The Dignity of Slaves Ch. 08./ Достоинство рабов. Глава 8.

Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 16.09.2026, рейтинг 4, 31.

От переводчика, т.е. от меня.

Очень спешил перевести эту главу. Всех зацепила эта история и всем хочется побыстрее узнать, что же произошло дальше. По этому если увидите в тексте какие-то ляпы, не стесняйтесь, пишите. Оперативно исправлю.

Постарался адаптировать текст перевода под русскоязычного читателя, по этому он получился более литературным. По просьбе одного из читателей (Airamigo@mail.ru) добавил в каждый раздел по иллюстрации. Мне не трудно их сгенерировать, а вам будет интереснее читать.

Как уже писал ранее, если кто-то посчитает, что что-то я перевел не совсем корректно - пишите. Разберемся. И если я окажусь не прав - сразу отредактирую текст.

Приятного чтения.

Глава 8. Что он ещё мог отдать

«Что же нам тогда остаётся... кроме как различать то, что принадлежит нам, и то, что нам не принадлежит?» — Эпиктет, «Беседы», I.1.

Раздел 1. Сегодня ночью было хуже всего.

Душ перестал шуметь. Через несколько минут Анна спустилась вниз в халате.

Теперь лицо у неё было чистым, волосы ещё влажными и лежали на плечах. Без макияжа она казалась мягче, почти стёртой. Сияния на поверхности уже не было, но в его памяти оно осталось. Марк уже никогда не сможет его не видеть.

Анна остановилась у подножия лестницы.

— Я видела, что ты перенёс свои вещи обратно в гостевую. Пожалуйста, Марк, я не хочу, чтобы ты снова спал в гостевой, — сказала она. — Я вернулась домой. Да, я опоздала, но я вернулась домой, готовая начать для нас новую главу. Может быть, ты хотя бы мог лечь рядом со мной?

Марк посмотрел на неё.

Не требование. Пока ещё нет. Просьба, но с оттенком супружеского ожидания. Их кровать всё ещё была их кроватью. Прежняя система всё ещё пыталась восстановить свои позиции.

Анна вернулась домой. Она хотела, чтобы её за это вознаградили.

— Я буду спать в гостевой, Анна. Так или иначе, этой ночью всё должно было закончиться именно так. Думаю, ты это знала.

Её глаза наполнились слезами. — Пожалуйста, не надо.

Марк ничего не ответил. Анна медленно вошла в гостиную.

— Я знаю, что ты в ярости.

— Нет.

Анна остановилась.

— Нет?

— Я не в ярости.

— А должен быть.

— Наверное.

Анна пристально посмотрела на Марка. Теперь он видел, как в ней по-настоящему начинает зарождаться страх.

— Тогда что ты чувствуешь?

Марк обдумал этот вопрос.

Усталость. Разбитость. Унижение. Нищету. Загнанность. Ясность. Трезвость — во всех самых худших её проявлениях. И всё ещё любовь к ней — как же это раздражало. Всё ещё отец её детей. Всё ещё мужчина, который знает пароль от приложения детского сада и тот самый звук, который издаёт Ной перед тем, как его вырвет.

— Всё кончено, — сказал он.

Никакой вспышки, никакой драмы. Эти слова просто вошли в комнату — и словно вытеснили из неё весь воздух.

— Нет, — сразу сказала Анна.

Марк почти восхитился скоростью, с которой она это отвергла.

— Нет? — переспросил он.

— Нет. — Анна покачала головой. — Нет, ты не это имеешь в виду.

— Имею. Прости.

— Ты устал. Тебе больно. Сейчас глубокая ночь.

— Вообще-то уже утро, но всё остальное верно.

Анна не позволила своему смущению отвлечь её.

— Ты не можешь прямо сейчас решить, что с тебя хватит.

— Я не сейчас это решил.

Лицо Анны исказилось.

— Да, сейчас. Ты просто реагируешь на всё это.

Марк спокойно посмотрел на неё. Кажется, это напугало Анну сильнее, чем его могла бы напугать ярость.

— Я решил это, когда ты вошла.

Анна крепче запахнула халат, вдруг осознав, насколько обнажённой была под тонкой влажной тканью.

— Я вернулась домой, — настаивала она.

— Да.

— Я вернулась домой к тебе.

— Нет, — сказал Марк.

Анна моргнула.

— Ты вернулась в дом. Но я больше не могу быть твоим домом, как и ты больше не можешь быть моим. Мне правда жаль.

Анна хотела что-то сказать, но не смогла. Марк видел, как до неё наконец дошла разница.

— Марк, — прошептала Анна, и теперь слёз стало ещё больше.

Марк встал. Не демонстративно. Он просто устал смотреть на Анну снизу вверх, сидя в кресле, но она отступила, словно он повысил голос.

— Всё кончено, — сказал Марк.

Анна снова покачала головой. Слёзы хлынули — горячие, испуганные.

— Нет.

— Я снова прошу прощения. Я тебе верю. Я верю твоим слезам. Я верю, что тебе тоже будет больно. Конечно, страдать буду не только я. Но да, всё кончено.

— Нет. Марк, послушай меня. Сегодня ночью было хуже всего. Так и должно было быть. Всегда было понятно, что хуже всего будет именно сегодня.

Марк едва не улыбнулся. Сценарий.

— Ты в шоке, — сказала Анна. — Конечно, ты в шоке. Я бы тоже была. Но завтра всё будет иначе. Не хорошо, я знаю, но иначе. Ты увидишь, что я здесь. Ты увидишь, что я тебя не бросила. Ты увидишь, что мы пережили то, чего оба так боялись.

Марк слушал, как она доказывала свою правоту. Анна верила в это настолько сильно. И это было самым печальным.

Сейчас Анна не лгала. По крайней мере, сознательно. Она действительно считала, что худшее уже позади, потому что для неё, возможно, так и было. Первый шаг за эту границу всегда даётся тяжелее всего тому, кто её переступает. Во второй раз уже не нужно столько мифологии.

Но для него худшее не осталось позади. Худшее стало яснее.

— Мы не пережили это, — печально сказал Марк.

— Пережили. — Анна подошла ближе, и в её голосе появилась настойчивость. — Мы здесь. Мы разговариваем. Дети спят. Ничего не разрушилось.

Марк посмотрел на неё.

— Ничего из того, что ты могла бы увидеть.

Марк вздрогнул.

— Марк, пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь меня наказать.

Он покачал головой. — Это не наказание.

— Тогда что это?

— Признание.

Анна посмотрела на него, не понимая. Марку почти стало её жаль.

— Теперь я понимаю, что это за брак, — сказал он.

Анна побледнела.

— Я понимаю, каким он будет.

— Нет, не понимаешь. Ты представляешь себе худший вариант, потому что тебе сейчас больно.

— Я увидел, какой ты вернулась. Этого было достаточно, чтобы всё понять. Хотя до этого я уже должен был знать, к чему всё идёт. В конечном счёте всё равно получилось бы то же самое. Но твой эксперимент сработал. Я кое-что понял. Теперь я полностью понимаю, какой брак, по твоим словам, тебе нужен.

Губы Анны приоткрылись. Марк продолжил:

— Ты думаешь, что это была ужасная, но необходимая вещь. Думаешь, теперь, когда это произошло, мы можем начать исцеляться. Думаешь, завтра мне станет немного легче, а в воскресенье — ещё немного. Думаешь, если в эти выходные ты будешь любить меня достаточно сильно, если будешь достаточно нежной, если приготовишь детям завтрак, прикоснёшься к моей руке и будешь плакать в нужные моменты, я постепенно стану таким мужем, который сможет это пережить.

Анна посмотрела на него с отчаянием.

— Я не думаю, что ты просто возьмёшь и придёшь в норму.

— Нет, думаешь. Не сразу. Но в конце концов. Ты думаешь, что повторение постепенно сломает моё сопротивление.

— Нет.

— Ты думаешь, это экспозиционная терапия.

(Примечание переводчика: Экспозиционная терапия — это психотерапевтический метод, при котором человека постепенно и контролируемо сталкивают с тем, чего он боится или избегает, чтобы тревога со временем уменьшалась и мозг перестал воспринимать это как нечто невыносимое или опасное. Марк использует эту метафору против логики Мерсер и Анны. Их схема фактически выглядит для него так: “Ты боишься, что жена будет заниматься сексом с другими мужчинами попробуй один раз ты не умер значит, со временем привыкнешь”.)

В глазах Анны мелькнуло узнавание, смешанное со стыдом. Снова слова доктора Мерсер. Марк кивнул.

— Ты думаешь, если паук меня не убьёт, я научусь держать его в руках.

Анна всхлипнула.

— Перестань.

— Я больше не буду останавливаться, когда мы доходим до самого болезненного.

Анна прикрыла рот рукой. Несколько секунд единственными звуками были её плач и далёкое гудение холодильника. Потом она сказала:

— Я могу остановиться.

Слова вырвались слишком быстро. Наверное, слишком быстро. Марк посмотрел на неё. Анна шагнула к нему.

— Могу. Могу остановиться. Если это действительно... если ты правда имеешь в виду, что это станет концом. Марк, мы не можем этого допустить. Я как-нибудь справлюсь. Я могу остановиться. Я придумаю, как.

Марк внимательно посмотрел на неё. Когда-то подобное заявление могло бы от надежды перевернуть весь его мир. Теперь оно пришло слишком поздно и оказалось слишком слабым.

— Я не могу тебе доверять, — сказал он. — Вся твоя логика насчёт того, чтобы наставлять мне рога, строилась именно на том, что ты не можешь остановиться. Что ты будешь лгать, чтобы получить то, что, как ты считаешь, тебе необходимо.

— Это несправедливо. Ты используешь против меня то, что я говорила на терапии.

— Не против тебя. Это твои собственные слова. Ты сама говорила, что вся идея открытого брака нужна была только для того, чтобы не изменять.

— И всё же ты считаешь, что я тебе изменила.

— Ты мне изменила. Я никогда на это не соглашался. Ты застала меня врасплох и использовала детей, чтобы загнать меня в эту ночь в ад. Но это не главное. Главная проблема в том, что я месяцами умолял тебя выбрать наш брак, а не свои желания, и ты ясно дала понять, что для тебя такой выбор просто невозможен. Ты сама дала мне понять, что это твое желание — центральная часть того, кто ты есть.

— Я говорю тебе, что выберу тебя.

— Слишком поздно. Ты много раз мне изменяла — если честно, одному Богу известно, сколько именно. Ты лгала. Ты застала меня врасплох. Ты сделала меня рогоносцем. Возможно, я смогу простить, но забыть не смогу. И снова прости меня, Анна.

Анна вытерла лицо. — Сегодня ночью я совершила ошибку.

Марк тихо рассмеялся. Она подняла на него глаза.

— Ошибку?

— Ужасный выбор. Хорошо. Ужасный выбор. Я пытаюсь правильно это сказать.

Анна всё ещё находилась внутри языка восстановления. Извинения. Более точные формулировки. Правильные определения. Она всё ещё считала, что проблема отчасти в общении, что, если ей удастся подобрать самые точные слова, Марк сможет встретить её в этом пространстве.

Но уже не осталось слов, которые могли бы стереть то, что Марк увидел: как она вошла в дверь, и на её лице всё ещё сохранялась тёплая радость.

— Не разрушай нашу семью в четыре утра, — наконец сказала Анна, немного запинаясь. Пожалуй, это был её самый весомый аргумент на данный момент.

Что-то внутри Марка сжалось. Он знал, что рано или поздно она заговорит о них. Не цинично. Хуже. Инстинктивно. Потому что дети были самой веской причиной не сжигать дом, а самые веские причины всегда лежали ближе всего.

Марк посмотрел в сторону лестницы.

— Сегодня ночью наша семья изменилась, — сказал он.

— Не обязательно.

— Изменилась.

— Нет. Нет, Марк. Послушай меня. Эмма и Ной наверху. Они в безопасности. Они любимы. Мы можем сохранить стабильность их жизни. Мы можем через это пройти, если мы всё ещё любим друг друга.

Марк снова посмотрел на Анну.

— Нельзя полностью унизить мужчину, а потом, когда всё закончится, надеяться, что у вас всё ещё будет брак.

Эта фраза, казалось, пробилась сквозь её панику и достигла чего-то внутри неё, что та уже не могла защитить.

— Я не хотела тебя унизить, — прошептала Анна.

— Я знаю.

— Я никогда этого не хотела.

— Я знаю.

— Я тебя люблю.

— Я знаю.

Эта повторяющаяся фраза сломила Анну. Она шагнула вперёд и обеими руками схватила Марка за руку.

— Тогда почему ты говоришь так, будто любовь ничего не значит?

У Марка сжалось горло. Наконец он почувствовал, как страдание с силой бьётся в дверь. Потому что любовь имела значение.

Боже, помоги ему, ещё какое значение. Любовь имела значение ровно в той мере, в какой велик был причинённый ущерб.

