Прозвенел звонок. Класс, гудя и переговариваясь, начал собирать вещи. Димка, бросив на Пашу многозначительный взгляд, пробормотал: «Я тебя в коридоре подожду» — и выскользнул за дверь. Игорь замешкался, застёгивая рюкзак и глядя то на мать, то на Пашу, но Инна, поймав его взгляд, едва заметно качнула головой: «Иди». Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

В классе остались только они.

Инна сидела за учительским столом, держа в руках листок Паши — почти пустой, с жалкими попытками решить первые два задания. Она рассматривала его долго, слишком долго для простого учительского неудовольствия. Затем подняла глаза. В них не было ни стали, ни иронии, ни холода. Только мягкая, почти нежная грусть.

— Павел, — произнесла она, и голос её прозвучал иначе, чем на уроке: тише, теплее, доверительнее, — подойди.

Он подошёл. Остановился рядом со столом, глядя на неё сверху вниз. Вблизи она была ещё красивее: красная помада чуть смазалась в уголке губ, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а аромат жасмина, казалось, проникал под кожу.

— Посмотри на это, — она протянула ему листок. — Ты не решил и половины. Ты — парень, который две недели назад объяснял мне замену переменной в интегралах. Ты — один из самых способных учеников, которые у меня когда-либо были. А теперь ты снова сидишь с пустым листком. Зачем, Паша? Зачем ты хоронишь свой потенциал?

Он молчал, глядя на свои жалкие каракули. Ему было стыдно. Но ещё больше — странно, потому что её голос не осуждал. Он... жалел.

— Я хочу, чтобы ты вернулся, — сказала она и вдруг, помедлив, добавила: — Я прошу тебя. Не ради оценок. Не ради твоего отца. Ради... — она запнулась, подбирая слова, — ради того, что между нами было. Того, что мы начали. Ты же помнишь.

Паша поднял глаза. Она смотрела на него — и в её взгляде было что-то новое. Не учительское. Не холодное. Женское.

— Я хочу извиниться, — продолжила она, и голос её дрогнул. — За то, что прекратила занятия тогда. Я не подумала о твоих чувствах. Я испугалась. Своих чувств в том числе, — она чуть усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Я знаю, что обидела тебя. И я хочу исправиться.

Она положила его листок на стол и, сделав крохотный шаг ближе, коснулась ладонью его руки — той самой, что лежала на столе, сжимая край тетради. Тёплые пальцы легли на его запястье, мягко, но уверенно.

— Хватит дуться, — сказала она, и в её голосе зазвучала та самая игривая, ироничная нотка, которую он так любил. — Ты же не маленький мальчик. Ты мужчина. А мужчины умеют прощать. Особенно когда женщина признаёт свою неправоту.

Паша смотрел на её руку поверх своей. На тонкие пальцы с аккуратным маникюром. На обручальное кольцо, тускло блестевшее в свете ламп. А потом перевёл взгляд на её лицо — такое близкое, такое красивое, такое неожиданно уязвимое.

И растаял.

— Ладно, — выдохнул он, и на губах его медленно расцвела та самая знакомая улыбка, — так уж и быть. Завтра приду на занятие.

Инна облегчённо выдохнула, и её плечи, до того напряжённые, чуть опустились.

— Но, — Паша поднял палец, и в его глазах вспыхнули озорные искорки, — вам придётся извиниться как следует. По-настоящему. А не просто «извини, Паша, я была неправа».

— И как же? — она склонила голову набок, и в её глазах тоже заплясали огоньки.

— Для начала — наденьте завтра этот же костюм, — он обвёл её фигуру долгим, откровенным взглядом. — Вот этот самый. С этой юбкой. И с этой... — он замялся, подбирая слова, — с этой помадой. И всё остальное тоже. Тогда я, может быть, окончательно вас прощу. А может, и нет. Всё будет зависеть от того, насколько убедительными будут ваши извинения.

Инна покачала головой, но улыбалась — уже без грусти, а с тем самым выражением, которое он помнил по их лучшим занятиям.

— Ты невыносим, Павел Елезов.

— Я знаю, — он подмигнул. — Но именно за это вы меня и... цените.

— Иди уже, — она легонько подтолкнула его к двери. — Завтра в четыре. Не опаздывай.

