Ночью она почти не спала. Кружевной комплект, спрятанный на верхней полке шкафа за стопкой зимних свитеров, казалось, прожигал ткань и дерево, пульсируя в темноте спальни невидимым, но осязаемым жаром. Инна ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к мерному дыханию Сергея — он спал, как всегда, на своей половине кровати, отвернувшись к стене, и даже во сне между ними пролегала та самая трещина, что с каждым днём становилась всё шире.

Утром она встала разбитая и, прежде чем уйти в школу, зачем-то снова открыла шкаф. Пакет лежал там же — нетронутый, но не выброшенный. Она хотела взять его и отнести к мусоропроводу. Честно хотела. Даже протянула руку. Но вместо этого поправила свитер, прикрыла дверцу и, выдохнув, пошла на работу. «Просто нет времени, — сказала она себе. — Потом разберусь». Но где-то в глубине души понимала: она лжёт. Не выбросила, потому что не смогла. Потому что эти вещи, пусть и чудовищно неуместные, были подарком — первым за долгие годы подарком, в котором чувствовалась не обязанность, не повинность, а искреннее, пусть и дерзкое, восхищение. И это восхищение, как ни стыдно было себе в этом признаться, согревало.

Школьная неделя принесла неожиданный сюрприз. Паша Елезов, тот самый Паша Елезов, который ещё месяц назад демонстративно зевал на уроках и швырял тетради в угол, вдруг начал... заниматься. Не идеально, не прилежно — до отличника ему по-прежнему было далеко, — но он перестал отшучиваться, когда его вызывали к доске. Он приносил домашние работы — пусть с помарками, но приносил. А однажды, к полному изумлению класса, сам вызвался решать пример у доски и, хоть и сбился на середине, довёл решение до конца с такой сосредоточенностью, что Димка за задней партой выронил ручку.

Инна наблюдала за ним с профессиональным интересом, но вскоре интерес этот стал окрашиваться в иные тона. Что-то изменилось в самом Паше. Он по-прежнему подтрунивал над ней на уроках, но теперь это были не сальные шуточки, а скорее игра — лёгкий пинг-понг, в котором ей отводилась роль остроумного спарринг-партнёра. Его взгляды, когда он смотрел на неё, всё ещё были долгими и пристальными, но в них появилось что-то новое: не просто желание, а... интерес. Словно она стала для него не просто красивой женщиной, а загадкой, которую он хотел разгадать.

И самое удивительное — он действительно начал схватывать материал. То, что месяц назад казалось ему китайской грамотой, теперь обретало смысл. Он задавал вопросы — осмысленные, по делу. Он оставался после уроков на те самые пятнадцать минут консультаций. Он даже попросил у неё список дополнительной литературы — тот самый, который она когда-то предлагала ему с усмешкой, не веря, что он вообще откроет учебник. И он открыл.

В среду, после очередного занятия в съёмной квартире — она снова была в юбке с разрезом, в чулках, и он снова вёл себя безупречно, — Инна возвращалась домой, и в голове её крутилась одна и та же мысль: «Неужели это работает?»

Ей было стыдно. Ей было страшно. Она, учитель с пятнадцатилетним стажем, выпускница педуниверситета, автор методических статей, — она что, правда мотивировала ученика тем, что надевала красивую юбку и душилась любимыми духами? Это было антипедагогично. Это было неправильно. Это было... невероятно, необъяснимо, вопреки всем законам логики, — но это работало.

Паша, которого она пыталась вразумить строгостью и нравоучениями, не сдвинулся с места. Паша, которому она поставила честную двойку, — обиделся и начал войну. А Паша, которому она позволила увидеть край чулка и улыбнулась в ответ на дурацкий комплимент, — этот Паша вдруг начал решать логарифмы.

Она вспоминала их последний разговор у доски.

— Павел, вы сделали домашнюю работу? — спросила она, проглядывая тетради.