Если бы Марк не любил Анну, это была бы просто практическая проблема. Таблица развода. Опека, алименты, раздел долгов, стоимость дома, слишком маленькие пенсионные счета, чтобы имело смысл их делить, но достаточно большие, чтобы из-за них спорить.

Любовь делала всё это чудовищным. Он высвободил руку.

— Любовь имеет значение, — сказал Марк.

Анна посмотрела на него с отчаянной надеждой. Он убил эту надежду, потому что милосердие было бы хуже.

— Просто она не решает всего. Она не важнее достоинства... или, если уж говорить прямо, здравого рассудка.

Анна заплакала ещё сильнее, теперь уже дрожа.

— Ты не это имеешь в виду.

— Имею.

— Ты сейчас не можешь ясно мыслить.

— Впервые за несколько недель, думаю, могу.

Анна слегка сжалась, обхватив руками живот. Марк смотрел, как до неё доходит: за его словами не стояло никакого спора. Никакого требования. Никакого предложения. Никакого встречного условия. Только отказ.

— Я не могу тебя потерять, — сказала Анна.

Марк ничего не ответил.

— Не могу, — повторила Анна.

— Тебе стоило подумать об этом до того, как ты вот так наставила мне рога. После такого уже ничего нельзя вернуть назад. Я сто раз говорил тебе, что мы этого не переживём.

Анна побледнела и прикрыла рот одной рукой.

— Прости, — прошептала она.

И этому Марк тоже поверил. Но он устал верить в правду, которая ничего не меняла.

Страдание снова рванулось наружу — на этот раз ещё сильнее. Марк едва не согнулся под его напором.

Перед глазами вспыхнули образы — не откровенные, хуже. Интимные. Она тихо смеётся в темноте машины. Её рука лежит на его рукаве. Она не хочет уходить. Прощание всё длится и длится, потому что желание стало чем-то драгоценным.

Марк проглотил это. Не здесь. Не сейчас.

Если понадобится, его вырвет потом. Потом он будет плакать. Потом сломается. Потом сможет сидеть в машине на парковке и дрожать до рассвета. Но не сейчас. Не перед ней.

Анна подняла глаза и увидела, как что-то изменилось в его лице. Теперь она испугалась уже по-настоящему.

— Ты сейчас где? — прошептала она.

Марк нахмурился. — Что?

— Ты просто... — Анна всмотрелась в его лицо. — Ты как будто исчез.

Марк ничего не ответил.

Анна всегда была наблюдательной. В этом тоже заключалась часть её опасности. Она могла почувствовать, что он отдаляется, ещё до того, как он сам находил слова для обозначения этой дистанции.

Анна снова протянула к нему руку, но остановилась, не коснувшись его.

— Пожалуйста, пойдём в постель, — сказала она.

— Нет.

— Просто поспим. Нам не обязательно разговаривать. Просто не спи один, когда мы вот так.

— Я не буду ложиться с тобой в постель, Анна. Наверное, никогда больше не лягу. Прости.

Эта фраза, похоже, снова разозлила Анну.

— Марк, просто... прекрати. Прекрати так себя вести.

— Кк?

— Будто я тебе чужая. Будто любовь ничего не значит. Будто нашу жизнь теперь можно просто выбросить из-за того, что я всё испортила. Я знаю, я всё испортила, но ты ведёшь себя так, будто я дерьмо на подошве твоего ботинка.

Марк долго смотрел на неё.

— Ты не чужая мне. И не дерьмо на подошве. Но теперь я знаю тебя лучше.

И тут Анна сломалась. Это был уже не тот плач, что раньше. Не слёзы вины и мольбы. Это был тихий внутренний крах. Она опустилась на диван, словно ноги перестали её держать, наклонилась вперёд и зарыдала, закрыв лицо руками.

Марк смотрел на неё. Прежний порыв вернулся — на этот раз слабее. Анна какое-то время плакала, а он просто позволил ей плакать.

Это не было жестокостью. По крайней мере, не совсем. А может, и было. Марк больше не доверял себе настолько, чтобы давать этому название. Он знал только одно: если он снова потянется к ней, машина запустится заново. Её боль станет центром всего. Его рука на её спине станет надеждой. Надежда станет рычагом. Рычаг превратится ещё в одну неделю, ещё в одну систему договорённостей, ещё в одно тщательно запланированное нарушение.

Поэтому он просто стоял неподвижно. Наконец Анна подняла лицо.

— Ты правда собираешься уйти от меня?

— Я пока не знаю, как именно, но да.

Похоже, эта честность ранила её сильнее, чем ранила бы определённость.

— Я не знаю когда, — сказал Марк. — Не знаю, как это будет выглядеть. Не знаю, как мы вообще сможем справиться с деньгами. Не знаю, как переживу раздел опеки и то, что буду пропускать значительную часть их короткого, драгоценного детства. Сегодня ночью я не знаю ничего, кроме одного: всё кончено.

Анна прошептала: — Нет.

Марк позволил ей оставить за собой это слово. Это было всё, что у неё осталось, и этот отказ принадлежал ей одной. Ему не нужно было с ним бороться.

— Нет, — повторила Анна, теперь уже твёрже. — Нет. Я отказываюсь в это верить.

Марк почти восхитился и этим. Чистейшая королевская нелепость. Будто сама вера давала ей право решать.

— Можешь отказываться.

— Это наш брак.

— Был.

— ЕСТЬ! — закричала Анна.

Марк посмотрел на неё. Анна стояла, дрожа.

— Он есть. Ты тоже не можешь единолично это решить.

Что-то холодное и почти насмешливое шевельнулось в Марке.

— Тоже? Ты можешь единолично решать, на каких условиях мы будем состоять в браке, а я не могу решить, хочу ли я в этом участвовать?

Лицо Анны изменилось.

— Ты мой муж.

— Я твой муж, Анна. Но, к сожалению, ненадолго. Прости.

Анна тихо всхлипнула. Марк пожалел об этих словах, но недостаточно, чтобы взять их обратно.

Анна посмотрела в сторону лестницы, потом снова на него.

— Мы не можем так поступить с детьми.

Марк закрыл глаза. Вот оно. Снова. Священный шантаж. Его никто не придумывал и никто не мог быть в нём виноват. Жизнь предоставляла его бесплатно.

Когда он открыл глаза, Анна смотрела на него с отчаянной надеждой, потому что знала: это всё ещё может до него достучаться.

Марк сказал очень тихо: — Я знаю, чего это будет стоить.

Губы Анны задрожали. — Не думаю, что знаешь.

— Нет, — сказал Марк. — Думаю, ты как раз и рассчитывала на то, что я знаю.

Анна снова села на диван.

Снаружи ночь уже начинала редеть. Где-то далеко по главной дороге проехал грузовик. Дом словно ждал вместе с ними — старый, уставший, полный спящих детей.

Анна вытерла лицо.

— Что мне им сказать?

Вопрос прозвучал тихо. Деловито. Почти покорно. Это причинило Марку ещё больше боли, чем её слёзы.

— Пока ничего.

Анна подняла глаза.

— Я не стану разрушать им утро, — сказал Марк. — Мне некуда идти. Я не собираюсь ничего им говорить, пока не пойму, как действительно разъехаться с тобой.

На её лице одновременно отразились облегчение и горе.

Наконец Анна снова встала.

— Я пойду спать.

Марк кивнул. Анна задержалась.

— Можно мне... — Она замолчала.

Марк ждал.

— Можно тебя обнять?

— Нет.

Это слово прозвучало не жестоко. От этого было только хуже. Анна восприняла эти слова так, словно получила удар.

— Хорошо, — прошептала она.

Анна повернулась и пошла к лестнице. Поднявшись примерно до середины, она остановилась.

— Я тебя люблю.

Марк ничего не ответил.

Анна кивнула, потом несколько секунд смотрела на Марка, словно стараясь запомнить его таким. Затем поднялась наверх.

Марк остался один в гостиной.

Он подошёл к журнальному столику и взял бутылку бурбона. На мгновение он подумал о том, чтобы вылить остаток в раковину. Ещё один символический поступок. Ещё одно маленькое доказательство контроля. Нет.

Марк решил, что достаточно просто не пить его. Всё остальное было бы театром.

Вместо этого он взял записку Анны. Прочитал первую строку: “Мне так жаль, что я поступила именно так”.

Марк аккуратно сложил её и положил в ящик приставного столика. Не в мусор. Пока нет. Доказательству полагалось лежать где-то, даже если в этом обществе доказательства больше ничего не значили.

Марк поднялся наверх и лёг в гостевой комнате.

Некоторое время он смотрел на тёмный силуэт вентилятора под потолком. Он не спал.

Страдание пришло — как и было обещано. Не всё. Достаточно.

Оно проходило сквозь него тяжёлыми волнами, сдавливало грудь, перехватывало горло, наполняло голову таким давлением, что мысль становилась чем-то физическим. Он уткнулся лицом в подушку и не издал ни звука. Ни рыданий. Ни речей. Ни отчаянных молитв Богу, к которому он был слишком зол, чтобы толком обратиться.

Только дыхание. Вдох. Выдох. Пережить эту минуту. Потом следующую. И следующую.

В какой-то момент окна начали светлеть. Снаружи какая-то птица принялась издавать глупый, исполненный оптимизма звук.

Марк открыл глаза. Утро пришло с чудовищной уверенностью, будто ничего не произошло. Марк не спал. День начинался.

Марк медленно сел. Всё тело болело, словно его избили. Во рту стоял вкус бурбона и горя. Глаза саднило так, будто их наждаком натёрли.

На одну короткую, безумную секунду он представил, как снова ложится и позволяет утру пройти без него.

Потом встал. Потому что Ною нужен будет завтрак. Потому что Эмма спросит, принесла ли мама печенье с рабочего ужина. Потому что самый долгий день в его жизни решил начаться сразу после худшей ночи в его жизни.

Внизу он налил себе стакан воды и выпил его, стоя у раковины.

Снаружи небо над крышами становилось серо-голубым.

Марк посмотрел на своё отражение в тёмном окне.

Выглядел он по-прежнему обычно. Уставшим. Опустошённым. Постаревшим. Но обычным. И пусть внешность врёт. Внутри что-то изменилось — и никаких переговоров с этим уже не было.

Наверху Ной позвал: — Папочка?

Марк закрыл глаза. Потом открыл их.

— Иду, малыш, — крикнул он.

Раздел 2. Утро субботы.

К тому времени, когда утром Анна присоединилась к Марку и детям на кухне, она уже каким-то образом убедила себя, что Марк смягчится.

Не простит. Пока нет. Анна была не настолько глупа, чтобы на это рассчитывать. Но смягчится.

Так уж Марк был устроен. Когда ему было больно, он замыкался. Отдалялся. Плохо спал. На какое-то время становился осторожным, отстранённым и подчеркнуто официальным, словно эмоции были опасным химическим веществом, которое нужно хранить в подписанной этикеткой ёмкости.

Но в конце концов он возвращался. Он всегда возвращался.

Марк даже начал понемногу возвращаться после того, как этот придурок Кайл одним самоуверенным, детским поступком разрушил всю её жизнь. Поступком, который не принёс ему ничего, кроме визита полиции, но стоил Анне всего, что в её жизни имело значение.

Не полностью, конечно. И уж точно не в сексуальном плане, хотя она прекрасно видела, что временами Марк очень этого хотел — особенно если ей удавалось найти железобетонный предлог покрасоваться перед ним своим телом.

Теперь Марк снова спал в этой чёртовой гостевой комнате, которую она каждый день проклинала за то, что вообще когда-то допустила её появление в их доме. Ведь на рынке был дом подешевле, всего в нескольких домах отсюда, всего с тремя спальнями — им его вполне хватило бы. Но она уговорила его купить четырёхкомнатный, потому что их родители жили далеко, а здесь они могли бы останавливаться с комфортом.

Никогда в жизни Анна не могла бы представить, что эта комната станет для Марка убежищем.

Но однажды он уже вернулся — пусть хотя бы немного, — и теперь Анне нужно было верить, что она сможет снова его к себе вернуть. Медленно, конечно.

Марк вернулся после слёз и после тех ужасных разговоров и расчетах, которые они вели за кухонным столом, где оба за унизительной строкой узнали, что развод — это скорее финансовое оружие, направленное на всех, кто находится в доме, чем моральное решение.

Он вернулся после встречи с доктором Мерсер и после тестов ДНК. Марк даже несколько раз говорил ей, что любит её.

Это было не ничто, даже если он произносил эти слова так, словно признавался в преступлении.

Анна цеплялась за это, стоя босиком на кухне в 6:23 утра и слушая, как Марк готовит детям завтрак, словно прошлой ночи не было.

Нет. Не словно её не было. Это было бы неправильно сказано. Словно ночь произошла — и всё, что произошло, теперь осталось в памяти.

Марк стоял у плиты в серой футболке, в которой спал, с примятыми с одной стороны волосами и бледным от усталости лицом.

Бутылки бурбона на журнальном столике больше не было. Не было и её записки.

Не выбросил. Анна достаточно хорошо знала Марка, чтобы понимать разницу. Если чего-то больше не было, значит, он куда-то это положил. Сохранил.