Он вышел в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на лице расплывается дурацкая, счастливая улыбка, которую он никак не мог подавить. Димка, ждавший у окна, бросил на него оценивающий взгляд.

— Ну что?

— Она извинилась, — Паша картинно закатил глаза. — Ласковая такая, грустная, руку мою гладила. Сказала, что не подумала о моих чувствах. Что хочет исправиться.

— И ты?

— И я согласился. Завтра занятия.

— Димка присвистнул. — Ну, ты даёшь.

А в пустом классе Инна ещё несколько минут сидела за столом, глядя на дверь, за которой только что исчез Паша. Её ладонь всё ещё хранила тепло его руки. Она поднесла её к щеке и закрыла глаза.

«Я делаю это ради ипотеки, — сказала она себе. — Ради будущего. Ради Игоря. Это просто работа».

Но где-то глубоко внутри, в том тайном уголке души, куда она сама боялась заглядывать, уже расцветало другое чувство: предвкушение. Завтра. Четыре часа. Этот костюм. И он.

На следующий день после уроков Инна вернулась домой, чтобы переодеться и подготовиться к занятию. Времени было в обрез, и она торопливо сняла повседневный костюм, в котором вела уроки, и достала из шкафа тот самый — тёмно-синий, с юбкой выше колена и шнуровкой на талии. Тот самый, в котором она вчера заставила Пашу замереть на уроке.

Она стояла перед зеркалом в спальне и придирчиво себя разглядывала. Провела ладонями по бёдрам, разглаживая невидимые складки. Поправила вырез блузки — ровно настолько, чтобы кружево лифа выглядывало самую малость. Подкрасила губы той самой красной помадой. Подвела глаза. Чуть нарумянила скулы. Отступила на шаг, окинула себя взглядом. Отражение ей нравилось. Слишком нравилось. Она выглядела не как учительница, собирающаяся на дополнительное занятие. Она выглядела как женщина, идущая на свидание. И это осознание щекотало нервы.

В коридоре, накидывая пальто, она столкнулась с Игорем. Сын стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с тем же настороженным выражением, что и в прошлый раз.

— Ты куда? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— Я нашла подработку, — ответила Инна, завязывая пояс пальто. — Репетиторство. Буду заниматься с учеником после школы.

— С Пашей? — голос Игоря дрогнул.

Инна на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки.

— Нет, — соврала она, не глядя на сына. — Это другой ученик. Из младших классов. Всё, я опаздываю. Ужин в холодильнике, разогрей себе и отцу.

Она вышла, не дав ему возможности задать следующий вопрос. Игорь остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь, и смутное, тяжёлое предчувствие снова сдавило ему грудь.

В такси Инна откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. За окном проплывал ноябрьский город — серый, мокрый, равнодушный. Она думала о том, как вести себя сегодня. После того, что случилось в прошлый раз, когда его плоть оказалась в её руке, а она, обезумев, довела его до финала, — после этого возвращаться к обычным занятиям было невозможно. Он захочет повторения. Это очевидно. Он будет ждать. Будет требовать. Будет соблазнять. И ей нужно найти способ мягко, но твёрдо отказать, не обидев его и не разрушив тот хрупкий мостик, который она с таким трудом восстановила. «Я скажу ему, что в прошлый раз это была ошибка. Что я ценю его как ученика. Что мы должны сохранить дистанцию». Она репетировала эти слова про себя, но они звучали фальшиво даже в её собственной голове. Потому что она знала: он не поверит. И она сама себе не верила.

Квартира встретила её знакомым запахом дорогого освежителя и свежесваренного кофе. Паша открыл дверь, и Инна замерла на пороге.

Он стоял перед ней в махровом белом халате, небрежно запахнутом на груди. Тёмные волосы были мокрыми, с кончиков капала вода, и несколько капель уже скатились по шее на ключицы. От него пахло гелем для душа — свежим, морским, с нотами цитруса.

— Добрый день, Инна Александровна! — произнёс он, и его лицо расплылось в широчайшей улыбке. — Я очень ждал сегодняшнего занятия. Просто очень.

— Павел, — она нахмурилась, переступая порог. — Что за вид? Почему ты в халате?

— А, это, — он небрежно махнул рукой. — У нас сегодня физкультура была, кросс бегали. Я весь взмок. Не хотел вонять потом в присутствии такой красавицы. Принял душ. Вы же не против?