— Сделал, — он подошёл и положил перед ней исписанный лист. — Правда, там в четвёртом номере какая-то ерунда получилась. Я два раза перерешивал — ответ не сходится.

Она подняла глаза. Он стоял рядом, без обычной усмешки, без игривого блеска в глазах, просто ждал объяснения. И она вдруг поняла: это не игра. Не попытка подольститься. Не способ затащить её в постель. Ему действительно стало интересно. Он правда хотел разобраться.

— Давай посмотрим вместе, — сказала она, и они склонились над тетрадью.

И в этот момент, ощущая тепло его плеча совсем рядом, она почувствовала укол — не совести даже, а чего-то более сложного. Она вспомнила, как месяц назад он ушёл с первого занятия, хлопнув дверью. Как она сидела одна в пустой квартире и думала, не позвонить ли его отцу. Как потом, сгорая от стыда, отправила сообщение: «Юбку надену».

С чего всё началось? С её принципиальности? С его наглости? Или с того момента, когда она поняла, что система сломана, и единственный способ достучаться до этого избалованного мальчишки — говорить с ним на его языке?

Она не знала ответа. Но, глядя, как Паша старательно выводит цифры в тетради, она вдруг подумала: а может быть, педагогика — это не только правила и методики? Может быть, иногда — это просто умение найти ключ к конкретному человеку? Даже если ключ этот лежит в плоскости, далёкой от учебников?

— Вот здесь ошибка, — сказала она, указывая карандашом на строчку. — Ты забыл поменять знак при переносе.

— А, точно! — он хлопнул себя по лбу. — Я же говорил, что ерунда получается. Спасибо.

Он улыбнулся ей — открыто, без тени флирта, — и вернулся к решению. А Инна осталась стоять, глядя на его склонённую голову, на рассыпавшиеся по лбу тёмные волосы, на то, как он покусывает колпачок ручки, сосредоточенно хмурясь. И подумала: «Господи, неужели это всё — просто из-за юбки? Или, может быть, из-за того, что я впервые отнеслась к нему не как к функции в классном журнале, а как к человеку?»

Ответа не было. Но в пятницу, собираясь на очередное занятие, она снова надела чулки. И юбку. И духи. И, прежде чем выйти, бросила короткий взгляд на верхнюю полку шкафа, где лежал так и не выброшенный пакет из бутика. «Я не знаю, правильно ли это, — сказала она своему отражению. — Но он начал учиться. А значит, что-то я делаю верно».

Отражение молчало. И это молчание было красноречивее любых ответов.

— --

На очередном занятии Паша превзошёл сам себя. Он не просто решил все задачи, которые она ему задала, — он предложил альтернативный способ решения одной из них, не самый очевидный, но оригинальный. Инна проверяла его тетрадь, и с каждой перевёрнутой страницей её брови поднимались всё выше.

— Павел, — произнесла она наконец, откладывая ручку, — это... я не знаю, что сказать. Здесь нет ни одной ошибки. И вот этот ход с заменой переменной — ему не учат в школьной программе. Где ты это взял?

Паша, сидевший напротив, скромно пожал плечами, но глаза его сияли.

— В том учебнике, что вы посоветовали. Там есть раздел для углублённого изучения. Я подумал: почему бы не попробовать?

— Ты прочитал дополнительный раздел? — она всё ещё не могла поверить. — Сам?

— Ну, не совсем сам, — он улыбнулся. — Вы мне его посоветовали. Так что это ваша заслуга.

Инна откинулась на спинку стула, продолжая смотреть на него с нескрываемым удивлением. За те несколько недель, что они занимались, этот парень превратился из разгильдяя, не умеющего решать простейшие уравнения, в ученика, который проявлял интерес к углублённому материалу. И это было... поразительно.

— Паша, я хочу, чтобы ты знал, — сказала она, и её голос прозвучал необычно мягко, без привычного ироничного подтона, — я горжусь твоими успехами. Ты проделал огромную работу. И я рада, что ошиблась в тебе.

