Проснулась позже обычного. Несколько выходных подряд в университете. День Народного Единства. Мама уехала в командировку ещё вчера, в другую страну, вернётся только во вторник. Отец рано утром уехал к бабушке — что-то с проводкой, что-то с крышей. Сказал, что это как минимум на два дня. Лера с Андрюшей на все выходные уехали в Питер.

За окном сырая мгла. Трава была покрыта хрупким слоем инея. Казалось, город растворился в этой серой прохладе.

После завтрака ощутила суховатое першение в горле. Через полчаса голову словно заволокло тяжёлой, свинцовой тучей.

Ломота во всём теле. Легла на кровать. Закрыла глаза. Не спала — просто лежала. Смотрела в потолок, потом в окно, потом снова в потолок. Телефон лежал рядом, экран то гас, то загорался от уведомлений. Открытки, мемы от одногруппников, фотки из Питера от Леры.

Выпила чай с лимоном. Это мало помогло.

Вернулась в постель и укрылась пледом. Через полчаса мне стало холодно. Ещё через тридцать минут — жарко. Я скинула плед, потом снова натянула.

Я лежала и думала, что надо кому-то позвонить. Но кому?

Оставался один номер. Знала его наизусть, хотя не должна была. Он записался в память сама собой, как будто пальцы запомнили его раньше, чем мозг успела возразить. Смотрела на экран долго. Потом набрала.

Вызов пошёл почти сразу — длинные, монотонные гудки резали тишину. С каждым новым звуком сердце билось всё быстрее, а ладони становились ледяными.

— Оксана?

Его голос был спокойным, ровным, таким же, как всегда в кабинете.

— Александр Иванович. Простите, что отвлекаю в выходной. Заболела. Температура, кажется, поднялась. Где-то тридцать семь, может, больше. Родителей нет. Скажите, что мне принимать.

Тишина в трубке длилась секунду. Может, две. Потом он сказал:

— Адрес.

— Может, вы просто скажете, какие лекарства принимать.

— Нет, Оксана. Мне нужно тебя осмотреть. Жду адрес.

Я продиктовала. Он повторил его вслух — точно, без ошибок, как будто записывал. Потом сказал:

— Жди. Скоро приеду.

И положил трубку.

Посмотрела на себя в зеркало. Мне хотелось выглядеть лучше, но сейчас это было невозможно. Красные щёки. Растрёпанные волосы. Открыла шкаф. Через несколько минут бюстгальтер едва сдерживал дыхание груди, а кружевные чёрные трусики сидели на бёдрах второй кожей. Натянула мягкое, облегающее трикотажное платье бежевого цвета — нежного, тёплого оттенка кофе с молоком. На ноги, будто пытаясь спрятаться от лихорадочного озноба, набросила пушистые шерстяные носки.

Он позвонил в дверь через сорок минут. Я услышала звонок и вздрогнула — так тихо было в квартире. Встала, дошла до двери, посмотрела в глазок. Он стоял на площадке — в тёмно-синей куртке, с сумкой в руке. Я открыла.

Взгляд карих глаз с той уверенной проницательностью, от которой по коже пробегали мурашки. Я поняла, что выгляжу плохо. Бледная, с красными глазами, с волосами, которые не расчёсывала с утра. Ничего не сказал об этом. Просто шагнул через порог. Скинул куртку. Морозно-белая рубашка с воротником-стойкой и длинными рукавами подчёркивала плечи.

— Где можно помыть руки?

Я показала ванную. Прошёл мимо меня. Ощутила бодрящие ноты можжевельника и кедра. От этого аромата мурашки табуном пробежали по телу. Я стояла в коридоре и слушала, как он моет руки. Вода шумела, потом перестала. Александр Иванович посмотрел на меня и тоном, не терпящим возражений, произнёс:

— Оксана. Проходи в комнату.

Села на кровать. Он достал деревянный одноразовый шпатель из сумки.

— Горло воспалённое. Нос заложен.

Проверил лимфатические узлы на шее. Чувствовала жар под кожей, слабость в мышцах и странное смущение от того, что он находился так близко. В кабинете медпункта я воспринимала эти движения как часть осмотра. Здесь, в моей комнате, всё казалось немного другим.

Александр Иванович выпрямился. Услышала его команду:

— Снимай платье. Мне необходимо послушать лёгкие.

Сделала, как он велел. Привычным жестом вставил стетоскоп в уши. Подошёл ближе. От него пахло той самой прохладной терпкостью можжевельника. Двигался бесшумно и уверенно.