Инна хотела сказать, что она категорически против, но вместо этого отвела глаза, снимая пальто.

— В следующий раз будь добр одеваться до моего прихода, — сказала она строго, но голос её прозвучал менее уверенно, чем ей хотелось бы.

Они прошли в комнату. Паша, не долго думая, плюхнулся на диван и хлопнул ладонью по месту рядом с собой.

— Присаживайтесь. Чего вы там, за столом? Тут удобнее.

Инна посмотрела на диван, потом на стол у окна.

— За столом будет удобнее заниматься, — произнесла она, но её ноги уже несли её к дивану. Она села — на самом краю, соблюдая дистанцию, — и машинально закинула ногу на ногу. Юбка скользнула вверх, открывая край кружевной резинки чулка.

Паша мгновенно скосил глаза. Его взгляд скользнул по её ногам — медленно, изучающе, от щиколоток до края юбки.

— Красивые чулочки, — протянул он. — Те самые?

— Павел, давай начнём занятие.

— Подождите, — он откинулся на спинку дивана и посмотрел на неё с тем самым выражением, которое она боялась увидеть. — Прежде чем мы начнём, нам нужно решить наш конфликт. Я же говорил вчера: вы должны извиниться. По-настоящему.

— Я извинилась, — сказала Инна, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.

— Нет, — он покачал головой. — Это было вчера. А сегодня я хочу реальных извинений. Вы меня сперва приласкали, подарили наслаждение, а потом бросили, — он говорил мягко, без злобы, но в каждом слове звенела обида. — Знаете, каково это? Я же весь извёлся. Думал о вас каждую ночь. И вы должны это исправить.

— Каких извинений ты ждёшь? — спросила она, и её горло пересохло.

Вместо ответа Паша медленно, не сводя с неё глаз, распахнул полы халата. Под ним ничего не было. Его плоть, уже полувозбуждённая, приподнималась от тёмных завитков внизу живота — не длинная, но довольно толстая, с блестящей, чуть влажной головкой.

Инна опешила. Её взгляд помимо воли упал туда, вниз, и задержался на несколько долгих, предательских секунд. Она рассматривала его — этого наглого, самоуверенного мальчишку, который сидел перед ней в распахнутом халате и не испытывал ни капли стыда. А она — замужняя женщина, мать, учительница — смотрела. И не могла отвести глаз.

Спохватившись, она резко отвернулась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Павел, мы пришли сюда заниматься математикой, а не всякими глупостями!

— Глупостями? — он усмехнулся. — Вы называете это глупостями? А в прошлый раз, когда ваша рука была на мне, это тоже была глупость?

Она молчала.

— Мы позанимаемся, — продолжил он, раскинув руки по спинке дивана. — Сразу после извинений. Вы подарили мне рай, а потом отняли его. Теперь вы должны вернуть. Я жду.

Тишина в комнате стала осязаемой, густой, как кисель. Инна сидела не двигаясь. В голове вихрем проносились мысли. Ипотека. Кредиторы. Сергей и его ставки. Игорь и его старый телефон. Съёмная квартира, из которой их могут попросить в любой момент. Деньги, которых нет. Будущее, которое висит на волоске. И этот мальчишка, который требует от неё... чего? Всего лишь повторить то, что уже случилось однажды. «Один раз уже было, — прошептал внутренний голос. — И ничего страшного не произошло. Ты сделаешь это ещё раз — последний — и он вернётся к учёбе. Ты получишь деньги. Ты получишь ипотеку. Ты получишь свободу. Всего один раз».

Она посмотрела на его член — набухший, пульсирующий, требующий внимания. Затем на его лицо — наглое, но в то же время такое юное, такое уязвимое в своём желании. Затем на свою левую руку, где на безымянном пальце тускло блестело обручальное кольцо.

Она протянула руку.

Её пальцы, прохладные после улицы, мягко обхватили его плоть. Паша шумно выдохнул, и его голова чуть откинулась назад. Инна начала двигать рукой — медленно, неуверенно, всё ещё надеясь, что он остановит её. Но он не останавливал. Его плоть была горячей, упругой, и она чувствовала, как под её пальцами пульсирует жизнь.