Доказательство, имеющее силу в суде его собственного сознания, но не имеющее силы в современном суде.

Ной сидел за кухонным столом в пижаме с динозаврами и выстраивал кусочки сухих хлопьев в то, что он называл «дорогой».

Эмма всё ещё была полусонной в своём кресле: волосы растрёпаны, на щеке след от подушки, а к груди она прижимала игрушечную лошадку.

— Блины? — тихо спросила Анна.

Марк не посмотрел на неё. — Яйца.

Ной поднял голову.

— Вообще-то блины.

— Вообще-то яйца, — сказал Марк.

— Нет, потому что по субботам у нас блины.

— По субботам у нас то, что папа может приготовить, не доставая миску для теста.

Эмма подняла голову. — Мама готовит блины.

Эта фраза задела Анну сильнее, чем она ожидала. Марк разбил яйцо на сковороду.

— Может, если захочет, — сказал он.

Не жестоко. Не с намёком. И именно в этом была проблема.

Марк оставил ей возможность сделать шаг назад к прежней жизни, но сам этого шага не сделал. Он не сказал: “Спроси маму”. Не сказал: “Мама только в 4:15 утра вернулась домой, так что, может, сегодня и яйца сойдут”. Он не устроил сцену.

Марк повернулся, лишь настолько, чтобы смягчить голос для детей.

— Но если сегодня будут яйца, то завтра будут блины.

— Но завтра воскресенье, — сказал Ной.

— Согласен.

— Вообще-то, по воскресеньям тоже блины.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Ной обдумал это и снова занялся своей «дорогой».

Анна стояла у столешницы, не зная, чем заняться. На собственной кухне она превратилась в человека, которому нужно разрешение, чтобы быть полезной.

Она поспала тридцать минут. Если это вообще можно было назвать сном. Скорее, просто отключилась. Она лежала одна в их постели, всё ещё ощущая в теле след той ночи и слыша в голове голос Марка. “Всё кончено.”

Нет. Нет, это не так. Не может быть.

Ему было больно. Он был в шоке. Он был горд. Он был унижен. Он делал то, что делают мужчины: превращал боль в категоричный вердикт. Через несколько дней, когда первый удар пройдёт, он поймёт, что ничего необратимого не произошло.

Кроме того, конечно, что что-то необратимое всё-таки произошло.

Даже она это понимала. Марк был прав насчёт того, что она почувствовала, когда вернулась домой. Не потому, что Эван был для неё важен.

Это была та часть, которую Анна не могла заставить себя объяснить, потому что любое объяснение только сделало бы всё ещё хуже. Эван оказался достаточно добрым, достаточно привлекательным, достаточно уверенным в себе, достаточно доступным и ровно настолько «одарённым», насколько сам обещал. Но дело было не в нём. На самом деле дело никогда не было ни в одном из них.

Раньше Анна относилась к изменам почти как к стерильным процедурам. Желание возникало, его сдерживали, ему давали выход, а потом всё тщательно убирали. Имена, даты, места, сообщения удалялись, обследования назначались, ложь поддерживалась с пугающей эффективностью. Господи, она почти гордилась тем, насколько мало позволяла всему этому выплеснуться за установленные границы. Никакой романтики. Никаких фантазий о побеге. Никакой тайной нежности, которую она уносила бы домой, словно запах духов, въевшийся в одежду.

Она сохраняла всё это предельно стерильным, словно дисциплина могла сделать предательство менее личным.

Но на этот раз она позволила себе по-настоящему присутствовать в происходящем.

Это сделало ощущение разрешения.

Не настоящего разрешения. Она это понимала. Марк не одобрял её поступка. Он не открыл перед ней дверь по собственной воле. Его загнали в угол и заставили лишь отступить в сторону, пока она проходила через неё. Но то, что ей не нужно было скрывать от него этот вечер, изменило что-то в её теле раньше, чем она успела это остановить.

Она открыто оделась для этого вечера. Открыто вышла из дома, прибегнув лишь к небольшим уловкам. Оставила включённым приложение, показывавшее её местоположение, и даже время от времени писала Марку, пока была там. Это было... не совсем, но почти разрешение.

И поэтому она позволила ожиданию существовать, не закапывая его под всей этой организационной суетой. Позволила себе почувствовать себя красивой ещё до того, как что-либо произошло.

Вот в чём Марк оказался прав. Та ночь была уже не просто поступком, не испытанием и не экспериментом. Она стала опытом. А опыт было гораздо труднее обеззаразить. И уж точно гораздо труднее забыть. Отменить.

Просто она не верила, что необратимое обязательно означает смертельный исход. Именно здесь их с Марком пути разошлись.

Воспоминание об этой ночи снова поднялось в Анне — нежеланное и сияющее. Она попыталась его оттолкнуть, но не смогла.

Щёки у неё потеплели. Господи, она была счастлива.

Не просто счастлива. Это было слишком маленькое слово. Она чувствовала себя словно вернувшейся к жизни. Раскрывшейся. Словно какая-то часть её, годами сжатая в тугой комок, наконец распрямилась во всю длину — так, как ни одна из тайных связей прежде не могла её распрямить.

Да, вечер был пугающим. Да, постыдным. Она думала о Марке. Она даже один раз плакала в ванной Эвана, ещё до того, как что-либо произошло.

Но вместе с тем она почувствовала себя красивой — так, как почти забыла, что вообще возможно. Не той, кем восхищаются. Не той, кого ценят. Не той, кого любят в быту.

Желанной.

Такой желанной, что никому не было дела до того, разгружена ли посудомоечная машина. Такой желанной, что всё остальное — плата за дошкольное обучение, ушные инфекции Ноя, её вид в бюстгальтере для кормления после рождения Эммы — просто не имело значения. Такой желанной, что мужчина мог увидеть её через всю комнату и, казалось, решить, что хочет её, ещё до того, как она успевала сказать что-нибудь достаточно остроумное, чтобы это заслужить.

А потом... Анна остановила себя. Не здесь. Не на кухне, где её дети ели яйца, а Марк стоял у плиты, словно приговорённый, готовящий себе последний завтрак.

Но воспоминание не собиралось ей подчиняться.

Та чужая постель. Напряжённая тишина. Ощущение, будто время вдруг перестало торопиться. Ошеломлённое, почти до слёз, неверие, которое она потом почувствовала в себе — не потому, что сожалела, а потому, что то, в чём она так настойчиво убеждала себя, будто ей это необходимо, оказалось ещё сильнее, чем она осмеливалась признать.

А потом — во второй раз. Анна ненадолго закрыла глаза.

Да. Марк знал. Конечно, знал.

Анна осознала это ещё до рассвета. После душа, после того как он отказался даже прикоснуться к ней, когда она лежала одна в постели и снова и снова прокручивала в памяти его лицо в тот момент, когда она вошла домой.

Марк знал. Не в подробностях. Не в точности. Но достаточно.

Марк знал, что она задержалась не потому, что ужин затянулся. Знал, что она не просидела час в машине за эмоциональным разговором. Он знал, что тело способно само увлечь человека дальше, чем тот собирался зайти, и что она позволила ему унести себя далеко за пределы всех обещаний, которые дала.

Защитная пелена вокруг Марка спала.

Это тоже было частью того, что изменилось. Она хотела, чтобы он знал достаточно, чтобы перестать бояться неизвестности. Вместо этого Марк узнал достаточно, чтобы перестать верить в её версию милосердия.

Раздел 3. “Чужая”

(Примечание переводчика: в оригинале раздел называется “Excluded” дословно переводится как “исключено”. Но название главы работает эмоциональный заголовок: Анна физически находится рядом с семьёй, но постепенно обнаруживает себя за пределами этой семейной жизни. Особенно потому, что дальше текст делает именно это: дети и Марк продолжают существовать как семья, шутить, заниматься обычными делами, а Анна оказывается рядом — но уже не внутри этого естественного семейного взаимодействия.)

— Мамочка, — сказала Эмма.

Анна открыла глаза.

— Да, солнышко?

— Мы можем сегодня поехать посмотреть на лошадей?

Марк поднял взгляд. Анна моргнула.

— На лошадей?

Эмма подняла игрушечную лошадку.

— На настоящих.

Ной, не желая отставать, добавил:

— И на тракторы.

— Откуда это вообще взялось? — спросила Анна.

— Эмма увидела лошадей в фильме, — сказал Марк.

— Не киношных лошадей, — с возмущением поправила Эмма. — Настоящих. С носами.

— В отличие от киношных лошадей без носов, — сказал Марк.

Ной поднял кусочек хлопьев.

— Вообще-то у тракторов есть двигатели, а это лучше, чем носы.

Марк направил на него лопаточку.

— Весомый вклад.

Анна наблюдала за ними. Это должно было согреть её. И согревало.

В этом и была жестокость этого утра. Семья всё ещё была здесь. Дети по-прежнему смешили. Марк всё ещё оставался Марком. Он по-прежнему мог поддерживать в доме ощущение нормальной жизни. По-прежнему мог превратить чепуху Ноя в шутку и отнестись к Эмме серьёзно, когда она вдруг воспылала любовью к лошадям.

Так почему же именно с Анной он вёл себя так, будто всё кончено?

“Потому что ему было больно. Потому что он был горд. Потому что мужчины иногда способны вести себя совершенно иррационально, когда дело касается унижения.”

Эта мысль пришла быстро.

Слишком быстро, и Анна возненавидела её в тот же момент, как только она появилась.

Не потому, что отчасти сама в неё не верила, а потому, что понимала: такая мысль принижает его. Делает его меньше той боли, которую она ему причинила.

И всё же мысль не уходила. Может быть, он и правда готов был пойти себе во вред, лишь бы насолить ей.

Эту фразу Анна тоже ненавидела. Она пошла от её матери — та обычно говорила так о мужчинах, которые отказывались извиняться. Анна всегда её ненавидела и ненавидела до сих пор, но теперь эта фраза всплыла у неё в голове с пугающей уместностью.

Неужели Марк делал именно это? Разрушал семью только потому, что не мог принять реальность, которую можно было пережить, если бы он просто позволил ей стать пережитой?

Анна посмотрела на Марка.

Он раскладывал яйца по тарелкам детей, разрезал тост Эммы по диагонали, не спрашивая, и подал Ною синюю вилку, потому что зелёная в прошлом месяце вдруг стала неприемлемой.

Марк сделал своим миром понимание собственных детей — почти на молекулярном уровне. Каждой их мысли. Каждой игры слов. Каждого ритуала.

Потому что большинство этих ритуалов было связано с ним.

Анна была мамой. Незаменимой. Тёплой. Постоянной.

Но «папа» был непрерывным процессом испытаний и ответных реакций, лежавшим в основе любого обучения. Он был тем равновесием между хаосом и порядком, которое одновременно учило дисциплине, уверенности в себе и пониманию границ.

Марк был рождён для всего этого сразу, легко и естественно — быть отцом, мужем, кормильцем, защитником, лидером.

Это был тот мужчина, которого Анна не могла потерять. И это был тот самый мужчина, от которого она ожидала, что он примет всё, что ей нужно, и останется.

Стыд от этой мысли прошёл через неё, а потом ускользнул, не успев пустить корни.

Ведь разве брак не должен был всё это в себя вмещать?

Разве она сама не выдержала годы, когда чувствовала себя незамеченной? Годы, когда убеждала себя, что любви достаточно, потом — что достаточно материнства, потом — что достаточно стабильности? Разве она не оставалась, когда какая-то часть её голодала? Разве она не вернулась домой?

Она вернулась домой. Это должно было что-то значить.

Марк поставил её тарелку на стойку. Яйца, сосиски, тост. Не на стол, как детям.

И хуже того — яйца были не такие, как она любила. Марк знал, как она любит яйца. Слегка прожаренные, с жидким желтком, чтобы можно было макать в него тост и сосиску. Дети любили яичницу-болтунью с расплавленным сыром и кучей кетчупа. А Анна десять лет готовила себе яйца именно так, как любила, — и Марк всегда это учитывал. Он никогда не спрашивал, зачем ей нужно готовить их иначе, никогда не комментировал её привычку и ни разу не дал ей почувствовать, будто приготовить ей отдельную порцию — какая-то обуза.

А сегодня он просто сделал одну сковороду яичницы-болтуньи и не довёл до конца прежний ритуал заботы о ней.

Анна посмотрела на тарелку на стойке. Потом на Марка. Он уже отворачивался.

Именно тогда, впервые за эти выходные, Анну по-настоящему коснулась паника. “Из-за тарелки, мать её, яиц, ” — подумала она, и вся нелепость происходящего ярко отразилась в её глазах.

Страх был здесь с самого момента пробуждения. Но это было уже нечто большее.

Это был Марк, которому стало всё равно. Всё равно на неё.

Потому что Марку не были свойственны ни лень, ни нежелание сделать лишнее. Марк выкопал тридцатифутовую траншею и установил систему полива для двух гортензий после того, как она однажды мимоходом заметила, что они вянут.

