмотрела на него, качая головой, словно он совсем сошёл с ума.

— Я буду приходить каждый раз. Буду звонить. Буду забирать их, когда положено. Буду забирать чаще, когда смогу. Я сделаю ферму местом, куда им захочется приезжать. Я буду их отцом.

— У них уже есть место, где им хочется быть.

— Я знаю.

— Это их дом.

— Я знаю.

— Ты тоже их дом. Мы — их дом.

Это задело Марка. Слова прошли сквозь броню и ударили по живому, что было под ней.

Анна это заметила. Лицо её смягчилось, и Марк возненавидел её за это, потому что теперь в этом не было никакого расчёта. Только горе. Почти общее для них. Она точно знала, куда прикоснуться, потому что любила тех же детей, что и он.

— Тогда не заставляй меня жить здесь призраком, — сказал Марк.

Глаза Анны снова наполнились слезами.

— Я не заставляю. Клянусь богом, милый, я не хочу этого.

— Может быть, не нарочно. Но ты просишь меня остаться внутри жизни, в которой у меня нет достоинства, потому что мой уход причинит детям боль.

Голос Анны дрогнул.

— Я прошу тебя не разрушать их семью.

Марк кивнул.

— Я знаю.

— Тогда как ты можешь так поступать?

Раздел 4. Презрение

Марк посмотрел на бумаги. Вот в чём был вопрос. Как он мог так поступить?

Как он мог уйти из дома, где спали его дети, только потому, что не мог вынести условий, на которых ему предлагали остаться? Как он мог обречь их на две зубные щётки в двух разных местах, на две пижамы, на два «спокойной ночи» по телефону — только потому, что желание их матери и его собственная гордость оказались несовместимы?

Гордость.

Именно так это кто-нибудь и назовёт.

Доктор Мерсер, возможно, назвала бы это ригидностью. Травмой мужской идентичности. Неспособностью терпеть нетрадиционную модель близких отношений. Реакцией на травму, выстроенной вокруг стремления всё контролировать.

— Я могу это сделать, — медленно сказал Марк, — потому что если останусь, они рано или поздно узнают, как выглядит мужчина, который согласился платить за право остаться унижением самого себя.

Анна отшатнулась.

— Я тебя не презираю.

— Ты это делаешь. Ты меня жалеешь.

— Нет. Ничего подобного!

— Жалеешь. Просто не хочешь называть это жалостью, потому что жалость звучит жестче, чем сострадание.

Лицо Анны изменилось: гнев сменился недоверием.

А потом, прежде чем Марк понял, что она делает, Анна опустилась на пол. Она встала на колени перед ним, прямо на ковре в гостиной, положив открытые ладони на бёдра. Слёзы молча текли по её лицу.

— Анна.

— Я буквально умоляю тебя, — сказала Анна. — Я стою перед тобой на коленях, Марк. Я умоляю тебя остаться.

Марк отвернулся, потрясённый.

— Встань.

— Нет.

— Анна, встань.

— Нет. — Голос её сорвался, но она не двинулась. — Посмотри на меня.

Марк не посмотрел.

— Посмотри на меня и скажи, что это презрение.

Челюсть Марка напряглась.

— Скажи, — произнесла Анна. — Объясни мне. Объясни, как я могу стоять на коленях на полу перед мужчиной, которого якобы презираю. Объясни, как я могу умолять мужчину, которого жалею, не уходить от меня.

— Потому что тебе страшно.

— Да, — сразу ответила Анна. — Конечно, мне страшно. Мне, блядь, до ужаса страшно.

— Это не значит, что ты меня уважаешь.

— Нет. Но вот это значит, — сказала Анна и прижала одну руку к груди. — Вот это. Я, здесь, вот так. Рядом с тобой у меня больше не осталось гордости. Ни капли. Я бы к тебе поползла, если бы думала, что так ты наконец поймёшь.

— Не говори так.

— Почему? Потому что я выгляжу жалкой?

— Потому что я не хочу, чтобы ты так думала.

— А я хочу. — Сквозь слёзы в голосе Анны снова появилась резкость. — Я хочу, чтобы ты это увидел. Потому что я хочу, чтобы ты перестал рассказывать себе эту гребаную историю о том, будто где-то внутри себя я над тобой смеюсь, смотрю на тебя свысока, будто считаю этих мужчин лучше тебя.

Анна резко покачала головой, словно Марк только что что-то сказал.

— Они не лучше тебя. Они даже близко к тебе не стоят. Они вообще не из той же категории, что ты.

Лицо Марка напряглось от горького недоверия.

— Как удобно.

— Удобно это или нет, но это правда.

— Ты их хочешь.

— ДА!

Это слово прозвучало резко и неприглядно. Анна вздрогнула от собственной честности, но не стала отказываться от своих слов.

— Да, — повторила она уже тише. — Я их хочу. Иногда. Каким-то образом, который я сама ненавижу и не знаю, как сделать достойным. Каким-то образом, который разрушил всё. Но хотеть их — не значит восхищаться ими. Не значит выбирать их вместо тебя. Не значит считать их мужчинами в том смысле, в каком мужчиной являешься ты.

Марк безрадостно выдохнул.

— Господи.

— Я знаю, как это звучит. Как безумие. Как эгоизм. Как будто я хочу получить разрешение унижать тебя, а потом возвращаться домой и называть это любовью.

Марк ничего не ответил, только в ужасе покачал головой, потому что знал: в этом есть правда.

— Но я чувствую не это, — сказала Анна. — Во мне нет этого.

— А что тогда в тебе?

Анна подняла глаза на Марка. — Я люблю тебя.

Марк закрыл глаза.

— Нет. Это не может быть любовью. То, что ты сделала, — не любовь.

— Да, я тебя люблю. Я тобой восхищаюсь. Я думаю, что ты хороший человек — настолько хороший, насколько я сама никогда даже не надеялась бы стать. Я думаю, что ты устойчивее меня, храбрее меня, добрее, чем я заслуживаю. Я думаю, что ты лучший отец из всех, кого я когда-либо видела. Я думаю, что ты человек, которому я доверяю больше всего на свете. Я думаю, что, если в этом мире случится что-нибудь ужасное, именно тебя я хотела бы видеть рядом с собой. Если детям будет страшно, именно твой голос заставит их поверить, что этот мир всё ещё способен их принять.