Его сильная, привычная к жёстким захватам джиу-джитсу рука опустилась мне на спину, чуть ниже лопатки. Он коснулся легко, невесомо, без малейшего давления, но от этого контраста с моим внутренним пожаром я вздрогнула.

— Вдох... выдох, — негромко произнёс Александр Иванович, и в этот момент холодный металл мембраны стетоскопа коснулся обнажённой кожи груди.

Резкий контраст ледяной стали и моего лихорадочного жара прошиб током до самых кончиков пальцев.

— Сделай глубокий вдох ртом... и выдохни, — произнёс он ровным голосом.

Слегка наклонился, сосредоточенно хмуря тёмные брови, и его карие глаза на мгновение пересеклись с моим затуманенным взглядом. В этот же момент холодный датчик скользнул чуть ниже, упёрся в плотную фактуру чёрного кружева.

Действия врача в ту секунду неуловимо сменили свой ритм, превращаясь в нечто куда более интимное. Прохладные пальцы придерживали мембрану, случайно или намеренно задевая край бюстгальтера. Он замер, прислушиваясь к учащённому стуку сердца.

Отложил стетоскоп. Снял с меня бюстгальтер.

— Тесное бельё нарушает лимфоток. Нужно избавиться от этого.

Повесил бюстгальтер на спинку стула. Его взгляд скользнул по моей груди. Он коснулся моей кожи. Легко массировал мои груди по очереди круговыми движениями. Почувствовала, как твердеют соски.

Голова была как в тумане, не столько от простуды, сколько от этого запретного, пронзительного прикосновения, где граница между медицинской помощью и чистейшим соблазном стёрлась окончательно. Через какое-то время он велел мне одеться, будто бы ничего особенного не произошло. Натянула всё, кроме бюстгальтера.

Александр Иванович достал из сумки электронный термометр. Поднёс к моему лбу. Короткий писк. На дисплее тридцать восемь и два. Нахмурился.

— За сорок минут поднялась, — сказал он, скорее себе, чем мне. — Это уже не «первые признаки».

Вытащил из сумки перчатки.

— Я введу суппозиторий.

— В этом нет необходимости. Может, я просто немного отдохну, и всё пройдёт.

Он посмотрел на меня строже.

— Это довольно высокая температура. Может стать хуже.

— Мне уже лучше.

Он покачал головой. Его голос стал жёстче.

— Нет, твой организм говорит совсем другое. Есть вещи, которые не следует откладывать. Ложись, — сказал он. — На бок, ноги согни в коленях.

Я легла. Он сел на край кровати. Я впервые видела его так близко — не на кушетке в кабинете, а в своей комнате, на своей кровати, среди своих вещей. Рукава он закатал до локтя, как всегда в кабинете. И от этого жеста мне стало спокойнее. Знакомое движение. Натянул медицинские перчатки.

Попросил поднять платье и стянуть трусы. Я закрыла глаза.

— Сделай глубокий вдох и постарайся расслабиться, Оксана, — произнёс он.

Почувствовала, что он раздвигает мои ягодицы большим и указательным пальцами. Вставил свечу. Протолкнул палец немного дальше. Объяснил это необходимостью ввести суппозиторий глубже. Медленно и осторожно вытащил пальцы.

Сообщил, что нужно лежать. Снял перчатки. Укрыл меня пледом. Чувствовала лишь лёгкое покалывание. Я провалилась в сон. Может, минут на двадцать, может, на полчаса, может, больше.

Открыла глаза, чувствуя, как тяжёлый туман лихорадки постепенно отступает, уступая место мягкому теплу, разливающемуся по комнате. Александр Иванович сидел рядом, держа в руках мою чашку. От неё поднимался тонкий, пряный пар.

Его сильные пальцы на секунду мягко коснулись моего плеча.

— Выпей, — его голос прозвучал удивительно мягко, обволакивая лучше любого пледа. — Я заварил настой на основе корня имбиря и сушёного мандарина. В Китае это считается одним из лучших средств при первых признаках ОРВИ.

Сделала первый глоток — терпкий напиток, с приятной цитрусовой кислинкой и пряным послевкусием. Тепло моментально покатилось по пищеводу, оседая в груди целительным огнём.

Медленно и с наслаждением пила этот чай. Он смотрел на меня. В этом взгляде не было ничего от врача. Не было профессиональной дистанции, не было спокойной оценки. Было что-то другое. Что-то, что он, наверное, и сам не хотел показывать. Но показал.

Он наклонился ближе, сокращая расстояние между нами. Положил чашку на тумбочку. Крепкие руки скользнули по моему запястью, проверяя пульс, но касание было не медицинским. Пальцы зарылись в спутанные волосы, не оставляя возможности отстраниться или сделать вдох.