Анна боялась, что, если Марк теперь способен намеренно делать что-то неправильно, значит, всё его существо уже пришло к одному решению: она больше ничего для него не значит.

— Марк, — сказала она.

Марк повернулся. Дети ели. У Ноя на подбородке был след от яйца. Эмма пыталась накормить игрушечную лошадку корочкой от тоста.

Анна понизила голос: — Мы можем поговорить?

— Не сейчас.

— Потом?

— Да.

От этого слова ей стало легче.

Но потом Марк добавил: — Когда они уснут.

Облегчение сразу стало слабее. Марк подошёл к раковине. Ной поднял голову.

— Мы сегодня можем посмотреть на тракторы?

Марк вытер руки.

— Может быть.

Эмма ахнула.

— И на лошадей?

— Может быть.

Анна резко посмотрела на Марка, но он не взглянул в ответ.

— Куда? — спросила она.

Субботы принадлежали им всем. Марк никогда не забывал включить её в планы, даже если в итоге именно он с детьми обычно и отправлялся куда-нибудь и занимался всеми этими делами. Анна всегда была их частью.

И это снова расходилось с тем, что она всегда считала просто частью его характера, чем-то заложенным в нём самом. Она ошибалась. Всё это было его выбором. Просто всё это время он ставил её на первое место. А сегодня утром перестал.

— В окружном парке есть дорожки для верховой езды, — сказал Марк, обращаясь в основном к детям. — Иногда по субботам люди привозят туда лошадей.

Эмма выпрямилась.

— Можно их погладить?

— Только если кто-нибудь разрешит.

— Я могу спросить.

— Можешь. Только вежливо.

— Я очень вежливая.

Ной сказал: — А вообще-то я король тракторов.

Марк едва заметно улыбнулся. Это была лишь тень улыбки, но настоящая, и Анна её увидела.

Настоящая улыбка. Не ей. Им. И тогда пришла вторая волна паники — сильнее первой.

Потому что если Марк всё ещё мог улыбаться, всё ещё мог шутить, всё ещё мог жить обычной жизнью, значит, его холодность к ней была не просто усталостью. Это было разделение. Он по-прежнему жил — в тех частях своей жизни, в которых её не было.

После завтрака Марк повёз детей в парк без неё.

Сначала Анна предположила, что поедет тоже. Она налила воду в бутылки, нашла солнцезащитный крем, переоделась в джинсы и встала у входной двери, держа в одной руке розовую толстовку Эммы.

Марк спустился по лестнице с Ноем на руках и посмотрел на неё.

— Ты что делаешь?

Анна застыла. — Иду.

Марк поставил Ноя на пол и попросил его пойти найти кепку.

— Я беру их с собой, — тихо сказал он Анне, когда Ной отошёл достаточно далеко, чтобы не слышать.

Анна моргнула.

— Один?

— Да.

— Почему?

— Потому что мне нужно побыть вне дома.

— Я могу пойти с вами.

— Я знаю, — снова тихо сказал Марк. — Но тогда зачем мне вообще уходить?

Потом он поднял ботинки Ноя.

Эмма прибежала из коридора со своей игрушечной лошадкой.

— Мама идёт?

Анна почувствовала, как сжалось горло.

— Нет, — мягко сказал Марк. — Маме нужно кое-что сделать здесь. Она останется.

Эмма нахмурилась.

— Скучные дела?

— Да.

— Например, стирка?

— Именно. Прямо как стирка.

Эмма тут же приняла это объяснение, потому что стирка была самым скучным занятием из всех, какие она знала.

Анна смотрела из окна, как Марк усаживает детей в внедорожник. Ей казалось, будто он вырвал у неё сердце.

В одной руке у Ноя был пластиковый трактор. Эмма посадила игрушечную лошадку рядом с собой и пристегнула её ремнём, как младенца. Марк проверил оба детских кресла, закрыл обе дверцы и на мгновение остановился рядом с машиной, положив одну руку на крышу.

Анна подняла руку. Марк не обернулся. Потом сел в машину и уехал.

Дом стал ужасным. Не тихим. Ужасным.

Отсутствие детей превратило каждую комнату в немой обвинительный приговор. Тарелки после завтрака всё ещё стояли на столе. Толстовка Эммы лежала на стуле. В коридоре валялся носок с динозавром. В воздухе всё ещё пахло яйцами и кофе — запахом той семейной жизни, которая, как считала Анна, должна была снова принять её в себя.

А потом, потому что Анна была слаба, потому что была жива, потому что прошлая ночь всё ещё светилась в её теле, словно запретный плод, она достала телефон.

Новых сообщений от него не было.

Не от Марка. От него. Эвана. Анна смотрела на его имя. Надо было его удалить.

Это было бы правильно. Очевидно, что правильно. Именно это должна была сделать женщина, до смерти боящаяся потерять мужа, в субботу утром после того, как вернулась домой в 4:15 после первого разрешённого-неразрешённого свидания, которое прошло для нее катастрофически хорошо.

Даже лучше, чем обещала вся эта чудовищная затея.

Удалить переписку. Заблокировать номер. И остановиться. Точно остановиться.

Большой палец замер над перепиской. Потом Анна открыла её.

Последнее сообщение от него было отправлено в 4:42 утра.

Эван: Я знаю, что тебе было тяжело. Но я рад, что ты пришла.

Анна смотрела на сообщение. В этих словах не было ничего откровенного. В этом отчасти и заключалась их сила.

Эвану не нужно было говорить о том, что произошло. Не нужно было говорить, какой она была. Не нужно было упоминать машину, тяжёлое прощание, то, как она трижды почти уходила, а потом возвращалась, потому что желание стало приливом, против которого ни один из них не хотел бороться.

“Я рад, что ты пришла.” Анна села за кухонный стол. Её тело отреагировало на это сообщение раньше, чем совесть.

Тепло. Восторг. Тайное, почти невольное ликование где-то внутри.

Анна ненавидела себя за это, но недостаточно сильно. И это было самое страшное.

Чувство вины было. Но тонкое. Приходящее и уходящее.

Оно появлялось, когда Анна представляла Марка в кресле — бледного и опустошённого. Появлялось, когда она вспоминала его голос: “Ты вернулась домой”.

Но потом возвращалось воспоминание о теле Эвана, прижатом к её телу, — и чувство вины проигрывало.

Снова. Снова. Снова.

Вот чего Анна не могла признать перед Марком: эта ночь не вызвала у неё отвращения. Она даже не отрезвила её. Она заставила её почувствовать себя живой — так, что теперь, когда она прикоснулась к этому ощущению, она уже не знала, как от него отказаться.

Анна любила Марка. Яростно. По-настоящему. Всем своим домашним, семейным существом.

Анна любила их детей. Анна любила их дом.

Анна любила субботние завтраки, школьные бумаги и то, как Марк умел починить вечно капризничающий измельчитель пищевых отходов, просто послушав, как тот работает.

И где-то глубоко внутри, почти недоступном для любых доводов, Анна также верила, что её жертвы как матери и жены дали ей право на эту ночь.

Вот какой тайной формой всё это обладало.

Не безобразным чувством, что ей всё дозволено. Не мыслью: “Мне положено всё, чего

я захочу”. Чем-то более мягким — а потому и более опасным.

“Я тоже была одинока. Я была верна семье. Я возвращалась домой. Я не прошу меня отпустить. Я просто прошу позволить мне продолжать дышать. Разве это так чудовищно?”

И тогда в памяти снова прозвучал голос Марка. “Ты просишь меня жить на коленях.”

Анна закрыла переписку, но удалять её не стала.

Раздел 4. Пока ещё не план, а только мысль.

В парке Марк в очередной раз понял, что ничто не делает его детей счастливее, чем возможность побыть на улице.

Это было не совсем так. Печенье занимало в их рейтинге весьма высокое место. Как и мультфильмы, и запретная радость прыгать на диване. Но на улице они были какими-то другими. Более непосредственными. Их тела, казалось, сами знали, что делать, прежде чем разум успевал придумать возражения.

Ной нашёл хозяйственный сарай возле здания администрации парка и прижался к ограде, словно паломник к святыне.

— Трактор, — прошептал он.

— Это газонокосилка, — сказал Марк.

— Вообще-то это трактор-газонокосилка.

— Справедливое уточнение, — сказал Марк, гордый тем, как ловко ему удалось провести это различие.

— У неё большие колёса.

— Наблюдение верное.

— Мне такой нужен.

— Не нужен.

— Нужен.

— Зачем?

Ной огляделся, словно ответ был очевиден.

— Для работы.

Марк присел рядом с ним. Позади них Эмма обнаружила указатель конной тропы и принялась допрашивать его так, словно под давлением тот мог выдать ей лошадей.

— Папа! — крикнула она. — На этом знаке нарисована лошадь!

— Так и есть.

— А где лошадь?

— Наверное, там, куда указывает знак.

Эмма с предельной серьёзностью посмотрела вдоль тропы.

— Нам нужно пойти за ним.

— Правда?

— Да. Потому что там лошади.

Ной оторвался от созерцания трактора-газонокосилки.

— И, может быть, там ещё будут тракторы.

Марк посмотрел сначала на одного ребёнка, потом на другого.

Солнце приятно грело шею сзади. От травы пахло зеленью и влагой. Где-то за деревьями лаяла собака. Эмма подпрыгивала на носках, прижимая к себе игрушечную лошадку. Ной тихонько изображал звук двигателя.

В груди у Марка стало легче. Он повёл их по тропе.

Шли они медленно: Ною нужно было осмотреть каждый камень, а Эмма то и дело останавливалась, чтобы спросить о съедобных растениях и следах копыт. Большинство из них не были ни тем, ни другим. Некоторые, возможно, были. Марк стал настоящим мастером говорить «возможно», кивая при этом с величайшим авторитетом.

А потом, минут через двадцать, они увидели двух лошадей.

— Настоящие.

Женщина и девочка-подросток вели лошадей к прицепу на дальней стоянке. Эмма замерла, словно увидела святого.

— Папа, — прошептала она.

— Я вижу.

— Они красивые.

— Ещё какие.

Ной спросил: — А где их трактор?

— Лошади появились раньше тракторов.

— Вообще-то тракторы лучше.

Эмма резко повернулась к нему.

— Ной!

Марк протянул руку между ними.

— Такие вопросы способна рассудить только история.

Женщина, которая вела лошадей, увидела лицо Эммы и улыбнулась.

— Хочешь поздороваться?

Эмма посмотрела на Марка с таким восторгом, что у него чуть сердце не разорвалось.

— Можно?

— Можно.

Они осторожно подошли. Женщина показала Эмме, как держать ладонь раскрытой. Лошадь опустила голову — тёплую и огромную — и принюхалась к ладони Эммы.

Лицо Эммы изменилось. Марк ещё много лет спустя будет помнить это лицо. Восторг.

Мгновенное узнавание между маленькой девочкой и большим животным — то, что Марку казалось совершенно иррациональным и потому почти священным.

Почему-то он вспомнил ту девочку в поезде.

Ной, не столь сильно проникшийся происходящим, спросил у девочки-подростка, есть ли у лошади двигатель.

Девушка рассмеялась.

— В каком-то смысле.

Марк смотрел на них и чувствовал, как где-то в глубине сознания у него тихо складывается что-то. Не план. Пока нет. Скорее, какая-то форма.

На свежем воздухе его дети словно раскрывались.

Им не нужны были рестораны, поездки, подарки, дорогие развлечения. Им нужны были пространство. Земля. Животные. Инструменты. Погода. Вещи, которые были достаточно реальными, чтобы сопротивляться.

Возможно, когда-нибудь это будет иметь значение, если это развивать.

Марк достаточно хорошо понимал, чтобы не верить, будто так будет всегда. Скоро технологии, медиа и напор гормонов похоронят всё остальное, но, возможно, семя можно было посадить.

Возможно, когда-нибудь, если ему удастся уйти из этого дома, ему не придётся предлагать им роскошь. Может быть, он сможет предложить им поле.

Эта мысль возникла и исчезла так быстро, что Марк едва её заметил. Но, как ни странно, она оставила после себя семя.

Когда они вернулись домой, Анна слишком поспешно встретила их у двери.

— Ну как?

Эмма взорвалась потоком слов:

— Там были лошади, и я одну погладила, и у неё был мягкий нос, и её звали Джунипер, и мне нужны уроки верховой езды.

— Нет, — сказал Марк.

Эмма его проигнорировала.

— И у неё были вот такие ресницы.

Эмма продемонстрировала ресницы всем лицом.

Ной протиснулся вперёд: — Там был трактор-газонокосилка.

— Трактор-газонокосилка, — повторила Анна.

— Вообще-то.

— Конечно.

Анна посмотрела на Марка. Он улыбался. Не ей. Детям. И снова внутри что-то болезненно кольнуло.

Эмма без умолку говорила за обедом. Ной поправлял Марка всякий раз, когда речь заходила о тракторах, хотя сам почти ничего в них не понимал. Марк слушал, задавал вопросы и один раз рассмеялся, когда Эмма заявила, что лошади «живее людей».