— Ого, — он приложил руку к груди. — Это что, комплимент? От вас? Без сарказма? Мне кажется, это исторический момент. Надо записать.

— Не ёрничай, — она улыбнулась. — Я серьёзно. Ты молодец.

Паша на мгновение замолчал, и на его лице промелькнуло что-то, что она редко видела — искреннее, почти детское удовольствие от похвалы. Но затем его глаза снова зажглись знакомым озорным огоньком.

— Инна Александровна, — начал он, откладывая ручку и складывая руки на столе, как примерный ученик, — раз уж вы считаете, что я такой молодец... может, я заслужил какое-нибудь вознаграждение?

Она прищурилась, предчувствуя подвох.

— Какое именно?

— Ну, не знаю, — он изобразил глубокую задумчивость, глядя в потолок. — Что-нибудь эдакое. Небольшое. Но приятное. Вы, кажется, говорили, что мотивация — это умение самому себе говорить «надо». Но, по-моему, иногда мотивация — это когда учительница говорит: «Паша, ты молодец, вот тебе за это...» — и дальше следует что-то вдохновляющее.

— Дополнительные задачи? — с невозмутимым видом предложила Инна.

— О, нет! — он замахал руками. — Это не вдохновляющее. Это наказание. Я предлагаю другое. Давайте, например, в следующую пятницу после занятия не расходиться сразу, а выпить чаю. Или кофе. У меня тут отличная кофемашина. И поговорить. Не как учитель с учеником, а просто... как два человека, которые неплохо провели время вместе. Ну, и я бы мог рассказать вам, что ещё интересного нашёл в том учебнике.

Инна медлила с ответом. Чай. Кофе. Разговор. Звучало безобидно. Слишком безобидно.

— Павел...

— И можно без «Павел», — перебил он, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции. — Я ничего такого не предлагаю. Просто чай. Вы же сами сказали, что я молодец. А молодцы иногда заслуживают маленьких радостей.

Она посмотрела на него — на этого невозможного, невыносимого парня, который за несколько недель прошёл путь от её главной головной боли до... она даже не знала, как его теперь называть. И вдруг поняла, что в его просьбе не было подвоха. Не было того сального блеска в глазах, который она привыкла видеть. Было просто желание продлить момент. Побыть с ней ещё немного. Поговорить.

— Хорошо, — сказала она и сама удивилась тому, как легко это слово сорвалось с губ. — В следующую пятницу. Чай. Но если за неделю хоть одна домашняя работа будет не сдана — уговор аннулируется.

— Будет сделано! — Паша просиял. — Я стану лучшим учеником в истории этого лицея. Вот увидите.

Она покачала головой, собирая тетради. А про себя подумала: «Лучшим учеником ты уже, может, и становишься. Но главное, Паша Елезов, — ты становишься кем-то, кого я уже не могу называть просто учеником».

И эта мысль пугала её. Но где-то глубоко внутри — совсем чуть-чуть — и радовала тоже.

— --

В пятницу утром Инна проснулась с тем особенным чувством, какое бывает перед важным событием — не то тревога, не то предвкушение, не то их странная, будоражащая смесь. Уроки в школе прошли как в тумане: она машинально объясняла материал, машинально проверяла тетради, машинально отвечала на вопросы коллег. Все её мысли были заняты вечером.

Она приняла решение. И от этого решения внутри всё дрожало мелкой, нервной дрожью — но не от страха. От чего-то иного, чему она пока боялась дать имя.

Дома было пусто. Сергей уехал в какой-то гараж помогать приятелю — по крайней мере, так он сказал, и у Инны не было ни сил, ни желания проверять. Игорь предупредил, что задержится у Димки: они теперь иногда делали домашку вместе, и это была единственная хорошая новость, которую она могла записать на счёт Пашиного влияния. Она осталась одна.

В спальне было тихо. Окна уже подёрнулись ранними ноябрьскими сумерками, и Инна зажгла торшер — мягкий, приглушённый свет разлился по комнате, делая её уютной и почти интимной. Она подошла к шкафу.