Его губы коснулись моих. Дыхание смешалось с моим.

— Оксана.

— Александр. То есть Саша.

Он не дал мне договорить. Его губы вновь впились требовательно, жадно, без возможности отступить.

Я протянула руку. Просто руку, ладонью вверх. Он посмотрел на неё. Потом на меня. Потом взял. Пальцы переплелись. Сжал мою руку — не сильно, но так, что я поняла: он тоже ждал этого. Может, дольше, чем я.

Его пальцы скользнули под ткань кружевных трусов. Двигались плавно и неотвратимо — сверху вниз, от лобка к анусу, заставляя меня выгнуться в дугу и сдавленно выдохнуть прямо в его губы. Не давая опомниться от накатывающей волны сладкого шока, он погрузил пальцы глубоко в мою вагину, заполняя меня изнутри с той же безупречной точностью, с какой привык побеждать на татами. Ритм был тягучим, глубоким и всепоглощающим.

Он глубоко ввёл два пальца во влагалище, одновременно лаская клитор другой рукой. Это было фантастически приятно. Никогда ничего подобного не чувствовала. Мне хотелось, чтобы его пальцы были внутри меня как можно дольше.

Теперь это было не лечение. Или лечение — но другое. Я не знала, как это назвать. И не хотела.

Он снял рубашку. Я увидела его руки — те же предплечья, сильные, ровные, которые я столько раз рассматривала в кабинете. Они были здесь, в моей комнате, в моём свете, в моём воздухе. И это было странно. И правильно.

Я касалась его. Сначала робко, потом смелее. Его плечи, его спина, его шея. Он дышал тяжелее, чем обычно. Я чувствовала его дыхание у себя на коже — тёплое, неровное. Это было странно — слышать, как он теряет контроль. Он всегда был таким ровным, таким собранным. А теперь его дыхание сбивалось. И это было моей победой.

Настойчиво продолжал ласкать меня пальцами. Когда я уже была готова кончить, стянул с себя брюки и трусы, откинул плед, положил мои трусы под подушку. Потом ввёл в меня свой возбуждённый член. Плавные размеренные толчки поднимали волну удовольствия. Не спешил. Мы одновременно подошли к финалу. Он вытащил член и изверг вязкую жидкость мне на грудь. Я не сдерживала стонов.

Когда мои мышцы перестали трепетать, он вытер мою грудь влажной салфеткой и попросил полотенце. Пошёл в душ. Я лежала укрывшись. Температура снизилась. Или мне так казалось. Темнота за стеклом сменилась дрожащим светом фонарей.

Он вернулся. Оделся. Подошёл ко мне. Мягко прижался губами к моим губам. Не требовал продолжения. Только безмолвное послание «я здесь, с тобой». И это было лучше любых слов.

— Тебе лучше? — спросил он наконец.

— Да, — сказала я. — Намного.

На его лице не было ни смущения, ни торжества, ни вины. Только спокойствие. То самое спокойствие, которое я знала с первого дня. Но теперь оно было другим. Теперь оно было моим.

— Я принесу тебе тёплой воды, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я.

Он принёс воду. Выпила медленно. Чувствовала его аромат, можжевельник и кедр на моей подушке.

Наклонился ко мне. Сообщил, что нужно нанести мазь с шалфеем. Это на некоторое время снимет заложенность носа и першение в горле.

Достал флакон. Попросил раздеться и лечь на живот. Мазь оказалась на удивление тёплой, она таяла на коже, разливаясь по мышцам приятным, тягучим жаром. Он нанёс её плавными, размашистыми движениями от поясницы к лопаткам. Велел повернуться на спину, а затем перешёл на верхнюю часть груди, аккуратно огибая ключицы. Его движения помогали расслабиться и насладиться моментом. Закрыла глаза и погрузилась в процесс. Он закончил. Вымыл руки, положил стетоскоп в сумку.

Потом сказал, что ему пора. Мы попрощались. Велел больше отдыхать и полоскать горло слабым раствором соли. На всякий случай оставил ещё один суппозиторий, если вдруг поднимется температура. Напомнил про чай и тёплую воду.

Закрыла дверь, легла и провалилась в сон.

Утро было серым и холодным. Но меня грело сообщение от моего врача:

Доброе утро. Как моя пациентка чувствует себя сегодня?

Перечитала его сообщение сообщение несколько раз, не торопясь. Я ни капли не жалела о том, что было вчера. Заварила себе чёрный чай с лимоном. Казалось, что чашка всё ещё хранит тепло его кожи.