Анна наблюдала за всем этим и старалась не поддаваться панике. Потому что всё это было хорошо. То, что дети счастливы, — хорошо. То, что Марк смеётся, — хорошо. Семейный ужин после той ужасной ночи — хорошо.

Так почему же ей казалось, будто она наблюдает за тем, как Марк собирает вещи?

Раздел 5. Ещё немного болезненной честности.

Тем же вечером, когда дети уже уснули, Анна нашла Марка в гостиной — он сидел и читал ту книгу, которой так увлёкся.

— Мы можем поговорить? — спросила она.

Марк закрыл книгу.

— Да.

— Я больше не хочу, чтобы ты спал в гостевой. Нам нужно начинать всё восстанавливать. Я чувствую, как ты отдаляешься.

— Я это знаю.

Лицо Марка оставалось спокойным.

— Я серьёзно, — сказала Анна.

— Я знаю.

— Пожалуйста, не надо.

— Чего?

— Вот этого. — Анна жестом указала на него, на расстояние между ними. — Не превращай нас в это. Не устраивай долгие похороны нашей любви, пока она действительно не умрёт.

Голос её повысился.

— Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что прошлой ночью было ужасно. Я знаю, что нарушила нашу договорённость о времени. Я знаю, что всё неправильно сделала.

— Договорённость о времени...

Анна замолчала. Голос Марка не изменился. От этого стало только хуже.

— Я знаю, что дело было не только во времени.

— Хорошо.

— Я знаю, о чем ты думаешь...

— Ты понятия не имеешь, о чем я думаю.

Анна скрестила руки на груди, теперь уже защищаясь — страху больше некуда было деться, кроме как превратиться в эту защиту.

— Тогда скажи мне.

Марк посмотрел в сторону лестницы. Дети спали. И всё же он понизил голос.

— Я думаю, что в пятницу ночью ты занималась с ним сексом.

Анна застыла. Вот оно. Без эвфемизмов. Без защитной пелены.

Марк продолжил:

— Я думаю, что свобода заниматься этим без необходимости скрываться позволила тебе отдаться происходящему сильнее, чем когда-либо прежде. Очевидно, результат оказался за пределами твоих ожиданий. Я думаю, что ты занималась с ним сексом как минимум несколько раз. Думаю, именно поэтому ты не вернулась даже близко к полуночи. Думаю, когда ты час сидела с ним в машине на улице, ты не просто разговаривала. Думаю, вы занимались сексом и там — прямо на нашей улице, потому что ты просто не могла остановиться. Возможно, до полноценного полового акта не дошло. Может быть, для тебя это различие имеет значение. Для меня — нет.

У Анны пересохло во рту.

— Марк...

— Я не спрашиваю.

Анна смотрела на него.

— Мне не нужно подтверждение, — сказал Марк. — И я не хочу подробностей. Я говорю тебе, что знаю достаточно.

Глаза Анны наполнились слезами. Не потому, что Марк ошибался. А именно потому, что он не ошибался.

— Ты сказал, что не спрашиваешь.

— Не спрашиваю.

— Ты меня обвиняешь.

— Нет. Обвиняют тогда, когда приговор ещё не вынесен.

Анна отшатнулась, а потом медленно попятилась, пока не опустилась на диван.

Несколько секунд она не могла говорить.

В течение всего дня Анна десятки раз представляла себе этот разговор. Но ни в одном из этих вариантов он не был таким ясным. Таким взрослым. Таким невозмутимым — не так, как обычно ведут себя люди, которым причинили боль. Перед самообладанием Марка Анна чувствовала себя беззащитной — гораздо сильнее, чем чувствовала бы себя перед его яростью.

— Я не хотела, чтобы всё так вышло, — прошептала Анна.

— Я знаю.

— Я правда не хотела.

— Я знаю.

— Я думала, что смогу лучше себя контролировать.

Тогда Марк посмотрел на Анну. Не с презрением. С любопытством.

Словно Анна только что сказала что-то слегка занятное о людях из мира, к которому он больше не принадлежал.

— Вот в чём дело, Анна.

Анна подняла взгляд.

— В чём?

— Ты думала, что проблема была в контроле.

Анна покачала головой.

— Я не понимаю.

— Я знаю.

Марк сел в кресло, а не на диван. Теперь всегда только в кресло.

— Ты думала, что если будешь возвращаться домой, писать мне, пользоваться презервативами, избегать проблемных мужчин, соблюдать правильное разделение между мужем и любовниками, то брак всё равно останется целым, несмотря на всё остальное.

Анна с трудом сглотнула.

— Да, — сказала она, потому что вдруг почувствовала, что лгать уже бессмысленно.

— А потом, в первую же ночь, правила рухнули.

— Не все.

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Марк коротко рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья.

Анна вспыхнула от стыда.

— Прости.

— Нет. Это полезно.

— Пожалуйста, не говори со мной так — будто тебя уже здесь нет.

Вот оно снова. Паника. Анна чувствовала, как та поднимается внутри — чёрная и холодная.

— Ты уходишь, — прошептала она. — Ты правда уходишь.

Марк ничего не ответил. Этого ответа было достаточно.

— Нет, — сказала Анна.

Марк смотрел на неё. Теперь это стало его привычным рефлексом.

— Нет. Марк, нет. Ты не уходишь.

— Ухожу.

Слова прозвучали тихо. Почти мягко. Анна резко встала.

— Нет. Ты не можешь так говорить. Не после всего одной ночи.

— После одной ночи...

— Да. После одной ночи, о которой мы договорились и заранее знали, что она будет ужасной.

— Я отозвал своё согласие. А ты всё равно это сделала.

Анна закрыла лицо обеими руками. Эта фраза снова. Всегда эта фраза.

— Я знаю.

— Ты знаешь её только как препятствие для предпочитаемой тобой версии событий. Похоже, само по себе знание не имеет для тебя того значения, какое должно иметь.

Анна опустила руки.

— Это несправедливо.

Марк едва заметно улыбнулся. Эта улыбка испугала её сильнее всего остального, что он сделал.

— Я знаю, — прошептала Анна. — Я всё время это говорю.

— Да.

Анна снова села, внезапно почувствовав слабость.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— И я люблю эту семью.

— Я знаю.

— И я вернулась домой.

— Да.

— Тогда почему этого недостаточно?

Марк долго смотрел на неё и думал.

“Потому что ты вернулась домой счастливой. Потому что ты вернулась сияющей. Потому что ты вернулась гордой.

Потому что ты решила, будто вернуться в дом — это то же самое, что вернуться ко мне.

Потому что пока я умирал от горя в этом кресле, ты сидела в машине и не могла расстаться с другим мужчиной.

Потому что ты считаешь, будто твоя любовь даёт тебе право оставить меня при себе, а твоё желание — право уйти от меня.

Потому что ты всё ещё думаешь, что всё это — всего лишь одна ночь.”

Но Марк сказал только:

— Потому что я увидел как ты пришла.

Марк не стал ничего объяснять. Не было необходимости. Она поняла достаточно.

Голос Анны стал совсем тихим.

— Я была счастлива.

Марк ничего не ответил.

— Я не хотела быть счастливой.

Снова молчание.

— Еще мне было страшно.

— Нет. Когда ты пришла — нет. Ты была в восторге. По-настоящему.

Это задело Анну. Её глаза слегка расширились. Марк назвал то, что она весь день старалась скрыть даже от самой себя.

Да, чувство вины было. Но оно не было главным. Оно не управляло ею.

Страх потерять Марка. Радость от свидания. Облегчение от того, что она наконец переступила порог. Паника, охватившая её, когда Марк посмотрел на неё так, словно она была для него чужим человеком.

Чувство вины было, но оно не властвовало над ней.

— Я не чудовище, — сказала Анна.

— Нет.

— Ты смотришь на меня так, будто я чудовище.

— Нет, — сказал Марк. — Я смотрю на тебя как на человека, с которым больше не могу оставаться в браке.

Анна заплакала.

Марк смотрел на неё, но в его взгляде не было ни тепла, ни холода. Именно это и было кошмаром, в котором она жила в тот день. Его лицо стало закрытой дверью, из-под которой пробивался свет.

— Марк, пожалуйста, — прошептала Анна.

Марк откинулся в кресле.

— Прости. Пожалуйста, не принимай это решение сейчас.

— Я уже принял.

— Тогда отмени его.

Марк едва не улыбнулся. Типичная фраза Анны.

Властная, детская, отчаянная — и каким-то образом всё ещё обаятельная, несмотря ни на что. Но теперь её обаяние наткнулось на невидимую преграду.

— Я уйду, — сказал Марк.

— Когда?

— Не знаю.

Это вызвало в Анне короткую вспышку надежды. Марк это заметил.

— Не сегодня, — сказал он. — Не завтра. Мне некуда идти. У меня нет денег. Нет плана.

Плечи Анны слегка опустились.

— Но я уйду.

Надежда исчезла. Наконец до Анны начало доходить, что происходит.

Её собственный отсчёт начался.

Раздел 6. Воскресенье.

Воскресное утро было хуже именно потому, что ничего драматического не произошло.

Анна ждала какой-нибудь кульминации. Может быть, ссоры. Может быть, срыва. Что Марк уйдёт из дома или отправится в долгую поездку. Что она сама загонит его в угол на кухне и наконец заставит понять: он собирается разрушить всё из-за договорённости, условия которой они ещё могли бы изменить.

Но вместо этого Марк приготовил детям блины.

Он не отказывался разговаривать. Не был жесток. Отвечал на вопросы. Помогал Ною найти тот самый идеальный трактор, который требовался ему этим утром, хотя описывал Ной его весьма расплывчато. Выслушал Эмму, которая рассказывала, что ей приснилась лошадь Джунипер и что Джунипер по ней скучает.

Марк был хорошим отцом. Вежливым соседом по дому. Исчезнувшим мужем.

К полудню Анна дрожала от усилий не начать умолять его при детях.

К трём Марк снова вывел их на улицу — теперь во двор, где Эмма складывала палки в то, что называла конюшней, а Ной возил мульчу из одной клумбы в другую на игрушечном самосвале.

Анна смотрела на них из кухонного окна.

Марк присел рядом с Ноем и показывал ему, как пользоваться маленькими пластиковыми граблями. Эмма позвала его осмотреть конюшню. Он подошёл. Опустился на колени. Отнёсся к этой проверке со всей серьёзностью.

Анна вдруг поняла: ничто не приносило им столько счастья.

Ни экраны, ни игрушки. Пространство. Земля. Инструменты. Животные — если бы выбор был за Эммой. Машины — если бы выбирать пришлось Ною.

И Марк. Марк на улице вместе с ними — терпеливый, освещенный солнцем и уже каким-то образом всё меньше принадлежащий ей.

От этого зрелища Анне стало так больно, что пришлось отойти от окна.

Тем же вечером, когда дети уже легли спать, она попыталась ещё раз.

Не с откровенным соблазнением. Не совсем. Пока нет.

Анна надела старую футболку. Ту, которая, как она надеялась, ему нравилась, — ту самую, в которой была их последняя поездка до появления детей. Футболка была достаточно длинной, чтобы скрывать, но при этом намекать на просвет между бёдрами, за которыми она тщательно следила и которые поддерживала долгими часами в спортзале.

Без макияжа. С распущенными волосами. Босиком. Совершенно доступная на вид, но при этом с вполне правдоподобным предлогом для того, чтобы находиться рядом с ним.

— Я удалила его номер, — сказала Анна.

Марк поднял взгляд.

Это было правдой. Двадцать минут назад Анна сидела на краю их кровати со слезами на лице, и палец дрожал над экраном. Она удалила переписку, а потом заблокировала его.

Потом сидела и ждала, что почувствует себя чистой или хотя бы добродетельной. Но чистоты Анна не почувствовала. Сначала она почувствовала себя потерявшей что-то — и это её испугало. Потом пришла злость, и это испугало её ещё сильнее. Какая-то ужасная часть её злилась на Марка за то, что он заставил её отказаться от того, благодаря чему она чувствовала себя живой, — даже сейчас, даже после всего, даже когда она стояла перед ним и пыталась спасти брак, который сама чуть не разрушила.

Об этом Анна Марку, конечно, не сказала.

Вместо этого Анна сказала: — С меня хватит.

Марк внимательно посмотрел на неё.

— Я серьёзно.

— Я тебе верю.

Анна моргнула.

— Правда?

— Да.

Облегчение нахлынуло так быстро, что она едва не пошатнулась.

А потом Марк сказал: — Но ты злишься на меня за это.

Облегчение мгновенно исчезло. Анна приоткрыла рот, но ответа не нашла. Марк наблюдал за её лицом.

— Вот в чём проблема, — тихо сказал он.

— Нет, — возразила Анна, но слишком поздно и слишком тихо.

Марк кивнул, словно Анна ответила ему честнее, чем собиралась.

— Ты удалила его номер. Заблокировала его. Поступила правильно. И какая-то часть тебя в ярости на меня за то, что именно из-за меня тебе пришлось это сделать.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Это несправедливо.