Пакет лежал там же, на верхней полке.

Несколько секунд она просто смотрела на него, чувствуя, как колотится сердце. Затем решительно, словно прыгая в холодную воду, вытащила его и положила на кровать. Бумага зашуршала — тихий, волнующий звук, от которого по позвоночнику пробежали мурашки.

Первым она достала бельё.

Комплект цвета спелой вишни скользнул в её ладони, невесомый, как лепестки. Она поднесла его к свету: тончайшее кружево ручной работы, едва заметные швы, крохотные шёлковые бантики на бретельках лифа. Трусики — даже не трусики, а полоска кружева, почти ничего не скрывающая, — были отделаны такой же изящной вышивкой. Это было бельё не для повседневной носки. Это было бельё для особого случая. Для особого взгляда. Даже если никто, кроме неё самой, его не увидит.

Инна глубоко вздохнула и начала раздеваться. Домашний халат соскользнул на пол. Она осталась в обычном, простом белье — удобном, практичном, без единого намёка на соблазн. То, что она носила годами. То, в чём чувствовала себя... женой. Матерью. Учительницей. Но не женщиной.

Она расстегнула застёжку лифчика, сняла трусики и на мгновение замерла перед зеркалом — обнажённая, в одном лишь золотистом свете торшера. Её тело, мягко освещённое, казалось отлитым из тёплого мёда. В тридцать пять лет, после родов, после бессонных ночей и нервных дней, оно всё ещё было великолепно — сочное, женственное, с теми плавными, щедрыми изгибами, которые старые мастера запечатлевали на своих полотнах. Высокая грудь, чуть тяжеловатая, но всё ещё упругая; талия, сохранившая крутой перепад к бёдрам; длинные, стройные ноги, созданные для того, чтобы их подчёркивали чулки и каблуки.

Она взяла кружевной лиф и осторожно, почти благоговейно, надела его. Бретельки легли на плечи, чашечки обняли грудь, приподнимая её и придавая ей ту соблазнительную форму, которой не добиться обычным бельём. Затем — трусики. Они сели идеально, словно были сшиты по её меркам. И от этого открытия ей стало жутко: он угадал размер. Он — восемнадцатилетний парень — угадал размер её груди, её бёдер, её талии. Как долго он всматривался в неё, чтобы сделать этот выбор?

Она повернулась к зеркалу. Оттуда на неё смотрела незнакомка. В кружевном белье цвета вишни, с разрумянившимися щеками и влажно блестящими глазами, она выглядела не просто красивой — она выглядела желанной. И это осознание ударило её под дых. Когда она в последний раз чувствовала себя такой? Когда на неё в последний раз смотрели с таким восхищением, какое она видела в глазах Паши?

Сергей давно уже не смотрел на неё так. Для него она стала частью интерьера — удобной, привычной, необходимой, но не вызывающей трепета. А этот мальчишка, этот избалованный, наглый, невыносимый мальчишка, смотрел на неё так, будто она была восьмым чудом света.

Инна тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Затем достала из пакета костюм.

Изумрудная ткань мягко мерцала в свете лампы. Она надела юбку первой — та села точно по бёдрам, облегая их, как вторая кожа, и заканчивалась значительно выше колена. Когда Инна повернулась боком, разрез сзади — он был не сбоку, как в той её юбке, а именно сзади, — приоткрыл полоску кружевного чулка. Пиджак с атласными лацканами лёг идеально, подчеркнув талию, грудь, линию плеч. Воротник белой шёлковой блузки, который она предусмотрительно надела под пиджак, выглядывал из-под лацканов, добавляя образу формальности. Но формальность эта была лукавой — потому что юбка была слишком смелой, слишком дерзкой, слишком вызывающей для школьной учительницы. А бельё под ней — и вовсе преступлением.