У Марка перехватило горло, вопреки его воле. Анна это заметила и продолжила:

— Я тебя не жалею, Марк. Я завидую той части тебя, которая знает, что правильно, а что неправильно, даже когда за это знание приходится чем-то платить. Я смотрю на тебя снизу вверх.

— Дело не в этом. Ты не можешь восхищаться той частью меня, которая, как ты надеешься, умрёт, чтобы я смог принять унижение.

— Я пытаюсь сказать тебе правду.

— Правда в том, что ты хочешь других мужчин.

— Да.

— И хочешь, чтобы я остался.

— Да.

— И ты не понимаешь, что это выглядит как презрение?

— Нет, — сказала Анна. — Я вижу, как это причиняет тебе боль. Вижу, как это тебя унижает. Вижу, почему это звучит как презрение, потому что, если бы мы поменялись местами, я, наверное, тоже услышала бы в этом презрение. Но я говорю тебе — здесь, на коленях, — что это не презрение.

Марк посмотрел на Анну сверху вниз.

Никогда ещё она не выглядела настолько беспомощной — и одновременно настолько опасной. Он видел, что она не изображает слабость. С неё словно сняли что-то. Гордость, возможно. Стратегию. Ту мягкую силу, с помощью которой Анна обычно незаметно устраивала всё вокруг себя, словно носила её за собой шлейфом духов.

— Я прошу за себя, — сказала Анна. — Я не буду врать об этом. Я прошу, потому что не хочу тебя потерять. Я не хочу проснуться в этом доме без тебя. Я не хочу превратиться в какую-то разведённую женщину, которая объясняет людям, что разрушила лучшее, что было в её жизни, потому что не смогла контролировать свои желания.

У Анны перехватило дыхание от рыданий.

— Но я прошу не только за себя. Я прошу за Эмму. Я прошу за Ноя. Я прошу за семью, которая у них всё ещё есть прямо сейчас, пока они спят. Я прошу за дом, где они знают, где лежат хлопья, где знают, что монстры в комнате Ноя ненастоящие, где Эмма всё ещё думает, что субботние завтраки — это просто то, что делают все папы.

У Марка защипало глаза.

— И да, — прошептала Анна, — я прошу и за тебя.

Марк чуть не рассмеялся, но вместо смеха из него вырвался какой-то надломленный звук.

— За меня. Ну надо же.

— Я знаю, ты считаешь, что мне меньше всех позволено так говорить.

— Так и есть.

— Возможно. — Анна кивнула сквозь слёзы. — Но я всё равно в это верю. Я думаю, что ты сейчас собираешься совершить ошибку, и боюсь, что гордость очень сильно помешает тебе потом её исправить.

Лицо Марка стало жёстче.

— Нет. Послушай меня. Пожалуйста. Я не говорю, что ты должен остаться и позволить себя уничтожить. Я не говорю, что ты должен проглотить всё это и улыбаться. Я говорю, что то, что ты сейчас собираешься сделать, причинит боль и тебе тоже. Тебе будет больно каждое утро, когда дети будут просыпаться где-то где тебя нет. Тебе будет больно каждый раз, когда ты пропустишь жар, кошмар, выпавший зуб, какую-нибудь глупую мелочь, которую Ной скажет за завтраком и которую ты никогда не услышишь, потому что всё это произойдёт в другом доме.

— Хватит.

— Мне больно это слышать, потому что это тоже правда.

— Ты не можешь использовать их.

— Я их не использую. Я их мать.

— А я их отец.

— Да, — яростно сказала Анна. — Именно. Ты их отец. Ты не гость. Ты не отец, которого они видят только по выходным. Ты не какой-то мужчина, которому они звонят перед сном, потому что их мать всё разрушила.

Марк отступил, словно она его толкнула. Анна по-прежнему стояла на коленях.

— Ты говоришь, что не будешь жить здесь призраком. Я тебя слышу. Правда. Но не убеждай себя, что уход сделает тебя целым. Не убеждай себя, что достоинство означает уходить из каждой комнаты, где тебе причиняют боль. Иногда достоинство — это остаться в комнате и отказаться становиться тем, кем хочет сделать тебя боль.

Марк смотрел на Анну. Правдой было то, что он верил каждому её слову.

Он посмотрел в сторону лестницы. Где-то наверху один из детей пошевелился во сне.

Потолок тихо скрипнул — обычный звук дома, который продолжал оставаться домом, пока люди внутри него пытались решить, останется ли он семьёй.

— Встань, — тихо сказал Марк.

Анна покачала головой.

— Пожалуйста, Марк. Я действительно умоляю тебя.

— Я не могу остаться, — сказал Марк.

Лицо Анны исказилось.

— Не могу, — повторил Марк, и на этот раз голос едва не сорвался вместе с ним. — Потому что если я останусь после всего этого, я тебя возненавижу. Может быть, не завтра. Может быть, не в следующем месяце. Но когда-нибудь. А себя я возненавижу ещё раньше.

— Я смогу жить с твоим гневом.

— А я не смогу.

Анна прикрыла рот рукой.

Тогда Марк присел — не встал на колени, не присоединился к Анне, а просто опустился достаточно низко, чтобы ему не приходилось возвышаться над её горем.

— Я тебе верю, — сказал Марк.

Анна посмотрела на него с отчаянием.

— Я верю, что ты меня не презираешь.

Надежда так быстро вспыхнула на её лице, что ему стало больно.

— Я верю, что ты меня любишь, — сказал Марк.

— Тогда...

— Вот этого ты и не понимаешь, — сказал он. — Именно поэтому всё это невыносимо. Я тебе верю. Я верю, что ты меня любишь. Я верю, что ты мной восхищаешься. Я верю, что ты не считаешь этих мужчин лучше меня. Я верю, что ты поползла бы по этому полу, если бы думала, что так сможешь спасти семью.

Голос Марка стал тише.

— И всё равно я верю, что то, что ты ко мне чувствуешь, должно быть презрением. Потому что ни один мужчина не может жить внутри того, что ты сделала, или жить с тем, о чём ты его просишь.