— Да. Несправедливо. Но это правда.

Анна прижала ладонь ко рту.

— Я не хочу так себя чувствовать.

— Я знаю.

— Ненавижу, что чувствую именно это.

— Я тебе верю.

Эти слова больше не могли её спасти. Теперь уже никогда не спасали.

Марк и сам теперь выглядел уставшим. Не торжествующим. Не холодным. Просто ужасно уставшим.

— Вот почему это не меняет того, что, как тебе кажется, оно меняет, — сказал он. — Потому что я боюсь не только того, что ты снова его увидишь. Я боюсь, что одной рукой ты будешь продолжать выбирать меня, а другой — оплакивать потерю его.

Анна медленно села на диван.

— Я выбрала тебя.

— Я знаю.

Анна подняла взгляд, удивлённая.

— Я знаю, что выбрала, — сказал Марк. — В этот момент. В этой комнате. В этой твоей нынешней версии. Я знаю. Но какая-то другая часть тебя чувствует, будто за этот выбор её наказали. И, к сожалению, в конце концов именно эта часть возьмёт верх — как ты сама снова и снова предупреждала меня последние три месяца.

Анна заплакала. Ей хотелось всё отрицать. Хотелось оказаться лучше, чем обвинение, которое Марк ей предъявил. Но вместо этого она согнулась вперёд, закрыв лицо обеими руками.

— Я не знаю, как это исправить, — прошептала Анна.

— Я знаю.

— Ты ведь должен хотеть, чтобы я это исправила.

Лицо Марка смягчилось — едва заметно. От этого стало ещё хуже.

— Хотел.

Прошедшее время сломило Анну. И его тоже — немного.

Она увидела боль на лице Марка и инстинктивно потянулась к нему.

— Марк.

Марк встал.

— Нет.

Анна остановилась.

— Не надо.

— Я просто...

— Я знаю, что ты делаешь.

— Я пытаюсь тебя утешить.

— Нет, — сказал Марк. — Ты пытаешься найти меня.

От этих слов у Анны перехватило дыхание. Потому что это было правдой.

Она пыталась найти того Марка, которого знала. Того Марка, до которого всё ещё можно было достучаться прикосновением, слезами, общими воспоминаниями, его собственной потребностью поступать порядочно. Того Марка, которого можно было заставить сильнее переживать из-за её страданий, чем из-за собственной границы.

Анна пыталась найти дверь обратно.

Раздел 7. Понедельник.

В понедельник утром Анна начала понимать, что выходные были не ссорой.

Это была репетиция того, что будет дальше.

Марк рано встал. Помог собрать детям обеды. Помог одеть детей. Нашёл потерянный Эммин ботинок. Поправил Ноя, когда тот заявил, что тракторы — это динозавры с двигателями. Спокойно выслушал, как Ной отстаивал свою точку зрения с богословской серьёзностью.

У двери Эмма обняла Анну, а потом нежно поцеловала Марка в лоб, словно благословляла его. Словно каким-то образом знала, через что он сейчас проходит.

Ной просто обнял Марка. Ничего особенного.

Обычный момент. Случайность. Детская логика. Это ничего не значило. Обычно подобные вещи просто были свидетельством того, насколько он им дорог.

И всё же Анна это заметила. Она боялась, что эти случайные мелочи станут частью какого-то безумного внутреннего подсчёта.

Марк отвёз их в детский сад, потому что понедельник был его днём.

Анна стояла в дверях и смотрела, как они уезжают.

И снова Марк не обернулся. Не помахал рукой. Не улыбнулся печально.

Анна дождалась, пока внедорожник скроется из виду, потом закрыла дверь и едва добралась до дивана, прежде чем рухнула на него и заплакала.

Не потому, что Марк кричал. Никто не кричал. Никто даже не ссорился.

Не потому, что он ушёл. Не потому, что их брак официально закончился.

Ничего из этого ещё не произошло. Марк всё ещё был в доме, всё ещё был добр к детям, всё ещё оплачивал счета, всё ещё отвечал ей, когда она к нему обращалась.

И всё же каким-то образом всего за одни выходные до него стало труднее достучаться, чем если бы он уехал за тысячу миль.

Именно тогда паника перешла на второй уровень, и Анна начала терять рассудок.

Раздел 8. Разлом, часть 1: Эллисон

Через неделю Анна нашла офис Эллисон. Не то чтобы именно «нашла». Разумеется.

Слово «нашла» звучало так, будто это вышло случайно, словно Эллисон каким-то образом потерялась за картотечным шкафом, а Анна совершенно невольно её обнаружила.

Анна искала. Целенаправленно выяснила конкретное место, а потом заставила Клэр отвезти её туда после того, как дети ушли в школу.

— Я хочу, чтобы было зафиксировано, — сказала Клэр, когда они въехали на территорию небольшого офисного комплекса, — что я здесь против своей воли и в основном для того, чтобы опознать твоё тело для властей.

— Мне просто нужно с ней поговорить.

— Да. Именно это все преследователи и говорят на ранней, ещё вполне мирной стадии — пока не вмешалась полиция.

Анна посмотрела в окно. Офис находился в отреставрированном кирпичном здании: на первом этаже была кофейня, а открытые коммуникации под потолком придавали всей этой профессиональной жизни какой-то смутно художественный вид.

Эллисон работала в небольшой дизайнерской фирме, и Анна успела узнать о ней всё из интернета. Она знала о работе Эллисон и её месте работы больше, чем среднестатистический соискатель, которого они там собеседовали. Более того, она даже ненадолго задумалась о том, каково было бы самой там работать. Место определённо было модным и из тех, где, казалось, работают исключительно красивые люди.

— Не забудь не говорить про интернет, — сказала Клэр.

Анна повернулась к ней.

— Что?

— Когда она спросит, откуда ты знаешь, где она работает. Не говори про интернет. Ты будешь выглядеть так, будто у тебя снаружи припаркован фургон.

— Я умею разговаривать с людьми.

Клэр посмотрела на неё.

— Анна, я спрашиваю это с любовью. Когда ты в последний раз разговаривала с человеком, который не был связан с одним из твоих безумных планов вернуть Марка?

Анна замолчала. Она не произнесла этого вслух, но ей пришла в голову мысль, что последним человеком, с которым она разговаривала и который не был связан с этой миссией возвращения Марка, был Эван — в ту ночь, когда она с ним трахалась. Всё остальное в её жизни — и все остальные люди — оказалось отодвинуто на второй план.

— Ладно, — наконец сказала Анна. — Не буду упоминать интернет.

Они ждали в холле возле стены с местными произведениями искусства, которые, судя по всему, в основном состояли из синих прямоугольников, переживавших что-то радостное.

Анна стояла слишком прямо, крепко сжимая сумочку обеими руками. Она тщательно оделась: кремовая блузка, тёмно-синие брюки, гладко уложенные волосы, лёгкий макияж. Не соблазнительно. Не угрожающе. Но и не сказать, чтобы она выглядела особенно виноватой.

Анна не считала, что должна извиняться перед Эллисон. Она пришла предложить ей, в каком-то смысле, беспроигрышный вариант.

Женщина, входившая в здание, могла бы принять её за человека, пришедшего на заседание совета директоров. Клэр знала лучше.

— Дай мне сумочку, — сказала она. — Ты выглядишь так, будто собираешься вежливо ударить кого-нибудь ею по лицу.

— Пожалуйста, перестань говорить.

— С удовольствием. К сожалению, ты продолжаешь делать безумные вещи у меня на глазах.

В 8:43 Эллисон вошла через главные двери, держа в одной руке стаканчик с кофе, а в другой — холщовую сумку.

Она сразу увидела Анну. На её лице не было ни малейшего замешательства. Только узнавание. Разумеется, Эллисон тоже успела навести справки об Анне.

Клэр считала, что для обычной жены это должно было бы быть плохим знаком. Но её подруга сейчас была совершенно не в состоянии вести себя нормально. Клэр представляла, что Анна решит: это только облегчит ей задачу.

Несколько секунд две женщины стояли в пятнадцати футах друг от друга посреди общественного холла, сохраняя видимость цивилизованности благодаря кафельному полу, утреннему свету и присутствию ресепшионистки, которая подняла взгляд ровно настолько, чтобы решить: пока это не её проблема.

Взгляд Эллисон переместился с Анны на Клэр, потом снова на Анну, когда она подошла ближе.

— Ого, — сказала она. — Ладно.

Анна сглотнула.

— Эллисон.

— Анна.

Клэр подняла руку.

— Клэр. Свидетель. Крайне заинтересована в том, чтобы вообще никак в это не ввязываться, если это возможно.

Эллисон окинула её взглядом с ног до головы.

— Интересно. Ты производишь впечатление хорошего человека и чертовски горячей штучки. Почему Марк сначала не пригласил тебя на свидание?

Клэр пожала плечами.

— Марк в принципе не способен на жестокость. Пригласить меня на свидание было бы жестоко по отношению к Анне. Уверена, ему такая мысль даже в голову не пришла.

Эллисон кивнула.

— Ну, ты мне уже нравишься. Если всё это превратится в безобразие, заранее прошу прощения, но первым делом я тебя обезврежу ударом в горло. Надеюсь, ты понимаешь.

— Удачи меня найти. Если всё это превратится в безобразие, первым делом я просто рухну на пол, как коза, падающая в обморок.

(Примечание переводчика: Эллисон и Клэр намеренно придуриваются и обмениваются нарочито абсурдными угрозами. Они обе понимают, что ситуация потенциально опасная, но вместо серьёзного разговора превращают её в фарс. Поэтому вот такой странный перевод их разговора.)

Эллисон улыбнулась. Потом повернулась к Анне — и улыбка исчезла.

— Полагаю, ты пришла сюда не для того, чтобы поблагодарить меня за то, что я не переспала с твоим мужем.

Анна слегка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Эллисон оглядела холл.

— Это очевидно.

— Наедине.

— Ни за что. Я не доверяю тебе настолько, чтобы исключить вероятность того, что у тебя есть оружие.

Анна моргнула. Эллисон улыбнулась — без тени тепла.

— Я совершенно спокойно отношусь к свидетелям. Ты привела своего. Я решила поступить так же.

Клэр пробормотала:

— Анна, это справедливо. Сейчас мы все явно ведём себя не совсем нормально.

Лицо Анны напряглось, но она кивнула.

— Ладно.

Эллисон скрестила руки, по-прежнему держа в одной из них стаканчик с кофе.

Она выглядела в точности как то, что мучило Анну последние несколько дней: красивая, бодрая, лишённая сентиментальности, совершенно не стесняющаяся занимать собой пространство. В ней не было ничего от отполированной хрупкости Анны. Ничего от этого супружеского сияния человека, которого годами любили и который научился превращать то, что о нём знают, в оружие. Эллисон была резкой, самодостаточной и явно уверенной в себе.

Вживую Анна ненавидела её ещё сильнее. И всё же она нуждалась в ней. Это сочетание было почти физически болезненным.

— Я знаю, что это неуместно, — начала Анна. — И я знаю, что не имею права ни о чём тебя просить.

— Верно.

— Но Марк тебя уважает.

При этих словах выражение лица Эллисон изменилось. Не то чтобы смягчилось — скорее, сосредоточилось. Марк был ей небезразличен. Возможно, пока ещё не как человек, но уж точно как тема разговора.

— Он уважает многих. В этом одна из его проблем. Но он едва меня знает.

— Это не помешало ему тебя слушать.

Эллисон медленно отпила кофе.

— Ближе к делу. Чего ты хочешь?

Вот он. Край обрыва. Анна опустила взгляд, потом заставила себя снова поднять глаза.

— Мне нужно, чтобы ты не ждала.

Эллисон замерла. Казалось, весь окружающий шум в холле исчез.

— Я так понимаю, ты собираешься исполнить его желание и подождать, пока мы разойдёмся. Верно?

Лицо Эллисон стало жёстче.

— Нет. Ты не так хорошо знаешь своего мужа, как должна. Он меня ни о чём не просил.

Анна лишь улыбнулась.

— Неплохая попытка. Но ты знаешь, и я знаю, что не об этом я тебя спрашивала. Ты собираешься исполнить его желание — высказанное или нет — и ждать в стороне, пока мы не разойдёмся?

— Ещё раз. Ты не очень хорошо знаешь собственного мужа. Его желание заключалось лишь в том, чтобы сохранить в этой истории собственное достоинство и чистую совесть. Он совсем не такой, как ты. Он не пытался оставить меня про запас на потом. Он так не думает.

— Мне всё равно, сколько раз ты будешь пытаться меня унизить. Я знаю своего мужа и также знаю, что ему не пришлось бы оставлять тебя про запас. Люк Бернар уже это сделал.

Эллисон кивнула. Губы её сжались.

— Изменщица — есть. Манипуляторша — есть. Преследовательница — есть. Я серьёзно впечатлена. Ты полный комплект, Анна.

— Ещё раз... Я здесь не для того, чтобы произвести на тебя впечатление. Я здесь, чтобы сказать: если тебя тянет к моему мужу — а я знаю, что тянет, — тогда мне нужно, чтобы ты не ждала.