Она смотрела на свои пальцы, обхватывающие его член, и на кольцо, которое мерцало в такт движениям. В этом было что-то глубоко неправильное и оттого ещё более волнующее. Иногда её взгляд падал на его лицо — он смотрел на неё с довольной, сытой улыбкой, в которой читалось торжество. Она встретилась с ним взглядом и тут же смущённо отвела глаза, чувствуя, как горят щёки.

Прошло несколько минут. Рука Инны ускорилась. Она пыталась довести его до разрядки — механически, почти по-деловому, — но Паша не кончал. Он дышал тяжело, его бёдра подрагивали, но финал не наступал.

— Скоро ты? — спросила она, и в голосе её прозвучала смесь нетерпения и тревоги.

— Не знаю, — он качнул головой. — Пока не получается. Может, надо что-то ещё?

Он протянул руку к её груди и сжал её через ткань блузки — мягко, но настойчиво. Инна вздрогнула, чувствуя, как его пальцы мнут кружево лифа.

— Павел, это неправильно, — она попыталась убрать его руку, но сделала это не сразу.

— Так будет быстрее, — сказал он, не убирая ладони. — Вы же хотите, чтобы это закончилось?

Она всё-таки отвела его руку, но он не стал настаивать.

— Тогда сделайте вот что, — Паша облизнул пересохшие губы. — Плюньте на него. Смазка нужна. Слюна... это поможет. Так мы весь урок можем просидеть.

Инна замерла. Просьба была унизительной и одновременно интимной. Но в его голосе не звучало ни насмешки, ни приказа — только просьба. И этот тон, странным образом, обезоруживал.

Она наклонилась. Её лицо оказалось прямо над его членом — горячим, багровым, блестящим от первой влаги. Она набрала в рот слюны и, зажмурившись на мгновение, плюнула. Тёплая слюна растеклась по головке, потекла вниз по стволу, попала ей на ладонь. Она снова начала двигать рукой — теперь скольжение было лёгким, влажным, сопровождавшимся тихим, непристойным звуком.

Паша застонал, откидываясь на спинку дивана. Его дыхание стало частым, прерывистым. Инна, сама того не замечая, начала дышать в том же ритме. Внутри неё что-то разгоралось — тёмное, стыдное, но невыносимо сладкое. Она чувствовала, как между ног становится влажно, как напрягается грудь под кружевом лифа. Но она не подавала виду.

Однако Паша всё не кончал. Прошло ещё несколько минут. Инна устала, её запястье ныло, а он всё ещё был на грани, но не переступал её.

— Никак, — выдохнул он, и в его голосе послышалась досада. — Слушайте... может, попробуете ротиком?

Он положил ладонь ей на затылок и мягко, но настойчиво потянул её голову вниз. Инна поддалась. В голове у неё был туман, мысли путались, тело действовало само. Она наклонилась — губы уже почти коснулись влажной головки, — но в последний момент резко отпрянула.

— Нет, — выдохнула она, убирая руку. — Павел, это слишком. Я не могу.

Она вскочила с дивана, тяжело дыша. Паша тоже вскочил, и его член, всё ещё возбуждённый, качнулся в воздухе.

— Тогда занятия окончены, — отрезал он, запахивая халат. — Я думал, вы серьёзно. А вы опять играете.

Он шагнул к двери. Инна смотрела на его удаляющуюся спину, и внутри неё всё рухнуло. Сейчас он уйдёт. И всё — ипотека, договорённости, надежды — всё разлетится вдребезги.

— Паша, подожди! — её голос прозвучал жалобно, почти умоляюще. — Пожалуйста. Я... я попробую ещё.

Он остановился. Медленно обернулся. На его лице читалась борьба: разочарование, обида, но и надежда.

— Правда попробуете?

— Да, — она кивнула, и в этом кивке было больше поражения, чем согласия. — Садись.

Он вернулся на диван. Инна села рядом, взяла его член в руку и снова начала двигать — быстро, ритмично. Но спустя несколько мгновений его ладонь снова легла на её затылок.

— Не упрямьтесь, — прошептал он, и его голос был одновременно мягким и властным. — Вы сами хотели извиниться. Извинитесь как следует.

На этот раз Инна не сопротивлялась. Она наклонилась, и когда её губы коснулись его плоти, по телу пробежала дрожь — не от отвращения, а от того самого тёмного, запретного возбуждения, которое она так старалась подавить. Головка была горячей, бархатистой, с солоноватым вкусом. Инна обхватила её губами — сначала робко, едва касаясь, — и Паша тихо застонал, откидывая голову.