Анна склонилась вперёд, словно складываясь вокруг своей боли.

Марк чуть было не прикоснулся к ней. Его рука двинулась на дюйм и остановилась.

Это была прежняя схема. Анна ломается — Марк чинит. Анна тянется — Марк даёт.

Весь этот прекрасный механизм, который и привёл их сюда.

Но вместо этого Марк встал, и вместе с этим почувствовал, как сердце разрывается надвое. Его поразило, что не утешать её было почти так же больно, как сам уход. Что он будет скорбеть о невозможности подставить Анне плечо, на котором она могла бы выплакаться, сильнее, чем, вероятно, будет скучать по возможности самому плакать на её плече.

В конце концов, Анна была его женщиной. Марк прожил целую жизнь, будучи для неё её мужчиной. Её опорой. Её родственной душой.

Эту опору придётся разрушить — камешек за камешком, — а ему самому нужно будет построить новую жизнь в пыли, оставшейся после того, что было прежде.

Анна всё ещё сидела на полу, теперь уже тихо плача, прижав одну руку к ковру, словно сам дом был чем-то, что она могла удержать на месте.

— Мне жаль, — сказал Марк.

И ему действительно было жаль. Господи, как же ему было жаль. Он снова поднял папку.

— Мне нужно, чтобы ты это прочитала.

— Я не могу.

— Можешь.

— Не сегодня.

— Тогда завтра.

— Ты, блядь, завтра уходишь, придурок. Ты думаешь, что просто передаёшь мне какие-то бумаги, съезжаешь, а дальше что? Я просто сижу здесь и читаю условия распада моей жизни?

Марк на мгновение замолчал.

— Прости. Не должен был бы, но мне жаль.

Анна посмотрела на Марка. Затем рассмеялась — в этом звуке не было ни капли веселья.

— Господи.

Марк чуть раздвинул листы.

— Я прошу тебя не бороться с этим.

Сквозь слёзы взгляд Анны стал острее.

— Почему? Потому что тебе так будет проще?

— Потому что борьба обойдётся в деньги, которых нет ни у тебя, ни у меня.

— Как удобно.

— Послушай, это те условия, за которые ты всё равно стала бы бороться. Больше бороться не за что.

— Как благородно.

Марк посмотрел на Анну. Он ненавидел её за то, что она даже не видела жертвы, на которую он шёл ради этого, а потом сам же почувствовал себя глупо из-за того, что вообще так подумал.

— Это не благородство. Это математика.

— Математика, при которой ты можешь уйти.

— Математика, при которой после оплаты дома, которым я даже не буду иметь права пользоваться, у меня останется тысяча двести долларов в месяц на жизнь.

Анна замолчала.

— Тысяча двести?

— Примерно. В некоторые месяцы — полторы тысячи.

— На это нельзя прожить. Это меньше, чем я получаю на руки, а я не могу прожить даже на то, что получаю на руки.

— Жильё у меня оплачено.

— В гребаном трейлере на краю гребаного мира. А если это сорвётся?

— Тогда у меня будут проблемы.

— Марк.

— Я знаю.

Анна посмотрела на бумаги так, словно те вдруг зазвучали.

(Примечание переводчика: в оригинале “She looked at the papers as if they had begun emitting sound”. Дословный перевод “Она посмотрела на бумаги так, словно они начали издавать звук”. Но смысл не в том, что она действительно слышит какой-то звук. Бумаги — это документы о разводе, финансовых условиях и распаде её прежней жизни. До этого они были просто листами бумаги, а теперь внезапно стали почти физически «говорить» о происходящем. Анна смотрит на них так, словно в них появилось что-то настолько страшное и реальное, что их можно почти услышать.)

— Всё это до такой степени гребаная глупость. И я знаю, что ты ни за что не поверишь, что это правда, но ты лгал мне о чём-то гораздо более важном, чем то, о чём тебе лгала я. Потому что то, что я скрывала, — херня, которая ничего не значит. А у тебя всё это время была целая жизнь, о которой я ничего не знала.

Марк подумал о последних пяти месяцах — о фермах, наличных, пожилой супружеской паре, о том первом разе, когда он открыл дверь трейлера и вошёл внутрь, в затхлую, прогретую солнцем тишину. Старый ковёр. Дешёвые шкафчики. Третья спальня, едва ли больше гардеробной, но достаточно большая для кровати Ноя. Вид из заднего окна на поле, где овцы двигались, словно клочья облаков, упавшие на землю.

Целая жизнь. Не совсем. Лишь её зародыш.

— Прости, что мне пришлось это сделать. Мне нужно было найти способ выбраться, а если бы я рассказал тебе об этом, это лишь принесло бы ещё больше боли.

Анна вернулась к дивану и села возле бумаг. Она коснулась уголка одного из листов.

Она подалась вперёд, уперев локти в колени и закрыв лицо руками.

— Я не знаю, как через это пройти.

— Я тоже.

— А ты выглядишь так, будто знаешь.

— Нет. Я выгляжу так, потому что пять месяцев не спал, составляя план, поскольку альтернативой было превратиться в человека, которым я не смог бы жить.

Анна посмотрела на Марка сквозь пальцы.

— Я всё ещё тебя люблю.

— Я знаю.

— Перестань говорить это так, будто это не имеет значения.

Марк посмотрел на Анну.

— Потому что так и есть.

Она опустила руки.

— Как любовь может не иметь значения?

— Потому что она тебя не остановила.

Раздел 5. Трусость

Анна смотрела на Марка. На секунду казалось, что эта фраза прошла сквозь неё, не оставив после себя даже следа.

А потом что-то изменилось. Её горе так быстро превратилось в жёсткость, что это почти можно было услышать.

— И всё? Вот так просто? — Спросила Анна.

Марк не ответил.

— Ты забираешь свой мяч и уходишь домой?

(Примечание переводчика: в оригинале “You take your ball and go home?” – дословный перевод “Ты забираешь свой мяч и уходишь домой?” Это уже идиоматическая насмешка. Выражение происходит от детской игры: ребёнок проиграл, обиделся и решил забрать свой мяч и уйти, потому что игра пошла не по его правилам. В сцене Анна унижает решение Марка, сводя его к детской обиде. Она не признаёт его уход как серьёзный моральный выбор; она представляет его как ребёнка, который проиграл и решил прекратить игру.)