Она надела чулки — тонкие, телесные, с кружевной резинкой. Затем туфли-лодочки на высоком каблуке. И снова подошла к зеркалу.

То, что она увидела, заставило её замереть.

Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она почти забыла. Не мать, не жена, не учительница. Просто — женщина. Роскошная, зрелая, уверенная в своей красоте. Изумрудный костюм сидел на ней так, будто был создан для неё — или она была создана для него. Юбка обнимала бёдра и открывала ноги ровно настолько, чтобы намёк оставался намёком. Пиджак обрисовывал талию так, что хотелось прикоснуться. А то, что было под ним, — о, то, что было под ним, знала только она одна. И теперь, возможно, узнает ещё кое-кто.

Она медленно повернулась, глядя на себя со спины. Разрез юбки приоткрыл кружевную полоску чулка, и выше — ту самую точку, где кружево встречалось с обнажённой кожей бедра. Чуть-чуть, совсем немного — но достаточно, чтобы воображение дорисовало всё остальное.

«Господи, — подумала она, и её пальцы, державшие подол, дрогнули. — Если бы меня сейчас увидел директор... или кто-то из родителей... или Сергей...» При мысли о муже она почувствовала укол стыда. Но стыд этот был странным — он смешивался с чем-то ещё, что она упорно отказывалась называть.

Она нанесла каплю духов на запястье. Аромат раскрылся — жасмин, сандал, что-то ещё, тёплое и волнующее. Посмотрела на себя в последний раз.

— Ты с ума сошла, — сказала она своему отражению. — Полностью и окончательно.

Отражение улыбнулось ей в ответ. И в этой улыбке было всё: страх, стыд, предвкушение и — да, она могла теперь в этом признаться — желание. Не быть желанной. А самой желать. Хоть капельку. Хоть чуть-чуть.

Дверь в квартиру хлопнула. Игорь вернулся раньше, чем она ожидала. Инна торопливо накинула поверх костюма длинное пальто, застегнула его на все пуговицы — плотно, наглухо, — и вышла в коридор. Игорь, разувавшийся у порога, поднял глаза и замер.

— Мам... — он окинул её взглядом, и в его глазах мелькнула смесь удивления и смутной тревоги. — Ты... сегодня какая-то другая.

— Какая же? — она натянуто улыбнулась, поправляя шарф.

— Не знаю, — он нахмурился. — Ты идёшь на занятие?

— Да. Как обычно.

— В таком виде? — он не мог видеть костюм под пальто, но он видел другое: причёску, макияж, блеск в глазах, аромат духов, который обволакивал её, как облако.

— Игорь, — она подошла и легко поцеловала его в щёку, — не выдумывай. Я скоро вернусь.

Он хотел что-то сказать, но она уже вышла за дверь, и её каблуки застучали по лестнице. Игорь остался стоять в прихожей, чувствуя, как внутри разрастается смутное, необъяснимое беспокойство. Он знал свою мать. И он знал: что-то происходит. Что-то, о чём она не говорит. Что-то, что связано с Пашей Елезовым. И от этого ему становилось не по себе.

Такси домчало её до знакомой новостройки за пятнадцать минут. Всю дорогу Инна сидела на заднем сиденье, сжимая сумочку на коленях, и смотрела в окно на проплывающие огни. Сердце колотилось где-то у горла. Ладони вспотели. Она чувствовала себя не учительницей, едущей на урок, а... женщиной, едущей на тайное свидание. И от этого чувства некуда было деться.

Ровно в четыре она подошла к знакомой двери. Прежде чем позвонить, она секунду помедлила, перевела дыхание. Затем решительно нажала кнопку звонка.

Дверь открылась. Паша стоял на пороге, и его лицо, едва он увидел её, прошло через целую гамму выражений: радость от встречи, любопытство, неверие, потрясение. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Инна Александровна... — выдохнул он. — Вы... вы надели...

— Можно войти? — спросила она, и её голос прозвучал гораздо увереннее, чем она себя чувствовала.