— Да... вот так... — выдохнул он, и его пальцы запутались в её волосах, вытаскивая шпильки.

Она начала двигаться — медленно, неуверенно, как ученица, осваивающая новый навык. Её губы скользили по стволу вверх-вниз, а язык осторожно обводил головку, пробуя его на вкус. Слюна смешивалась с его естественной смазкой, и движения становились более плавными, глубокими. Инна закрыла глаза, уходя в этот ритм, в это влажное скольжение, в его тихие стоны, которые наполняли комнату.

Паша смотрел на неё сверху вниз, и его лицо выражало смесь восторга и неверия. Он гладил её волосы, убирая упавшие пряди за ухо, и тихо шептал:

— Какая вы красивая... вы даже не представляете... вот так, ещё немного...

Его бёдра начали двигаться в такт её губам, и она почувствовала, как он набухает ещё сильнее, становится твёрже. Её рука, всё ещё лежавшая у основания, начала двигаться быстрее, в унисон с ртом. Комнату наполнили влажные, интимные звуки — те самые, от которых у неё самой внутри всё сжималось сладкой судорогой.

— Инна... — выдохнул он, и это имя, произнесённое без отчества, без формальностей, прозвучало как самое интимное признание. — Я сейчас...

Она не остановилась. Её губы сомкнулись крепче, и он кончил — глубоко, с хриплым стоном, запустив пальцы в её волосы и прижимая её голову к себе. Горячая, солёная влага наполнила её рот, и Инна, вздрогнув, сглотнула — инстинктивно, почти не осознавая, что делает.

Несколько секунд в комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Паша медленно разжал пальцы, отпуская её волосы, и Инна отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её глаза блестели — не от слёз, а от того самого возбуждения, которое она так отчаянно пыталась скрыть.

— Теперь я прощена? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала горькая ирония.

— Почти, — он улыбнулся, обессиленно откидываясь на диван. — Но вам придётся задержаться. Мы же ещё не позанимались математикой.

Инна покачала головой и встала, поправляя юбку. Её руки дрожали, но лицо было спокойным. Она выполнила свою часть сделки. Теперь — он должен выполнить свою.

— Через пять минут, — сказала она, направляясь в ванную. — Приведи себя в порядок. И открой учебник.

— Будет сделано, — донёсся сзади его довольный голос. — Кстати, Инна Александровна... это был лучший урок в моей жизни.

Она закрыла за собой дверь ванной и прижалась лбом к холодному зеркалу. В висках стучало. Вкус его семени всё ещё оставался на губах. Она смотрела на своё отражение — растрёпанные волосы, размазанная помада, лихорадочный румянец, блестящие глаза — и не узнавала себя. Но где-то глубоко внутри, в том самом тайном уголке души, она не чувствовала ни стыда, ни раскаяния. Только странное, тёмное удовлетворение. И страх — перед тем, во что всё это превратится завтра.

Инна вышла из ванной, тщательно поправив макияж и пригладив волосы. Помада снова лежала ровно, блузка была застёгнута на все пуговицы, юбка одёрнута до положенной длины. Учительница. Снова учительница — хотя бы внешне.

Паша уже сидел за столом. Халат он не завязал, лишь небрежно запахнул, и когда он наклонялся над тетрадью, ткань распахивалась, открывая грудь и живот. Он, казалось, совершенно не замечал этого — или делал вид, что не замечает. Учебник был раскрыт, ручка наготове, и он встретил Инну почти прилежным взглядом.

— Я готов, — объявил он. — Интегралы, да?

— Интегралы, — подтвердила она, садясь рядом.

Он придвинулся ближе — так близко, что его обнажённое бедро коснулось её ноги, обтянутой тонким нейлоном чулка. Инна вздрогнула от этого прикосновения, но не отодвинулась. Тепло его тела проникало сквозь тонкую ткань, и она чувствовала каждый миллиметр этого прикосновения — горячего, гладкого, неприлично интимного.

— Так удобнее, — пояснил Паша, заглядывая в учебник. — Вместе смотреть.