Марк покачал головой. Неужели именно так Анна это воспринимала?

— Нет, не качай передо мной головой.

Анна вскочила так резко, что бумаги снова сдвинулись на столе.

— Ты месяцами сидел здесь, как какой-то святой человек, прятал деньги, делал вид, будто ты выше всего этого, и теперь это твой великий нравственный поступок? Ты переезжаешь в трейлер, ешь лапшу быстрого приготовления под голой лампочкой — и каким-то образом это искупает то, что ты бросаешь собственных маленьких детей?

Эти слова ударили Марка. Он готовился к мольбам. Но не к этому.

— Вот к этому великому стоическому мужскому поступку ты всё это время шёл? — продолжила Анна, и голос её теперь дрожал ещё сильнее. — Это достоинство? Это добродетель? Ты тайком подрабатываешь, прячешь деньги от жены, нанимаешь адвоката, устраиваешь себе тайную жизнь в тридцати пяти минутах отсюда, а потом после того, как дети легли спать, суёшь мне эти бумаги. Как последний гребаный трус?

Лицо Марка застыло. Анна увидела, что попала в цель.

— Ты не имеешь права, — сказала она. — Не имеешь права заворачивать всё это в философию и называть чистым поступком. Ты уходишь. Скажи это как нормальный человек. Ты уходишь из дома, где спят твои дети, потому что тебе больно.

Челюсть Марка напряглась.

— Мне больно.

— Да, тебе больно. Твоей гордости. Твоему достоинству. Твоей священной, раненой мужской сущности. Как ни назови это, лишь бы звучало не так эгоистично.

— Хватит.

— Нет. — Слово вырвалось из Анны. — Нет, я больше не буду стоять на коленях. Я больше не буду извиняться на языке, который тебе удобен. Я больше не буду стоять здесь и смотреть, как ты изображаешь это благородной жертвой только потому, что ты станешь бедным. Бедность — это не воспитание детей, Марк. Трейлер — не покаяние. Лапша быстрого приготовления — не отцовство.

Марк отвёл взгляд. Анна проследила за этим движением с жестоким удовлетворением и тут же почувствовала стыд.

— Им шесть и четыре, — сказала она. — Они не понимают, что такое бумаги о разводе. Они не понимают установленных законом сроков, условий опеки и твоих великодушных маленьких расчётов мученика. Они понимают тепло и безопасность твоих рук. Они понимают, что такое время отхода ко сну. Они понимают звук твоих шагов в коридоре. Они понимают, как ты несёшь их наверх, когда они делают вид, будто заснули в машине.

На слове «коридоре» голос у Анны сорвался, но гнев подхватил его и снова сделал твёрдым.

— А ты это у них отнимаешь.

— Я не отнимаю себя у них.

— Ты отнимаешь у них ту повседневную версию тебя. Обычного тебя. Отца, который просто рядом. Вот какого тебя они знают. Вот какой им нужен. Не того, кто приходит по расписанию. Не того, кто звонит по телефону. Не какого-нибудь маленького храброго папочку-разведёнку на ферме, который живёт вместе со своими гребаными принципами!

Тогда Марк вздрогнул. И это Анна тоже заметила.

— Ты думаешь, Эмме будет важно, что ты выплатил ипотеку? Думаешь, Ной поймёт, что папа живёт в другом месте, потому что мама его расстроила? Они проснутся, а тебя не будет. Вот и вся правда. Конечно, со временем они будут меня ненавидеть. Со временем они будут винить меня, но только после того, как уже вырастут с ощущением, что их бросил человек, который всегда был опорой в центре их мира.

Марк ничего не сказал. Это разозлило Анну сильнее, чем разозлил бы любой ответ.

— Скажи хоть что-нибудь. Ответь мне, ты, гребаный самодовольный ублюдок! Ответь!

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я хочу, чтобы ты хотя бы признал, что знаешь: это неправильно.

— Я знаю, что им будет больно.

— Этого недостаточно.

— Это всё, что у меня есть.

— Нет. Это всё, чем ты готов ограничиться.

Марк посмотрел на Анну, и на мгновение она увидела в нём не спокойствие, не презрение, а такое полное изнеможение, что ей стало страшно.

И всё же Анна не могла остановиться. Потому что если она остановится, Марк может уйти. Потому что если она остановится, бумаги всё равно останутся лежать здесь.

— Ты говоришь о том, что живёшь здесь как призрак, — сказала Анна. — Хорошо. Я тебя слышу. Но кем, по-твоему, ты станешь там? Отцом, который приходит по расписанию. Гостем в жизни собственных детей. Человеком, который учит их, что любовь уходит, когда боль становится унизительной.

Взгляд Марка стал острее.

— Я не этому их учу.

— Тогда чему ты их учишь?

— Что их отец может быть сломлен и всё равно отказаться от ненависти.

Анна коротко рассмеялась — жестоко и сквозь слёзы.

— Ты думаешь, уход — это отказ от ненависти?

— Да.

— Нет, Марк. Уход — это способ убедиться, что рядом с тобой не останется никого, кого ты мог бы возненавидеть.

Марк замолчал, и это молчание только сильнее напугало Анну. Она не ожидала, что её слова окажутся правдой. Или хотя бы настолько близки к правде.

Марк посмотрел на бумаги, и вдруг Анна поняла, что больше не пытается его убедить. Она пытается ранить его настолько сильно, чтобы он пошевелился.

Любое движение, если уж быть честной. К ней. В сторону гнева. Или хотя бы просто к жизни.

— Надеюсь, в этом трейлере будет леденящий холод, — сказала Анна.

И тут она услышала собственные слова. Детскость. Жестокость. Неприкрытое желание сделать его убежище невыносимым лишь потому, что оно существует без неё.

Губы Анны задрожали.

— Я не это имела в виду.

— Наверное, так и есть, — сказал Марк, не обидевшись на эту минуту жестокой, неприкрытой честности. — По крайней мере, отчасти.

Анна снова заплакала. Беспомощно, но всё ещё с яростью, которая сидела в ней, словно жар.