Эллисон уставилась на неё. Потом рассмеялась.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Нет. Ты не серьёзно. Ты просто красиво сходишь с ума.

— Возможно. В последнее время уже трудно понять. Но я серьёзно.

Анна шагнула ближе. Совсем немного, но этого оказалось более чем достаточно. Поза Эллисон изменилась.

— Пожалуйста, — сказала Анна, и лицо её превратилось в маску боли.

В этом одном слове не осталось ничего, за чем она могла бы спрятаться. Эллисон перестала выглядеть насмешливой.

— Не проси меня соблазнить твоего мужа. Это безумие.

Лицо Анны залилось краской от унижения, но она не отступила.

— Мне нужно, чтобы он понял.

— Понял что?

— Что это может сработать.

Анна заговорила ещё быстрее, потому что остановиться означало бы услышать собственные слова.

— Ты ему нравишься. Он тебе доверяет. Он тебя слушает. Он считает тебя хорошим человеком. Считает, что рядом с тобой безопасно. Если кто и способен показать ему, что в этом не обязательно есть что-то отвратительное, то это ты.

Лицо Эллисон стало непроницаемым.

— О, это ужасно.

— Нет. Выслушай меня. Я не прошу тебя его обмануть.

— Ты просишь меня нарушить единственную границу, которую он мне обозначил.

— Я прошу тебя помочь ему преодолеть страх. И ты сама сказала: он не устанавливал для тебя никакой границы. Ты решила, что она есть. Хорошо, что ты так решила. А я прошу тебя её проигнорировать — хотя бы до тех пор, пока он сам не скажет об этом прямо.

Клэр тихо издала какой-то звук.

— Анна, милая...

— Нет, — почти яростно сказала Анна. — Нет, я знаю, как это звучит. Знаю. Но он думает, что у него только два варианта: развод или унижение. Он думает, что если ему нужна другая женщина, значит, брак уже мёртв. Он думает, что если мне нужен другой мужчина, значит, дом перестаёт быть домом. Но что, если он ошибается? Что, если он может быть и с тобой тоже? Что, если ты — не конец нашей семьи? Что, если ты — часть того, что позволит нам сохранить её?

Эллисон посмотрела на неё так, словно Анна заговорила на каком-то неизвестном языке.

— Тебе не обязательно ждать, пока мы разойдёмся. Ты можешь быть с ним уже сейчас — и потом тоже. Можешь продолжать встречаться с ним. Я не пытаюсь тебя этого лишить. Ты можешь быть с ним, он может быть с тобой, и при этом он всё равно сможет возвращаться домой. Всё равно сможет оставаться отцом наших детей. Всё равно сможет оставаться моим мужем.

Слово «муж» надломилось у неё на губах. Она сглотнула и продолжила.

— Все выигрывают. Он выигрывает. Я выигрываю. Дети выигрывают.

Выражение лица Эллисон изменилось, но не смягчилось. Напротив, стало жёстче.

— Это не победа.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю, что он сказал. Он сказал мне, что не может. Для меня это предельно ясно. Потому что он женат. Вот что означает его «не могу». Он не сказал, что не хочет. Не сказал, что я не в его вкусе. Он сказал: «Я не могу». А значит, он не может.

Теперь Эллисон сама шагнула ближе. Голос её оставался тихим.

— Вот это ты всё время пытаешься обойти. Марк не боится. Ему не недостаёт воображения. Ему не нужна какая-нибудь красивая блондинка, чтобы высвободить из него его тайное современное «я». Он сказал, что не может, потому что пытается сохранить достоинство внутри кошмара, который ты сама создала.

Анна выглядела так, словно её ударили по лицу.

Эллисон не стала извиняться.

— Марк мне нравится, — сказала она. — Очень нравится. Больше, чем мне было бы удобно. Больше, чем было бы разумно. Если бы он был свободен, я, наверное, прямо сейчас принимала бы совсем другие ужасные решения.

Глаза Анны снова наполнились беспомощной ревностью.

— Но вы не в разводе, — сказала Эллисон. — Он женат. На тебе. И он попросил меня к нему не прикасаться. Да, я подозреваю, что это только до тех пор, пока он женат, но он не из тех мужчин, которые станут держать женщину на крючке. Когда он будет свободен, я обязательно спрошу снова.

Анна прошептала:

— Я говорю тебе, что можно.

Эллисон посмотрела на неё.

— Вот в этом и проблема.

Анна покачала головой.

— Я его жена.

— Да. И каким-то образом ты решила, что право быть его женой даёт тебе полномочия выставлять его границы на торги.

Эта фраза больно ударила.

— Я пытаюсь спасти наш брак.

— Ты пытаешься заставить его выбрать ту версию брака, которая позволит тебе сохранить всё.

— Я хочу, чтобы и у него что-то было.

— Нет. Ты думаешь, что если я ему понадоблюсь, он поймёт тебя. Думаешь, что если он переступит черту, сама черта изменится. Думаешь, что если я смогу сделать его достаточно счастливым, достаточно сильно его соблазнить или вызвать в нём достаточно чувства вины, то развод перестанет казаться проявлением достоинства и начнёт казаться пустой тратой.

У Анны на глазах выступили слёзы, и на этот раз она уже не пыталась их скрыть.

— Не только в этом дело.

— Да, — сказала Эллисон. — Я уверена, что не только в этом. И именно поэтому всё это так ужасно. Ты его любишь. Любишь своих детей. Любишь свой дом. И всё равно стоишь сейчас у меня на работе и просишь меня соблазнить твоего мужа, чтобы он согласился на жизнь, которую сам назвал отвратительной.

Анна вытерла лицо обеими руками.

— Я думала, ты поймёшь, — сказала она.

Выражение лица Эллисон изменилось. Не стало мягче от жалости. В нём появилось что-то более жёсткое.

— Я понимаю. Именно поэтому я этого не сделаю. Я понимаю, каково это — хотеть человека, который не вполне тебе доступен. Понимаю, как можно убеждать себя, что препятствие ненастоящее. Понимаю, как можно думать, что одна ночь, одно прикосновение, одно доказательство чувств заставят моральную проблему каким-то образом перестроиться во что-то, с чем можно жить.

Лицо её напряглось.

— Я понимаю это гораздо лучше, чем мне хотелось бы.

Анна смотрела на неё.

— Но Марк установил для меня границу, — сказала Эллисон. — И, в отличие от тебя, я буду считать эту границу реальной, даже если мне хочется того, что находится по ту сторону.

Анна словно съёжилась. Жестокость этих слов заключалась не в тоне Эллисон. А в сравнении.

Эллисон поправила ремешок сумки.

— Если он позвонит мне, я отвечу. Если ему понадобится друг, я буду рядом как друг. Если он расстанется с тобой и захочет меня увидеть, тогда я и решу. Но я не стану твоим доказательством того, что открытый брак может быть хорошим. Он не хочет открытого брака. Вбей это себе в голову и перестань играть в игры. Обратись за помощью.

Она повернулась к лифтам. Потом остановилась.

— И, Анна?

Обе — и Анна, и Клэр — подняли головы.

— Брак, который ты пытаешься создать, возможно, мог бы быть хорошим для кого-то. Где-нибудь. В каких-то отношениях, построенных именно так — честно, и с самого начала.

Голос её стал жёстче.

— Но не так. Не вопреки его возражениям. Не как экстренная операция на ране, которую ты сама нанесла. Ещё раз: ради тебя и ради него — обратись за помощью.

Двери лифта открылись. Эллисон вошла внутрь. Без улыбки. Без торжества. Просто — граница, которую она не переступит.

Раздел 9. Разлом, часть 2: Клэр.

Несколько вечеров спустя Анне в голову пришла очередная ужасная идея.

Клэр пришла с тайской едой, двумя бутылками газированной воды и ощущением, что согласилась прийти только потому, что отказаться было бы всё равно что оставить пьяного человека рядом с балконом.

А потом Анна открыла дверь в чёрном шёлковом платье-комбинации на тонких бретелях. Босые ноги, распущенные волосы, макияж, сделанный достаточно тщательно, чтобы можно было утверждать, будто она совсем не старалась.

За её спиной гостиная выглядела совершенно обычно, но детей нигде не было видно.

Клэр остановилась в дверях.

— О, даже не думай.

Лицо Анны вытянулось.

— Ты ещё не слышала, что я придумала.

— Я вижу, что ты придумала, прямо с крыльца.

— Клэр.

— Нет. Сначала тебе придётся пойти и надеть спортивные штаны, прежде чем я переступлю порог. Потому что какие бы переговоры ты сейчас ни собиралась со мной вести, тебе понадобится что-нибудь с резинкой на поясе.

(Примечание переводчика: в оригинале фраза звучит “No. I'm going to need you to go put on sweatpants before I cross the threshold, because whatever hostage negotiation you are about to propose deserves elastic”, что дословно переводится как “Нет. Мне нужно, чтобы ты надела спортивные штаны, прежде чем я переступлю порог, потому что любые переговоры с заложниками, которые ты собираешься предложить, заслуживают резинки.” Клэр видит Анну в откровенно соблазнительном наряде и понимает: сейчас Анна наверняка собирается что-то предложить, на что Клэр будет вынуждена реагировать. Поэтому Клэр называет это “hostage negotiation” — гиперболически изображает ситуацию так, будто Анна собирается взять её в заложники и начать переговоры. А “deserves elastic” — шутка о спортивных штанах с резинкой: для такого «переговорного процесса» Клэр предлагает Анне переодеться во что-нибудь максимально домашнее и не сексуальное.)

Анна закрыла глаза.

— Я серьёзно.

— Вот это меня и пугает.

Клэр всё равно вошла, потому что любила Анну и потому что дружба, как и брак, оказывается, тоже подразумевала какие-то обязанности, о которых никто заранее толком не предупреждал.

Марк был наверху. Или в гараже. Или в какой-то дальней части дома, где мужчина всё ещё мог формально присутствовать, уже фактически уйдя.

С четвёртой пятницы он стал просто вежливым в собственном доме. Отвечал на вопросы. Помогал с мытьём посуды. Отвозил детей в школу. Говорил «пожалуйста» и «спасибо». Спал в доме.

Но его уже не было. Анна чувствовала это каждый час.

Он больше не смотрел на неё как раненый муж. Он смотрел на неё так, как смотрят на дорожную обстановку на карте. На что-то неприятное, что нужно учесть, прежде чем продолжить заниматься своими делами.

— Он ко мне не прикасается, — сказала Анна.

Клэр поставила еду на стол.

— Я в курсе.

— Я перепробовала всё.

— Я в курсе, потому что ты пишешь мне сообщения с таким усердием, будто работаешь корреспондентом Victoria’s Secret, освещающим захват заложников.

— И Fleur du Mal тоже, — несчастно добавила Анна.

— Конечно. Уважаю твой диверсифицированный портфель.

Анна не улыбнулась. Клэр вздохнула.

— Осмелюсь спросить, что на этот раз за идея?

Анна посмотрела в сторону лестницы, потом снова на Клэр.

— Думаю, может быть...

Она замолчала. Клэр прищурилась.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— И не нужно. У тебя на лице это безумное выражение человека, который вот-вот совершит уголовно наказуемую глупость. Знаешь что? Жалею, что вообще спросила.

Голос Анны стал тише.

— Но выслушай меня. А что, если дело вообще не во мне? Что, если речь о том, чтобы ты исполнила одну свою фантазию?

Клэр уставилась на неё, потом посмотрела на потолок.

— Господи, я знаю, что мы давно не разговаривали.

— Клэр, перестань.

— Нет. Я просто проверяю, доступно ли божественное вмешательство, прежде чем отвечать.

— Я серьёзно.

— Знаю. Поэтому мысленно уже покидаю собственное тело.

Анна подошла ближе. Теперь уже не соблазняя. Отчаянно.

— Я его теряю. Марк всё ещё здесь, но его уже нет. Я это чувствую. Он всё решил. Просто ещё не разобрался с практической стороной.

— Да.

Это короткое слово прозвучало тяжело. На полсекунды Клэр смягчилась, но тут же снова стала жёсткой, потому что в этом доме мягкость стала слишком дорогой роскошью.

— И твоё решение, — сказала Клэр, — это втянуть меня в какую-то эротическую засаду под прикрытием дружбы?

Анна закрыла лицо руками.

— Когда ты так это формулируешь...

— Лучше это сформулировать невозможно.

— Я подумала, может быть, если это не будет ощущаться как его возвращение ко мне. Если это будет ощущаться как что-то новое. Если это будет чем-то, что он сам выбрал. Если он сможет почувствовать себя желанным, и при этом не только я буду этого от него хотеть.

Клэр уставилась на неё.

— Я не стану на него давить.

— Я подумала, может быть, он тебе доверяет.

— Марк доверяет мне именно потому, что я никогда не пыталась переспать с ним в качестве терапии от горя. И я хотела бы, чтобы так и осталось.

Анна издала какой-то надломленный звук — то ли смех, то ли всхлип. Клэр не позволила этому спасти её.