Она кивнула, не доверяя своему голосу. Они просидели так весь урок: она объясняла, он слушал, задавал вопросы — и всё это время их бёдра были прижаты друг к другу, и жар его кожи проникал сквозь чулок, поднимаясь выше, туда, где ещё недавно всё сжималось от возбуждения. Иногда, когда он тянулся за линейкой или поворачивался к ней с вопросом, его бедро тёрлось о её ногу, и тогда внизу живота вспыхивал огонь, который она изо всех сил пыталась игнорировать.

Паша, надо отдать ему должное, действительно занимался. Он решал задачи, пусть и с ошибками, и даже предложил альтернативный подход к одному из интегралов — тот самый, который она когда-то хвалила. Но его рука то и дело ложилась на стол слишком близко к её пальцам, а его плечо задевало её плечо всякий раз, когда он наклонялся писать.

К концу занятия Инна чувствовала себя вымотанной — не столько от математики, сколько от этой близости, от напряжения, которое пульсировало в воздухе между ними. Она закрыла учебник и поднялась.

— На сегодня всё. Домашнее задание я напишу тебе в сообщении.

— Уже уходите? — в его голосе прозвучало искреннее разочарование.

— Уже поздно.

Она прошла в прихожую и начала одеваться. Накинула пальто, потянулась к сумке на тумбе, и в этот момент почувствовала его ладонь. Он подошёл сзади неслышно, как хищник, и его рука легла на её ягодицу — мягко, но уверенно. Пальцы скользнули по изгибу, поглаживая ткань юбки, и замерли на мгновение, прежде чем сжаться чуть сильнее.

— Спасибо за занятие, — произнёс он, и его голос, низкий, тёплый, прозвучал у самого её уха. — Оно было... очень продуктивным.

Инна замерла. Его ладонь всё ещё лежала на её ягодице, и она чувствовала её жар сквозь юбку. Ей следовало бы одёрнуть его, сделать замечание, поставить на место. Но вместо этого она лишь тихо выдохнула, выпрямилась и, не оборачиваясь, сказала:

— В пятницу в то же время. Не опаздывай.

— Ни за что, — пообещал он, убирая руку.

Она вышла за дверь и только в лифте позволила себе закрыть лицо ладонями. Кожа всё ещё горела в том месте, где он касался её. И где-то глубоко внутри, в том самом уголке души, который она так старалась запереть на замок, она знала: в пятницу всё повторится. И, возможно, зайдёт ещё дальше.

Домой Инна вернулась поздно вечером. В квартире было тихо: Сергей, судя по приглушённому гулу телевизора в спальне, уже лежал перед экраном, Игорь закрылся в своей комнате. Никто не встретил её вопросом, никто не поинтересовался, где она была. Она сняла пальто, переобулась в домашние тапочки и прошла на кухню — стараясь держаться как обычно, будто ничего не произошло.

Телефон пиликнул, оповещая о поступлении на карту. Она взглянула на экран и замерла. Гонорар за занятие пришёл — сумма была больше, чем они договаривались. Заметно больше. Словно Елезов-старший хотел показать: он ценит её работу. Или — словно он знал, чем именно она сегодня занималась с его сыном, и решил поощрить.

Не успела она отложить телефон, как он зазвонил снова. На экране высветилось знакомое имя. Она нажала «принять» и поднесла трубку к уху.

— Инна Александровна, добрый вечер, — голос Евгения Николаевича звучал тепло, почти по-отечески. — Я хотел поблагодарить вас. Павел сегодня пришёл домой в прекрасном настроении. Знаете, что он сделал? Сел за учебники. Сам. Без напоминаний. Сидит у себя в комнате и занимается. Я, честно говоря, не помню, когда в последний раз такое видел. Это ваша заслуга.

Инна молчала, чувствуя, как к щекам приливает краска. Если бы он знал, какой ценой далась эта «заслуга».

— Я просто выполняю свою работу, — произнесла она наконец.

— И выполняете её превосходно, — подхватил Елезов. — Поэтому я хочу, чтобы вы знали: я уже дал распоряжение юристам. Завтра они начнут готовить документы по рефинансированию вашей ипотеки. Как мы и договаривались: ставка будет снижена до символической, ежемесячный платёж станет чисто номинальным. Вы сможете вздохнуть свободно, Инна Александровна. Вы это заслужили.

— Спасибо, Евгений Николаевич, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. То ли от облегчения, то ли от стыда.

— Это вам спасибо. Продолжайте в том же духе. Доброй ночи.