— На одно мгновение я действительно этого захотела.

— Я знаю.

— Перестань всё знать.

Анна снова опустилась на диван, словно именно гнев до сих пор удерживал её на ногах.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она.

Марк кивнул.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. — Анна посмотрела на него сквозь слёзы. — В этом и проблема. Я совсем тебя не ненавижу.

В комнате стало тихо. Наверху один из детей кашлянул во сне. Они оба посмотрели на потолок.

Вот оно. Маленькое тело в темноте. Настоящая жизнь над их ссорой. Анна прикрыла рот рукой, и тогда что-то в ней сломалось. Последняя подпорка в рушащемся доме.

— Я ошибалась, — сказала Анна.

Она посмотрела на бумаги, потом на Марка.

— Я ошибалась насчёт Мерсер.

Лицо Марка изменилось, но лишь слегка.

— Я ошиблась в том, что стала её слушать. Я ошиблась, позволив ей выставить всё это смелым. Или честным. Или современным. Или как там ещё мне было нужно это называть, чтобы я могла продолжать хотеть того, чего хотела, и при этом всё ещё называть себя твоей женой.

Голос Анны дрожал.

— Открытый брак был ошибкой. Я должна была признать это раньше. Прости меня.

Эти слова странно прозвучали в комнате. Слишком поздно, чтобы принести какую-то пользу. Слишком правдивы, чтобы их можно было отмахнуть.

— Я поняла это ещё до четвёртой пятницы, — сказала Анна. — Думаю, я поняла это в ту ночь, когда ты вернулся от Эллисон, а я сидела на полу. Тогда я поняла, что ревность — это яд. Именно это ты пытался мне сказать. Как будто кому-то вообще нужно объяснять то, что знают даже маленькие дети. Тогда я это поняла, но, если честно, я всегда это знала. А потом, когда я сама пошла куда-то, даже безобидный вариант чуть тебя не убил. Я и это увидела. Я всё увидела, Марк.

— Нет, я...

— Нет, дай мне договорить. — Анна вытерла лицо обеими руками. — Пожалуйста. Просто дай мне сказать то, что я должна была сказать до того, как уничтожила всё, что ещё оставалось.

Марк сидел совершенно неподвижно. Анна прижала одну руку к груди, словно пыталась удержать внутри что-то, что вот-вот вырвется наружу.

— Я больна.

Эта фраза, казалось, напугала её саму. На мгновение Анна выглядела почти оскорблённой собственными устами.

Потом она снова повторила: — Я больна.

Марк закрыл глаза.

— Я не говорю, что я не больна, а просто злая. Я не говорю, что болезнь — это оправдание. Я не говорю о какой-то трагической ране, которую все обязаны уважать. Я говорю, что во мне что-то не так. Что-то во мне берёт голод и называет его правдой. Что-то во мне берёт стыд и называет его угнетением. Что-то во мне слышит «нет» и начинает искать следующую дверь.

Голос Анны сорвался.

— А я позволила Мерсер назвать это свободой.

Марк открыл глаза. На одну глупую секунду в ней шевельнулось что-то похожее на надежду — стремительную и голодную. А потом его лицо снова стало непроницаемым.

— Я ошибалась, — сказала Анна. — Мерсер ошибалась. Клэр была права. Ты был прав. Открытый брак был ошибкой. Четвёртая пятница была ошибкой. Всё это было ошибкой.

Голос Анны дрожал.

— Но я не знаю, как всё исправить.

— Никак, — сказал Марк.

Ответ был настолько простым и прямым, что Анна не поняла его.

— Я серьёзно, — сказала она. — Я сейчас это говорю. Я ошибалась.

— Я знаю.

— Тогда почему...

— Потому что, если сказать правду уже после того, как всё разрушено, это не отменит разрушения.

В словах Марка не было гнева.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Анна.

— Тебе нужно обратиться за помощью.

— Я пытаюсь поговорить с тобой.

— Нет. Тебе нужна помощь. Настоящая помощь. Не Мерсер. Не очередной способ назвать своё желание чем-то другим. Не очередная теория, которая сделает твою рану интереснее. Тебе нужна помощь, потому что что-то держит тебя за горло, Анна.

Анна вздрогнула.

— И пока ты с этим не разберёшься, каждое данное тобой обещание — всего лишь очередная ловушка. Прости.

Анна посмотрела на Марка, и он уже видел, как это происходит. Вот он, поворот. Торг. То, как ужас внутри неё превращает даже правду в способ добиться своего.

— Если я это сделаю, — сказала Анна.

Лицо Марка изменилось.

— Если я обращусь за помощью. Если завтра кому-нибудь позвоню. Если пойду туда, куда скажет Клэр...

— Анна.

— Ты останешься?

Марк закрыл глаза. Этот вопрос, казалось, вымотал его сильнее, чем вся ярость.

— Пожалуйста, — сказала она. — Просто скажи мне, что какой-то путь есть.

Марк покачал головой.

— Нет. Прости. Это так не работает.

Анна всхлипнула.

— Нет. Я не останусь только потому, что ты пообещаешь обратиться за помощью.

Лицо Анны дрогнуло, открыто выдавая боль.

— Но ты только что сказал мне, что я должна это сделать.

— Да. Потому что тебе это необходимо. Не потому, что это даёт тебе право рассчитывать на меня.

Анна отшатнулась, словно Марк её ударил. Он немного себя за это возненавидел, но недостаточно, чтобы смягчить сказанное.

— Если ты обратишься за помощью, — сказал Марк, — может быть, когда-нибудь мы сможем хотя бы представить себе, что начинаем думать о восстановлении нашего брака.

Анна смотрела на него сквозь слёзы.

— Представить себе, что начинаем думать об этом.

— Это всё, что у меня есть.

— Это ничто. Это не тот отец, на которого дети могут рассчитывать, живущий с ними в одном доме.

— Это больше, чем у меня было, когда я спустился вниз.

В комнате стало тихо.

Анна посмотрела на бумаги. Потом на Марка. Потом на потолок, над которым, этажом выше, спали их дети, всё ещё не знавшие языка, которому вскоре предстояло поглотить их жизнь.