— Да, конечно, проходите, — он посторонился, пропуская её, и пока она шла к столу, он пожирал глазами её фигуру, угадывая под пальто очертания того самого костюма. Того самого, который он выбирал лично, представляя, как она будет в нём выглядеть. И реальность превзошла все его ожидания.

Инна остановилась у стола и, помедлив, расстегнула пальто. Сняла его. Повесила на спинку стула. И повернулась к Паше.

Изумрудный костюм сиял в свете ламп. Юбка облегала бёдра так, что у Паши пересохло в горле. Пиджак подчёркивал талию и грудь, а шёлковая блузка мерцала под ним, как дорогое украшение. Но главное — он видел её глаза. В них не было ни страха, ни смущения. Только спокойный, осознанный вызов. Она пришла. Она надела его подарок. И она знала, что он это заметит.

— Ты обещал быть паинькой, — напомнила она, садясь за стол и закидывая ногу на ногу — медленно, с той же грацией, что и в прошлый раз. Разрез на юбке сзади чуть разошёлся, приоткрывая кружевную резинку чулка.

Паша сглотнул. Его взгляд скользнул по её бёдрам, по тонкой полоске кружева, по линии, уходящей вверх, под юбку. Он понял: под этим костюмом надето ещё кое-что. То самое. Комплект цвета вишни. Она надела всё. И это значило больше, чем любые слова.

— Я буду паинькой, — произнёс он хрипло, усаживаясь напротив. — Честное слово. Но, Инна Александровна... можно один вопрос? Просто чтобы утолить любопытство, и я сразу заткнусь. Вы нашли в пакете... всё, что там было?

Она подняла на него глаза. Спокойные, тёмные, с лёгкой усмешкой в глубине.

— Всё, Павел.

— И... — он замялся, — как вам?

— Это не твоё дело, — ответила она, но уголки её губ дрогнули в той самой улыбке, которую он уже знал. — Открывай тетрадь. У нас сегодня интегралы.

Паша улыбнулся — широко, открыто, счастливо. И открыл тетрадь.

Занятие подходило к концу. Паша, как и обещал, вёл себя безупречно: решал задачи, слушал объяснения, даже задал пару толковых вопросов, которые показывали, что он действительно вникает в материал. Инна, расслабившись, уже не ждала подвоха и позволила себе получать удовольствие от урока — от того, как он схватывает на лету, как загораются его глаза, когда очередная задача поддаётся.

Но когда она закрыла учебник и начала собирать тетради, он откинулся на спинку стула, и на его лице снова появилось то самое выражение — смесь наглости, обожания и какого-то мальчишеского азарта.

— Инна Александровна, — произнёс он, растягивая слова, — урок окончен, верно?

— Верно, — она защёлкнула сумку. — Можешь быть свободен.

— Тогда можно вопрос? Не по математике.

Она замерла. Пальцы, сжимавшие ремешок сумки, напряглись.

— Смотря какой.

Паша поднялся со стула. Медленно, не сводя с неё глаз, обошёл стол и остановился в шаге от неё. Он был выше на голову, и ей пришлось чуть поднять подбородок, чтобы встретить его взгляд.

— Вы надели костюм, — сказал он негромко, и в его голосе не было привычной дурашливости. — Тот самый, что я вам подарил. Вы в нём сейчас сидите передо мной, и это... это просто невероятно. Но я хочу знать, — он сделал крохотную паузу, — вы надели и бельё? То, что лежало на дне пакета?

В комнате повисла тишина — такая густая, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Инна чувствовала, как кровь приливает к щекам, но не отводила взгляда.

— Павел, — произнесла она, и голос её прозвучал спокойно, но с той едва уловимой хрипотцой, которая выдавала волнение, — это совершенно неподобающий вопрос.

— Я знаю, — он не двинулся с места. — Но я всё равно его задаю. Потому что... — он запнулся, подбирая слова, — потому что я думал об этом весь урок. Я не мог сосредоточиться. Я решал эти чёртовы интегралы, а у самого в голове крутилось только одно: надела или нет? Я же угадал размер? Угадал, я знаю. Я слишком долго на вас смотрел, чтобы ошибиться.