— Это не смешно.

— Я знаю.

— Нет. Ты всё время говоришь это так, будто само знание чего-то уже является приемлемой платой. Это не так. Знать, что ты делаешь что-то безумное, и продолжать это делать — ничем не лучше, чем вообще этого не понимать.

Лицо Анны исказилось.

— Я не знаю, что ещё делать.

— Знаешь.

— Нет, не знаю.

— Знаешь, — сказала Клэр. — Просто тебе это ненавистно.

Анна смотрела на неё.

Клэр глубоко вдохнула. — Остановись.

Это слово прозвучало в комнате совершенно ясно. Анна покачала головой.

— Я не могу.

— В этом и проблема.

— Я имею в виду, я не могу потерять Марка.

— Анна. Ты его уже теряешь. У тебя больше нет времени на эти игры. Ради бога, сделай хоть раз то единственное, что, как ты сама знаешь, вообще имеет хоть какой-то шанс сработать.

Голос Клэр стал тише.

— Послушай меня. Я тебя люблю. Я любила тебя — несмотря на все твои глупости, тщеславие, блеск, великодушие и хаос. Но сейчас всё иначе. Это не обаяние. Не какая-то особая сложность. И не история о женщине с потребностями, которая наконец решила больше не стыдиться их.

Анна заплакала. Клэр продолжила:

— Это болезнь. Мне ненавистно это говорить, потому что я знаю, что ты всё ещё отходишь от того, что тебе сказала эта белобрысая сука. Но тебе всё равно нужно это услышать.

Лицо Анны изменилось. — Не называй меня больной.

Клэр подошла ближе.

— Ты разрушила свой брак. Протащила Марка через цирк Мерсер. Заставила его смотреть, как ты пытаешься превратить слово «дом» в какое-то расписание. Когда это не сработало, ты попробовала сексуальное бельё. Когда и это не сработало — ещё больше сексуального белья. А теперь стоишь передо мной, будто сама пришла сюда с очередной плохой идеей, и спрашиваешь, не поможет ли твоя лучшая подруга соблазнить твоего мужа и вернуть его в “горящий дом”.

Анна всхлипнула. Лицо Клэр дрогнуло, но взгляда она не отвела.

— Пока ты не сможешь вслух сказать, что больна, никто не поверит, что ты действительно идёшь к выздоровлению.

Анна покачала головой, зарыдав ещё сильнее.

— Марк тем более, — сказала Клэр.

Анна замерла. Голос Клэр слегка дрогнул, но слова остались жёсткими.

— Марк отвергает тебя не потому, что ты ещё не нашла подходящий наряд или подходящую блондинку. Он отвергает тебя потому, что сейчас каждый твой шаг выглядит как очередной симптом. Каждая стратегия. Каждая мольба. Каждая красивая, отчаянная, унизительная попытка затащить его обратно в постель, чтобы хотя бы на десять минут почувствовать, что ваш брак ещё дышит. Всё это кричит об одной и той же болезни.

Колени Анны словно подломились. Она ухватилась за спинку стула. Клэр позволила ей это сделать.

— Ты заразила его своей болезнью, — тихо сказала она.

Анна подняла на неё совершенно убитый взгляд.

— Я знаю, как ужасно это звучит. И я именно это и имею в виду — в самом ужасном смысле. Ты поселила свою болезнь в его теле. Теперь в его голове твои образы, в его доме — твой стыд, в вашем браке — твоя жажда, а в будущем ваших детей — твой страх. И вместо того чтобы лечить болезнь, ты продолжаешь ощупывать пациента, проверяя, встал ли у него.

Анна опустилась на стул. Шёлковое платье вдруг показалось на ней нелепым. Не соблазнительным.

Костюм. Симптом. Доказательство.

Клэр замолчала. Только теперь она вдруг поняла, что в доме действительно стояла какая-то непривычная тишина.

— Где дети? Где Марк?

— Дети у Дженис, — всхлипнула Анна.

— А Марк?

— На работе. Последние пару вечеров он задерживается допоздна. Говорит, что нашёл какие-то подработки по мелкому ремонту, которыми может заниматься по ночам. Мне кажется, он просто пытается держаться подальше от меня. Я надеялась, что мы с тобой застанем его врасплох, когда он вернётся.

— А давай лучше, — сказала Клэр, — мы удивим его тем, что не устроим ему засаду. Бьюсь об заклад, для него это будет гораздо более приятным сюрпризом. А заодно проявим к нему немного доброты и оставим ему тайскую еду.

Анна просто кивнула. Клэр гадала, сколько из всего сказанного та наконец действительно услышала, если вообще хоть что-нибудь услышала.

— Анна, — тихо сказала Клэр, — как я могу помочь тебе к этому прийти? Что я могу сделать, чтобы помочь тебе развернуть этот корабль, пока он не пошёл ко дну навсегда?

Анна долго смотрела на неё. Потом её лицо стало пугающе спокойным.

— Клэр, я знаю, что ты хочешь для меня самого лучшего. Но я должна сказать тебе кое-что ужасное.

Клэр покачала головой.

— Мерсер в одном была права.

— Анна, не надо.

— Она поняла во мне что-то, чего я сама не понимала даже тогда, когда впервые вошла в её кабинет.

Глаза Клэр наполнились слезами. Потому что она знала. Она знала, куда ведёт эта фраза, и с внезапной, ужасной уверенностью поняла, что на этом закончилась та маленькая надежда, которую она пыталась сохранить для этой ночи.

— Прошлая пятница была не такой, как те измены, — сказала Анна. — Те измены были под контролем. Спрятаны. Грязны. Я держала их маленькими, потому что они должны были оставаться маленькими. Я думала, что это значит, что я понимаю себя.

Голос её дрогнул.

— Но в прошлую пятницу всё было иначе. Я была там. По-настоящему. Целиком. Без попыток спрятаться. Без лжи. Без притворства, будто ничего не происходит, пока это происходило.

Клэр закрыла лицо ладонями.

— Марк для меня — всё, — прошептала Анна. — Дети — всё. Я готова остановиться ради них. Готова. Но я не могу согласиться на лечение от болезни, которой, как я считаю, у меня нет.

— Анна.

— Я не больна, — сказала Анна.

Глаза у неё теперь были влажными, но взгляд оставался твёрдым.

— То, что я почувствовала той ночью, не было симптомом. Это не было патологией. Это был глоток свежего воздуха.

Решил дать немного комментариев в LE под этой главой...

onlythelonelyloveFollow

Мне нравится, что Анна ценит свой опыт. Главная проблема в том, что она хочет получить всё и сразу. Автор на протяжении всей истории даёт понять: Анна убеждена, что имеет право на желаемое, поскольку раньше ей всегда давали то, чего она хотела. А теперь этого не происходит.

Я не думаю, что Анна психически больна. Она пережила нечто трансцендентное. Что-то реальное и глубокое, сродни мистическому опыту — встречу с самой собой, настоящей. Терапия могла бы помочь ей принять последствия этого осознания: её стремление к традиционным отношениям — это следствие страха перед тем неопределенным путем, на котором она оказалась в результате собственных экспериментов.

Buster2U

Ставлю высший балл (10 ярких звезд!) автору Metropolinational за эту невероятно интересную историю о падении жены-шлюхи. Ей пришлось столкнуться с реальностью после того, как она провела ночь с другим мужчиной вопреки воле мужа. Лол, бедняжка. Элли пыталась объясниться, Клэр тоже пыталась... А вот Анне явно нужен психиатр. Что вообще творится с женщинами? Неужели осознание того, что можно зайти в любой бар и уйти оттуда с любовником на одну ночь, внушает этим шлюхам ложную уверенность, будто им всё дозволено и они могут творить что хотят, не рискуя своим браком? Лол, полагаю, ей придется научиться действовать хитрее. Отличный слог и потрясающая история, Метро. Спасибо!

Demosthenes384bc

Рад, что Клэр наконец-то весомо заявила о себе. Сильный момент, но поведение Анны на данном этапе просто не укладывается в голове. Почему Анна не работает? Они едва сводят концы с концами, а она целыми днями сидит дома? 4, 5*

hushjfFollow

Если поиск другого человека дает ей необходимый «кислород», то любой иной выбор означает добровольное удушье. Никто не хочет задыхаться — все хотят дышать; и если единственный способ дышать она находит за пределами семьи, значит, она, безусловно, уже мертва.

ohioFollow

Продолжает быть потрясающей историей. Мучительной, но такой захватывающей! Появление Клэр и Эллисон, с их интеллектом и взглядом на вещи, вносит большое разнообразие (и иногда приносит облегчение) по сравнению с мучительными разговорами между Марком и Анной. С каждой главой ее ситуация становится яснее и однозначнее: она не откажется от других мужчин и не позволит своему браку распасться. Но она не может иметь и то, и другое, и теперь в своем отчаянии она сходит с ума. Я буду с вами до самого конца!

H_JekyllFollow

Предыдущая глава была посвящена Марку — мы видели всё его глазами. Эта — Анне. Она одержима, находится в состоянии мании и напрочь отказывается признавать реальность; подобно Люси Рикардо, она генерирует один безумный план за другим. Я полагал, что после встречи со своим консультантом (который, по сути, потакает её поведению) она отказалась от идеи тайной измены. Вместо этого она решила, что куда более захватывающим занятием станет затяжное, пассивно-агрессивное унижение Марка. Переступить черту или раскрыть какой-нибудь постыдный факт, затем извиниться, возможно, расплакаться и позвать его обратно в постель — и при этом постоянно напоминать, что жизни их детей находятся под угрозой. И так по кругу, до бесконечности. Теперь я даже в этом не уверен. Анна, похоже, совершенно «поехала кукухой», и все, кроме Мерсера, твердят ей о необходимости терапии. Хотя... помогает ли вообще терапия при сексуальной зависимости? Научиться контролировать импульсы она может помочь, но вот перенаправить их? Серьезно — нет. На эту тему написано немало работ. Что касается Анны, то (на мой взгляд) ей — если только она не хочет видеть рядом покорного мужа, готового терпеть её выходки, — развод нужен *как минимум* не меньше, чем Марку. Жду следующую главу.

nonethewiser,

Стиль повествования по-прежнему увлекает, но мне показалось, что в этой главе образ Анны стал выглядеть неправдоподобно и фальшиво. До сих пор она была расчетливой, склонной к манипуляциям и стратегическому мышлению, оставаясь при этом нарциссом (именно это — ее истинный недуг, требующий лечения, а вовсе не сексуальная зависимость). Однако в этой главе — особенно учитывая ее поведение на свидании — она превращается в карикатуру, совершенно не вяжущуюся с тем, что мы узнали о ней за предыдущие шесть с половиной глав. Ее хаотичное поведение кажется совершенно неуместным и нелогичным.

gatorhermit

Хорошо показан нарциссизм. У меня есть хороший друг-психиатр; он говорит, что нарциссизм неизлечим. Он может помочь нарциссу справиться с конкретной ситуацией, но если год спустя возникнет похожая, ему приходится снова проводить такую ​​же работу. Похоже, Марк всё понял: он с детьми будет жить дальше, а Анна останется свободной и сможет и дальше гнаться за своим «кислородом». Моя первая жена однажды объяснила мне это как «азарт погони».

fromindiaFollow

Aннa рассуждает как человек, падающий с 70-го этажа и твердящий на каждом этаже: «Пока всё идет хорошо». Ей нужно поскорее приземлиться, а то она совсем «того»...

BrentJWFollow

Попытки Анны втянуть Клэр и Эллисон в безумную затею с «открытым браком» создают впечатление, что она перешла черту и превратилась в самую настоящую психопатку.

Offler79

Боже мой, как тебе удается поддерживать такой накал страстей и при этом не делать текст скучным? Честно, даже не знаю.

Читать это потрясающе, хотя в душе я кричу Анне, чтобы она наконец взяла себя в руки и поступила правильно. Это мучительно, но я просто не могу оторваться и перестать читать.

groaningbumpFollow

Марку нужно немедленно убраться подальше от Анны. Она не просто социопат, она ещё и настоящий психопат. В её сознании ничто не перевешивает её потребности и желания. Противостояние с Эллисон? Полный ход в стиле «Рокового влечения». Всё будет только хуже, и очень быстро. Надеюсь, план уже формируется, потому что он понадобится ему раньше, чем он думает.

Praetus

Марку просто нужно уйти. Всё это напоминает медленное отравление ядом. Анна — нарцисс. Единственная претензия к истории (а это захватывающее, пугающее зрелище, напоминающее автокатастрофу в замедленной съемке, в центре которой — эгоистичная женщина) заключается в том, что все персонажи словно изъясняются пафосными, поэтичными монологами, претендующими на эффектный финал. Из-за этого трудно уловить индивидуальные голоса героев.

Интересно, уйдет ли Марк наконец — ведь Анна, вероятно, осознает, насколько она ужасна, лишь когда он окончательно исчезнет из ее жизни.

Свое мнение об этой главе я выскажу чуть позже...

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))