— Я больна, — снова прошептала Анна.

На этот раз это прозвучало уже не столько признанием, сколько дверью, в которую ей было страшно войти.

Марк кивнул.

— Тогда выздоравливай.

— Ради тебя?

Лицо Марка напряглось.

— Ради них, — сказал он.

Эта поправка попала точно в цель. Анна согнулась вперёд, упершись локтями в колени и закрыв лицо руками. Несколько мгновений она молчала, а потом тихо рассмеялась. Это был не смех от веселья, а скорее горькое узнавание.

— Даже сейчас, — сказала Анна.

Марк ждал. Анна подняла на него взгляд, полный слёз.

— Даже сейчас я пыталась превратить это в сделку.

Раздел 6. Что мы скажем детям?

Полчаса спустя они всё ещё сидели в гостиной. Слово «усталость» было слишком слабым, чтобы описать то, что они чувствовали.

После недолгого молчания Анна прошептала:

— Что мы им скажем, Марк? Я не могу.

— Правду, которую они смогут понять.

— Какую?

— Что у папы будет другое место. Что мы оба их любим. Что они будут проводить время с нами обоими. Что ни в чём из этого нет их вины.

“Эмма спросит, будет ли он по-прежнему жить здесь.

Ной спросит, будет ли мама тоже жить в том другом доме.

Эмма потом заплачет — скорее всего, не сразу. Ной может обрадоваться животным, а потом безутешно плакать, когда придёт время ложиться спать. Будущее будет приходить к ним по частям — слишком маленьким и слишком острым, чтобы их можно было удержать.”

Анна кивнула, но потом покачала головой.

— Я не смогу сделать это завтра. Марк, я не думаю, что когда-нибудь смогу.

— Придётся.

— Нет, я не могу. Клянусь, не могу. Я не могу сидеть рядом и помогать тебе говорить им, что ты уходишь.

Марк посмотрел на Анну, измученный до глубины души.

— Тогда я сам им скажу.

В глазах Анны вспыхнул гнев.

— Нет.

— Тогда помоги мне.

Анна смотрела на Марка, пойманная той же логикой, которую когда-то использовала против него. Затем она встала и пошла на кухню.

Марк услышал, как Анна открыла шкафчик, закрыла его, потом открыла другой. Потом она вернулась с пустыми руками.

— Я не знаю, что я вообще делала, — сказала Анна.

Марк чуть не улыбнулся. Почему-то этот момент очеловечил Анну сильнее, чем слёзы.

— Я так же иногда стою перед холодильником.

Анна посмотрела на Марка. На её лице на мгновение появилась крошечная, полная боли улыбка — и тут же исчезла.

— Вот ты снова, — прошептала Анна.

(Примечание переводчика: в оригинале – “There you are”, т.е. буквально “вот ты где”. Но это не буквальное “вот ты где” в смысле местоположения. Здесь Анна как будто говорит: “Вот он — прежний Марк. Вот тот человек, которого я знаю”. Он на секунду снова стал собой — пошутил, отреагировал по-человечески, не был только холодным и разрушенным человеком, который последние месяцы существует внутри конфликта.

В английском языке “There you are” очень естественно используется именно в таком значении: “Вот ты какой”, “Вот ты где”, “Вот ты снова”, “Вот он — ты настоящий”.)

Марк отвёл взгляд, но теперь Анна смотрела на него с невыносимой нежностью, и он чувствовал, как вокруг этого взгляда снова начинает собираться всё то, что когда-то было их домом.

Марк встал. — Я пойду спать.

Анна потрясённо посмотрела на него.

— В гостевую? Сегодня?

— Да.

— Это может быть твоя последняя ночь здесь.

Марк замер. — Да.

Глаза Анны снова наполнились слезами.

— Спи в нашей кровати.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

— Не как муж и жена. Просто... не проводи свою последнюю ночь в этом доме как гребаный гость.

— Я и есть гость.

— Это твой дом! Ты за него платишь! Ты его содержишь. Это твой дом!

— Я знаю.

— И?

— Ответ всё равно нет. Прости. Это было бы огромной ошибкой.

Марк немного себя за это ненавидел.

Потом Анна сказала:

— Наверное, и это я тоже заслужила. Я заслуживаю всего этого.

— Я не пытаюсь тебя наказать.

— Я знаю.

На этот раз, возможно, Анна действительно знала.

— Я пойду наверх, — сказала она.

— Хорошо.

Анна ждала. Марк тоже ждал. Была сотня возможных фраз для последней ночи.

Прости меня.

Я люблю тебя.

Пожалуйста, не надо.

Я буду скучать.

Спасибо за ипотеку.

Иди к чёрту.

Вернись.

Не заставляй меня говорить детям.

Анна не выбрала ни одной из них. Она пошла к лестнице. У подножия остановилась и обернулась.

— На ферме красиво?

Этот вопрос сломал Марка сильнее, чем любая мольба.

Он представил её: длинную гравийную дорогу, поля, темнеющие за трейлером, старый амбар, посеребрённый непогодой, альпак, смотревших на него с оскорблёнными аристократическими лицами, дальнюю кромку леса, где на закате солнце ложилось оранжевыми полосами.

— Трейлер — нет. А ферма — да. Красивая.

Лицо Анны изменилось от чего-то сложного — горя, зависти, материнского расчёта, а может быть, даже облегчения от того, что место, куда будут приезжать её дети, не было уродливым.

— Хорошо, — прошептала она. И пошла наверх.

Марк сидел в гостиной, пока не услышал, как закрылась дверь спальни, и тоже поднялся наверх, когда понял, что Анна легла спать.

Но сон не приходил. И неудивительно. Тело его было измучено до предела, который уже невозможно было выразить словами, а разум бодрствовал где-то на другом конце сто гектарной фермы, глядя отсюда назад, на этот дом, с расстояния, которое ему ещё только предстояло преодолеть.

Завтра он скажет детям. Завтра он погрузит вещи в машину.

Завтра он уедет от коридора, спальни, женщины наверху, прежней жизни — в узкую, дорогую, унизительную свободу, которую построил на наличных, откладываемых в банку.

У него было тысяча двести долларов в месяц, на которые он мог рассчитывать, бесплатный трейлер и вторая работа — кормить животных в темноте.

