Самия сидела на скамейке в парке, подставив лицо майскому солнцу. Платок из тонкого хлопка цвета слоновой кости укрывал её тёмные волосы, концы его были небрежно заправлены за плечи. Ветер пах свежескошенной травой и нагретой землёй запах, которого она не помнила за все годы в Лондоне. Там всё пахло сыростью, дорогим парфюмом и чужими амбициями.

Она прикрыла глаза. Пальцы на правой руке лежали на краю скамейки — без колец. Она сняла обручальное ещё в нотариальной конторе, в тот же день, когда подписала бумаги о продаже квартиры в Кенсингтоне.

Семь лет. Двадцать пять ей сейчас, и семь из них она провела в чужой жизни.

Мать застукала её в восемнадцать в задней комнате маленькой квартирки в Вулвиче, с дочерью соседей, с губами, прижатыми к чужим губам. Мать не закричала. Она просто стояла в дверях, а потом развернулась и ушла. Через месяц Самия уже была замужем за Фатахом аль-Рашиди: сорокапятилетним торговцем недвижимостью, который мог позволить себе квартиру с видом на Гайд-парк и жену, которая не задаёт вопросов.

Он окружил её заботой. Каждое утро на столе стоял свежий гранатовый сок, выжатый кухаркой. В гардеробе висели платья из тканей с названиями, которые она не умела произносить. Но из квартиры она выходила только с ним или с его сестрой. Телефон проверялся. Переписки читались. Встречи с подругами, а их почти не осталось, согласовывались за неделю.

В спальню он приходил редко. Она была за это благодарна — и ненавидела себя за благодарность. Когда он ложился рядом, она лежала неподвижно, глядя в потолок, и ждала. Он был нетороплив и аккуратен, как со всем, чем владел. Кончал тихо, уходил в свою комнату. Она стирала его с себя мочалкой с жёсткой щетиной, пока кожа не краснела.

А потом в марте он не вернулся из офиса. Инсульт. Скорая. Реанимация. Трубки, писк мониторов, лицо, которое она не узнавала. Через три дня его отключили.

Она продала всё за два месяца. Квартиру, мебель, машину, ювелирные изделия. Купила билет на поезд до графства, приобрела дом там, где никто не знал арабского и никто не спрашивал, почему молодая женщина живёт одна.

Самия открыла глаза. На часах без четверти три. Она провела пальцами по ткани платка, поправляя его на виске, встала со скамейки. Тень от каштана легла на её плечо и осталась позади.

Она вышла из парка через кованую калитку, перешла дорогу, асфальт был тёплым под тонкими подошвами балеток, и поднялась на крыльцо дома с выцветшей синей дверью. Не успела она поднять руку к звонку, как дверь отворилась.

На пороге стояла женщина лет сорока. Светло-каштановые волосы, собранные в низкий хвост. Мягкий халат из серого хлопка, завязанный на талии. Босые ноги на деревянном полу. Круглое лицо без макияжа, лёгкие морщинки у глаз.

— Проходите, — сказала она, отступая в сторону. — Я Энн.

Самия переступила порог. За спиной щёлкнул замок. В прихожей пахло лавандой и чем-то сладким может, печеньем, может, свечой.

— Может, чаю? — спросила Энн, уже поворачиваясь к кухне.

— Это не светский приём.

Самия произнесла это тихо, но Энн остановилась мгновенно. Обернулась. Самия сделала шаг к ней, положила ладонь ей на затылок волосы под пальцами были мягкими, чуть влажными у шеи и прижала к себе. Поцеловала.

Губы у Энн были сухие и тёплые. Она замерла на секунду, потом обмякла, плечи опустились, и она ответила. Рот приоткрылся. Самия поцеловала её по-хозяйски: глубоко, медленно, засунула язык ей в рот, провела по нёбу, по зубам. Энн издала тихий звук, что-то между вздохом и стоном. Самия оттолкнула её, не грубо, но твёрдо, и развернулась.

Гостиная была прямо по коридору. Самия прошла туда, не оглядываясь. Слышала за спиной шаги Энн, босые ступни по половицам.

Диван в гостиной был старый, с низкими подлокотниками и выцветшим цветочным узором. Самия положила на него сумочку расстегнула ремень брюк, стянула их вместе с трусами. Бросила на пол. Села на диван, раздвинув колени.

Энн остановилась в дверях. Смотрела.

— Иди сюда, — сказала Самия.

Энн подошла. Опустилась на колени между её ног медленно, как будто привыкала к полу под собой. Положила ладони на бёдра Самии. Приблизила лицо.

Первое прикосновение языка было мягким только кончик, только снаружи. Самия втянула воздух сквозь зубы. Энн лизнула снова увереннее, шире, от входа до клитора. Потом ещё раз. И начала сосать.

Самия откинула голову на спинку дивана. Стон вырвался из горла низкий, хриплый. Как ей не хватало этого. Языка в её киске. Горячего, влажного, чужого рта между ног. Фатах никогда не делал этого. Никто не делал этого с Вулвича, а тогда они не знали, что делают, тыкались неуклюже, смеялись.

Энн знала. Её язык работал размеренно — то кругами вокруг клитора, то внутрь, то обратно. Она сосала головку, втягивая её губами, отпускала, снова лизала. Самия схватила её за волосы — коротко, жёстко — и прижала к себе. Энн не сопротивлялась. Её рот уткнулся в мокрую киску, язык продолжал работать, глубже, жаднее.

— Да, — выдохнула Самия. — Вот так. Не останавливайся.

Оргазм накрыл её быстро: волной от низа живота к бёдрам. Она прогнулась, сжала колени, прижав голову Энн ещё сильнее. Кончила ей на лицо — сок потёк по подбородку Энн, по её губам. Энн слизала всё — медленно, старательно, не отрываясь.

Самия разжала пальцы в её волосах. Руки упали на подлокотники.

Энн отстранилась. Встала колени чуть хрустнули. Лицо блестело. Капли влаги на подбородке, на верхней губе, одна — на кончике носа.

Самия протянула руку. Пальцем сняла каплю с подбородка Энн. Поднесла к губам. Облизала свой собственный сок, солоноватый, с привкусом Энн.