Она отключилась и долго сидела, глядя в стену. Рефинансирование. Свобода от долгов. Всё, о чём она мечтала последние месяцы. Но радость была горькой, как микстура, которую приходится пить залпом.

Она открыла чат с Пашей и набрала список домашнего задания: номера из учебника, несколько дополнительных задач на интегралы, пара уравнений для разминки. Отправила. Через минуту пришёл ответ.

«Сделаю. Кстати, у меня для вас тоже будет небольшое домашнее задание. На пятницу».

Следом прилетело вложение. Инна открыла его — и застыла. Сертификат. На шугаринг. В дорогой салон красоты. С припиской: «Глубокое бикини, оплачено. Приведите себя в порядок к нашему следующему занятию. Это ваше домашнее задание. Я буду проверять :)»

Она смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами. Шугаринг. Глубокое бикини. Он — её ученик — посылал ей сертификат на интимную процедуру. Словно она была его любовницей. Словно она была его собственностью.

«Павел, это уже слишком», — напечатала она. Пальцы дрожали.

Ответ пришёл мгновенно: «Ничего не слишком. Я же выполняю ваши домашние задания. А вы выполните моё. Кстати, чтобы мне было удобнее проверять, наденьте в пятницу свободную короткую юбку. Без всего. И чулочки. Те, что были сегодня. Вы в них просто богиня».

Инна смотрела на сообщение, и в груди её боролись гнев, стыд и — она не могла себе в этом признаться — что-то ещё. Что-то горячее, пульсирующее, глубоко запретное.

Она ничего не ответила. Просто отложила телефон и закрыла глаза. Но даже с закрытыми глазами она видела перед собой его улыбку, чувствовала вкус его семени на губах и знала: в пятницу она наденет короткую юбку и чулки. И, возможно, сделает то, чего он просит. Потому что ставки были слишком высоки. Потому что она зашла слишком далеко. Потому что одна мысль о том, чтобы подчиниться его «домашнему заданию», заставляла её сердце биться чаще, а тело — предательски трепетать.

«Господи, — подумала она, — во что я превратилась?» Но ответа не было. Был только тихий гул телевизора в спальне, где её муж, ничего не подозревая, смотрел свой футбол. И пиликанье телефона, на экран которого она боялась смотреть.

В четверг в лицее Паша сиял так, что это замечали все. Он вальяжно расположился на своём месте, закинув ногу на ногу, и, едва Димка плюхнулся рядом, повернулся к нему с таким видом, будто выиграл в лотерею.

— Ну? — Димка нетерпеливо подался вперёд. — Рассказывай! Как прошло занятие?

Паша выдержал театральную паузу, растягивая удовольствие.

— Димон, — произнёс он наконец, — всё прошло даже лучше, чем в прошлый раз. Скажем так... ораторское искусство Инны Александровны привело меня к пику наслаждения.

Он многозначительно усмехнулся и медленно провёл языком по верхней губе, словно смакуя воспоминание.

Димка вытаращил глаза. Его челюсть отвисла, и он, казалось, забыл, как дышать.

— Да ну нахрен! — выдохнул он. — Не может быть! Ты гонишь!

— Гоню? — Паша лениво откинулся на спинку стула. — Я тебе говорю: её ротик — это нечто. Такие вещи не выдумывают. Она не просто извинилась, Димон. Она извинилась на коленях. Ну, почти.

— Стоять, — Димка выставил вперёд ладонь. — Ты хочешь сказать, что Инна Александровна, наша учительница математики, мать Игоря, сделала тебе...

— Тсс, — Паша приложил палец к губам и оглянулся, проверяя, не слышит ли кто. — Не здесь. Но да. Именно это. И я тебе скажу: оно того стоило.

Димка помотал головой, всё ещё не в силах поверить. Он хотел возразить, сказать, что Паша врёт, что такого просто не может быть, — но выражение лица друга было слишком красноречивым. Таким довольным, таким сытым, таким торжествующим он Пашу ещё не видел.

В этот момент дверь класса отворилась, и вошла Инна Александровна. Сегодня на ней был строгий серый костюм, ничего лишнего, но Паша, едва завидев её, расплылся в улыбке и чуть приподнял руку в приветствии.

— Доброе утро, Инна Александровна! — произнёс он, и голос его прозвучал подчёркнуто вежливо, но с той самой интимной ноткой, которую могла распознать только она.