У него было двое детей, которые могли возненавидеть его за то, что он ушёл, прежде чем поймут, почему он должен был это сделать.

Жена, которая его любила и разрушила ту жизнь, в которой эта любовь когда-то имела смысл.

Недостаточно. Ничего из этого было недостаточно. Но достаточно, чтобы стоять.

Решил дать немного комментариев в LE под этой главой...

Аноним

История развивается неспешно, но мучительно — и это прекрасно. Думаю, мы уже достаточно хорошо знаем Анну: когда она говорит, что заболела, на самом деле она так не думает.

А если в конце Мерсер не сгорит дотла, я расстроюсь. Даже разозлюсь. Хотя, может, в этом и задумка?

Аноним

Анне нужен отец — не только для её детей, но и для неё самой. Отец не может отвергнуть больную дочь, как бы скверно она себя ни вела. Так что они оба по-своему правы: она не ставит других мужчин *выше* главного героя, а просто воспринимает их как партнеров для свиданий — там нет никакой динамики «родитель — ребенок». И это никогда не изменится: случайный секс и измены — лишь симптомы. Настоящая болезнь — это её неумение брать на себя ответственность за собственный выбор и поступки...

Спасибо, metro, отличная история. И спасибо, что не превратил Марка в опустившегося куколда — дай ему тоже глотнуть свежего воздуха :)

StevenJayFollow

Уровень повествования по-прежнему великолепен.

У Марка готов план отступления, а Анна наконец осознала (и признала), что ей нужно обратиться к настоящему специалисту, а не к этой идиотке Мерсер; впрочем, представить себе по-настоящему счастливый финал всё равно трудно.

FlamethrowFollow

Значительный прогресс на пути к реальному разрешению ситуации. Как ни странно, мне кажется, что Анна была искренна в своем признании, но Марк был прав, сказав, что в данный момент это не имеет значения — хотя впоследствии это вполне может сыграть свою роль.

Очевидно, именно осознание того, что решение Марка реально и окончательно, помогло сломить ее упорный отказ признать, что она поступала неправильно.

Turning502019Follow

Станет ли понятнее, действительно ли она продолжает изменять? Он упоминал сообщения, приходившие после встреч, и смену кода доступа в раздевалках после конференций — интересно, уделят ли этому внимание и чем всё это обернется. Хорошая история, спасибо.

nonethewiser

Автор сразу предупредил, что эта история из 15 частей «затрагивает темы брака, предательства, самопожертвования, отцовства, семьи, унижения, развода, искушения, исцеления и искупления». Сейчас мы находимся где-то между унижением и разводом. Впереди — завершение истории с разводом, а затем искушение, исцеление и искупление. Надеюсь, искупление для Марка не обернется примирением с Анной, но посмотрим.

hushjfFollow

Она снова просит о помощи. Ей не нужны Мерсер и вся эта чушь, связанная с ней. Она говорит об этом (непонятно как именно) в каждой главе, но её никто не слышит. Это не отменяет того, что она натворила, но никто не хочет ей помочь, сколько бы раз она ни поднимала эту тему. Он всё ещё может уйти, может развестись, но, не прислушиваясь к её словам, он оставляет детей в ситуации, которая была бы для них лучше — даже если не для неё самой. Честно говоря, он уже начинает утомлять.

gatorhermit

Сильная глава.

Рад, что главный герой придумал план побега. Думаю, детям понравится на ферме. Мне очень понравились его слова о том, что разговоры не могут заменить реальность. Как я уже отмечал в комментариях к предыдущей главе, в психологии не существует лекарства от нарциссизма. Лично я борюсь со своими собственными нарциссическими наклонностями с помощью чувства благодарности. Впрочем, я вижу и путь к исправлению ситуации: если Анна осознает всё происходящее и пересмотрит свои взгляды, столкнувшись с тяжелой реальностью жизни матери-одиночки. Если бы она смогла избавиться от своего недуга, они могли бы продать дом и переехать на ферму.

H_JekyllFollow

Другие комментаторы уже охватили все аспекты темы. Пожалуй, я в основном согласен с Vazkor13. Да, у Анны зависимость. Она зависима от тел мужчин, помимо своего мужа, и от того наслаждения, которое они ей дарят. Но сексуальная зависимость не похожа ни на какую другую. Она «больна», как в итоге сама признает (хотя, конечно, это часть ее попытки договориться с собой). Но лекарства от этого нет. Возьмем другую сексуальную зависимость — педофилию. Не ту «педофилию», при которой мужчин влечет к взрослеющим девочкам-подросткам (оказывается, перенаправить их интерес на молодых женщин не так уж сложно). А как быть с теми, кто испытывает влечение к детям, не достигшим половой зрелости? Существует лишь два эффективных «лекарства». Первое — заставить их подавлять, подавлять и еще раз подавлять свои желания, так и не обретя удовлетворения. Второе — полностью устранить сексуальное влечение (химическая кастрация). Попытки перенаправить их влечение на взрослых женщин не работают; они неизменно терпят крах. Это в точности как попытки «исправить» геев: они могут прожить всю жизнь в любящем моногамном браке, но оставаться глубоко несчастными в сексуальном плане. Зачастую они ищут удовлетворения на стороне, втайне от всех — именно так по большей части и поступала Анна. Она могла бы научиться подавлять или контролировать влечение к другим мужчинам, но она никогда не сможет *избавиться* от самого желания. И для нее, похоже, есть лишь несколько вариантов: (1) быть свободной и спать с кем угодно, но без мужа; (2) иметь мужа, но вечно страдать от неудовлетворенности; или (3) если очень повезет, вступить в настоящий открытый брак — хотя статистика показывает, что такие союзы крайне редко бывают успешными, и это все равно возвращает нас к варианту №1. Лично я (на данный момент) считаю, что Анна не может получить то, чего по-настоящему хочет: нормального мужа *и* мужчин на стороне. Я вижу в ней не «злодейку», а скорее трагическую фигуру — гораздо более трагическую, чем Марк, который в конечном счете может найти себе, скажем так, «обычную» женщину. Впрочем, вы и раньше меня удивляли.