Инна медленно поднялась. Теперь они стояли друг напротив друга, и между ними было не больше полуметра. Она чувствовала его запах — дорогой парфюм, мятная жвачка, что-то ещё, юное и дерзкое. Он смотрел на неё так, как не смотрел ещё никто и никогда: с откровенным желанием, в котором, однако, не было ни капли грязи. Только восхищение. Только голод. Только искренность, граничащая с безумием.

— А если надела? — спросила она тихо, и сама не узнала свой голос. — Что тогда?

— Тогда покажите, — выдохнул он, и в его глазах вспыхнул такой пожар, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста. Хотя бы край. Хотя бы на секунду. Я же был паинькой, Инна Александровна. Я заслужил.

Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах. «Это неправильно, — билась в голове мысль. — Это чудовищно неправильно. Он твой ученик. Ты его учитель. Ты замужем. Ты мать. Остановись. Остановись сейчас же».

Но вместо этого она вспомнила, как стоит перед зеркалом в том самом белье. Как смотрит на своё отражение. Как впервые за долгие годы чувствует себя красивой, желанной, живой.

— Ты хочешь слишком многого, Паша, — произнесла она, но её рука уже поднялась к лацкану пиджака.

— Я хочу ровно столько, сколько вы готовы дать, — ответил он, не сводя с неё глаз. — Ни каплей больше.

Её пальцы коснулись пуговицы. Расстегнули её — медленно, словно во сне. Затем вторую. Третью. Пиджак распахнулся, открывая шёлковую блузку, под которой угадывались очертания кружевного лифа. Инна, глядя ему прямо в глаза, чуть повела плечами, и пиджак соскользнул вниз, упав на стул.

Она осталась в блузке и юбке. Белая ткань блузки, полупрозрачная в свете лампы, не скрывала того, что было под ней: тонкое кружево цвета спелой вишни, нежные чашечки, обнимающие грудь, изящные бретельки.

Паша замер. Его дыхание стало частым, неровным. Он смотрел на неё так, будто перед ним разверзлись небеса и оттуда спустилась богиня. Он протянул руку — но не коснулся, лишь замер в миллиметре от её талии, словно спрашивая разрешения.

— Можно? — прошептал он.

— Нет, — ответила она, но в этом «нет» не было ни холода, ни строгости. Только мягкая, почти нежная твёрдость. — Ты хотел увидеть. Ты увидел. Этого довольно.

Она взяла пиджак, накинула его на плечи, но застёгивать не стала. Паша смотрел на неё с таким выражением, будто только что пережил землетрясение. Он тяжело дышал, щёки его раскраснелись, а в глазах стояло то самое, что она боялась увидеть и одновременно — что скрывать — хотела увидеть.

— Инна... — начал он, но она прервала его:

— Инна Александровна, — поправила она, но голос её дрогнул, и это не укрылось от него. — Занятие окончено. Я жду тебя в среду. С решёнными задачами.

— Они будут решены, — сказал он. — Вы даже не сомневайтесь.

Она подхватила сумку, надела пальто, не застёгивая его, и направилась к двери. У самого порога обернулась. Паша всё ещё стоял у стола, провожая её взглядом.

— Павел, — произнесла она, и в её голосе прозвучало предупреждение, — то, что произошло сейчас... это останется здесь. Ты понимаешь?

— Понимаю, — кивнул он. — Но вы знаете, что я думаю?

— Что же?

— Я думаю, что это только начало.

Она ничего не ответила. Вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь подъезд. Она прижала ладонь ко лбу, чувствуя, как горят щёки. «Господи, что я делаю? — стучало в висках. — Что я творю?» Но где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке души, куда она боялась заглядывать, уже расцветало горячее, пьянящее, запретное чувство. И это чувство ей нравилось