— Доброе утро, Павел, — ответила она, не замедляя шага, и её взгляд скользнул по нему — на долю секунды дольше, чем следовало.

— Жду следующего занятия с нетерпением, — добавил он, не понижая голоса. — Вы ведь помните: завтра, в то же время?

Инна чуть покраснела, но ответила ровно:

— Разумеется. Надеюсь, домашнее задание будет выполнено.

— Будет, — Паша улыбнулся ещё шире. — И не только домашнее задание.

Она прошла к столу, а Димка, глядя то на друга, то на учительницу, только и смог выдохнуть:

— Паш, ты дьявол.

— Нет, — Паша покачал головой. — Просто я знаю, чего хочу. И я это получаю.

После уроков Игорь, как обычно, ждал мать у выхода, чтобы вместе идти домой. Но Инна, выйдя из учительской с сумкой, лишь мельком взглянула на сына и покачала головой.

— Игорёк, ты иди без меня. Мне нужно съездить по делам. Ненадолго. Дома встретимся.

— По каким делам? — нахмурился он.

— По работе, — уклончиво ответила она. — Я скоро. Ужин разогрей себе и папе.

Она чмокнула его в щёку и быстро направилась к выходу, оставив сына стоять с тяжёлым чувством, которое преследовало его всё последнее время.

Салон красоты находился в центре города, на втором этаже старого особняка. Внутри пахло воском, эфирными маслами и дорогой косметикой. Инна записалась на процедуру накануне, переборов стыд и сомнения, и теперь сидела в кресле администратора, заполняя анкету с таким видом, будто подписывала приговор.

— Глубокое бикини, да? — уточнила мастер, приятная женщина лет сорока с понимающей улыбкой. — Проходите в кабинет. Это недолго.

Процедура оказалась быстрой и, к удивлению Инны, не такой болезненной, как она боялась. Мастер работала ловко, поддерживая лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор. Инна отвечала односложно, глядя в потолок и пытаясь не думать о том, ради кого она это делает.

Когда всё закончилось, она встала с кушетки и мельком взглянула на своё отражение в большом зеркале. Кожа была гладкой, бархатистой, без единого волоска — такой, какой она сама не видела её уже много лет. Она провела ладонью по животу, спускаясь ниже, и почувствовала, как к щекам приливает румянец. Ей понравилось. Стыдно было в этом признаться, но ей понравилось.

Выйдя из салона, она заехала в магазин электроники и купила Игорю телефон — тот самый, о котором он мечтал. Новенький, в блестящей коробке, с большим экраном и отличной камерой. Она положила его в сумку и поехала домой, чувствуя странную смесь вины и облегчения. Пусть хотя бы сыну будет радость.

Дома, заперевшись в спальне, она снова подошла к зеркалу. Сняла юбку, трусики, приспустила чулки. Провела ладонью по гладкой коже — нежной, как шёлк, — и осмотрела результат. Да, мастер постаралась. Всё было аккуратно, эстетично, женственно. Инна коснулась себя там, где кожа была особенно гладкой, и на мгновение прикрыла глаза, представляя завтрашний день. Пашину улыбку. Его голос: «Я буду проверять».

Она одёрнула себя. Открыла глаза. Затем подошла к шкафу и достала пакет из бутика — тот самый, что когда-то принесла домой с чувством ужаса и восторга. Комплект цвета вишни лежал внутри, всё такой же прекрасный. Она вытащила его, разложила на кровати. Лиф, трусики, тончайшее кружево, ручная вышивка. Рядом повесила свободную чёрную юбку — до середины бедра, лёгкую, струящуюся, ту самую, которую он просил. И новые чулки с кружевной резинкой. И туфли-лодочки на высокой шпильке.

Она посмотрела на этот натюрморт и вдруг усмехнулась. «Домашнее задание». Он задал ей домашнее задание. И она, как примерная ученица, собиралась его выполнить.

— Кто бы мог подумать, — прошептала она своему отражению, — что я дойду до такого.

Но голос её был спокоен. Завтра она наденет это бельё. Завтра она наденет эту юбку. Завтра она снова окажется в той квартире. И что будет дальше — она не знала. Но где-то глубоко внутри, в том тёмном, потаённом уголке души, она ждала этого с трепетом, который не могла больше отрицать.

Продолжение: https://boosty.to/teachfucker