В этом явлении всё странно (и это не игра слов). В случае с алкоголем, кокаином или опиатами можно просто навсегда отказаться от предмета зависимости. Миллионы людей так и делают и «выздоравливают». Но секс? Это заложено в самой нашей природе. Люди одержимы этим, жаждут этого, стремятся к этому и ищут этого — даже те, кто уже не в состоянии испытать это в полной мере. Фраза «это всего лишь секс» звучит как странное оправдание, ведь секс сводит людей с ума: он толкает их на браки и разводы, на посягательства на чужие тела и даже на убийства. Многих он обрекает на несчастную жизнь, поскольку они не могут получить желаемого сексуального опыта.

BrentJWFollow

Не могу решить: то ли у Анны действительно есть какие-то патологические отклонения, то ли она просто незрелая личность. Похоже, благодаря красоте и уму ей всегда удавалось получать желаемое, и никто не объяснил ей, что у дурного поведения бывают последствия. Теперь же, когда у Марка хватило духу уйти, она признает, что открытый брак — это ошибка, что Мерсер был неправ, а Клэр — права, что она сама больна и страдает от собственного поведения, — и буквально умоляет дать ей еще один шанс.

Спасибо изданию Metro за эту историю и за график публикации новых глав: это один из немногих литературных сериалов, где читать комментарии не менее интересно, чем саму историю.

BuzzCzar

У Анны нет никаких моральных границ. Она готова на всё ради достижения своих целей. Она — само воплощение зла. Конечно, по-настоящему злые люди не считают себя таковыми, верно? Это весь остальной мир их не понимает. Тот факт, что в глубине души он — человек исключительно слабохарактерный, лишь подпитывает её. Мне нравится эта история, но я искренне ненавижу персонажей. И это комплимент вам, автор — пожалуй, самый высокий из возможных. Вы заставили меня неравнодушно отнестись к происходящему.

ZBSKRNFollow

Меня, как и gutsandglory, тоже интересует этот момент: никак не могу понять, продолжались ли эти «свидания» после четвёртой пятницы.

@Metropolinational Ещё раз спасибо, что поделились этой захватывающей, пусть и печальной историей. Диалоги настолько точны, что кажется, будто сидишь в одной комнате с героями и слушаешь их разговор.

GutsandgloryFollow

Не уверен, правильно ли я понял, но в какой-то момент этой главы показалось, что она не прекратила свои тайные встречи, а просто стала тщательнее скрывать их последствия. Надо будет перечитать, но если я всё верно истолковал, то её заявления о болезни — это просто манипуляция.

vazkor13

Признаюсь: я не знаю, ненавижу ли я Анну, жалею ли её или даже люблю.

Проблема в том, что она зависима — она больна. Клэр говорила ей об этом, да и читатель, знающий мысли Анны, тоже это понимает.

Легко ненавидеть кого-то вроде Линды (из «February Suck») и прощать её (или нет), но с такой зависимой, как Анна, всё гораздо сложнее. В каком-то смысле она сама стала жертвой своих поступков — поступков, которые на самом деле не может контролировать.

Она испытывает угрызения совести; она сожалеет о последствиях своих действий и о том вреде, который причинит.

Мало кто из тех, кто о ней пишет, видит её именно так; полагаю, я — исключение.

Конечно, она лгала, обманывала и манипулировала — любой, кто сталкивался с зависимыми людьми, знает, что это для них типичное поведение.

Да, это делает её ужасным человеком, но для меня в этом и заключается трагедия зависимых: они одновременно и жертвы, и виновники.

И для меня вопрос стоит так: смогу ли я как христианин простить его — когда он исцелится? Я знаю, что должен простить, но не уверен, что смогу...

jasonnhFollow

Даже сейчас, заявляя о своей болезни, она пытается манипулировать им, совершенно не осознавая и не заботясь о том, какой вред она наносит ему и их семье.

Он видит её насквозь, но всё равно поддается на её манипуляции. Он снова переспал с ней. В этом и заключается его «болезнь», его слабость: он зависим от неё, словно от наркотика, который его убивает. Причём она — не пассивный наркотик, который нужно искать, доставать и принимать. Она активно навязывает себя ему, ЗНАЯ, что вызывает зависимость, и наслаждаясь этим фактом; ей безразлично его разрушение, ведь она верит, что он может быть счастлив, живя жизнью наркомана. Она — одновременно и дилер, и сам наркотик; мощное и смертоносное сочетание.

Более того, она без колебаний перекладывает на него всю ответственность за своё поведение и его последствия. Это ОН разрушает их брак. Это ОН рушит семью. Это ОН причинит боль детям. ОНА — женщина, уверенная в своих правах и вседозволенности; она делает что хочет, не заботясь о неизбежных и неотвратимых последствиях.

Женщины НЕНАВИДЯТ, когда мужчины действуют, не задумываясь о последствиях своих поступков. Многие мужчины сегодня понимают, что у действий есть последствия, и изменили своё поведение. Многие женщины же, вместо того чтобы ценить новое уважение, которое они заслужили, решили, что теперь вольны перенять то самое токсичное поведение, от которого мужчины — под давлением тех же женщин — отказались.

Она пожинает плоды, которые давно заслужила. И это отлично. Но мне как читателю становится всё труднее мириться с её продолжающимся токсичным поведением и, особенно, с его ЖАЛКОЙ слабостью. Ему всё ещё «наставляют рога», а он всё ещё ведётся на это. Противно.

YouamiFollow

Как я и предсказывал после прочтения 8-й главы, Марк нашел в себе смелость поступить обдуманно, а не со зла. Анна же остается такой же самовлюбленной особой, какой мы видели ее в предыдущих главах. Ее заявления в духе «мне плохо» звучат совершенно фальшиво — особенно после того, что она сказала Клэр в 8-й главе. Пожалуй, это один из самых отталкивающих по своей внутренней сути персонажей, с которыми мне доводилось сталкиваться в историях на LW. И это ни в коем случае не упрек в адрес вашего писательского мастерства... напротив, вы сумели блестяще прописать все изъяны ее характера. Сколько еще глав потребуется, чтобы завершить эту сагу о страданиях?

Свое мнение об этой главе я выскажу чуть позже...

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))