Дима колебался до большой перемены. Он видел, как Игорь сидит в столовой, ковыряя вилкой макароны, и что-то в его одинокой, нахохлившейся фигуре заставило Димку решиться. Было страшно. Было неловко. Но мысль о том, что Паша вчера рассказывал, жгла ему язык, и он больше не мог носить это в себе. Он подсел к Игорю, бросил рюкзак на соседний стул и, понизив голос, спросил:

— Шарап, можно с тобой поговорить? Только... это серьёзно.

Игорь оторвался от макарон и насторожился.

— Чего тебе?

— Ты только не кипятись, ладно? — Димка нервно оглянулся, проверяя, нет ли поблизости Паши. — Я не знаю, правда это или он гонит, но... вчера Паша мне рассказал кое-что. Про твою маму. И про их занятия.

Игорь отложил вилку. Его лицо окаменело.

— Что он тебе рассказал?

Димка замялся, ковыряя столешницу пальцем.

— Ну... что они занимаются в съёмной квартире. Что он её там... ну, ты понял. Что она сама... в общем, он сказал, что она не против. Что она даже... — он запнулся, покраснел, — она трогала его. Ну, там, в общем.

Вилка звякнула о тарелку. Игорь побледнел, потом кровь резко прилила к щекам, и глаза его сузились в щёлки.

— Ты что несёшь? — процедил он. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Я только передаю! — Димка вскинул руки, защищаясь. — Это он мне вчера рассказал! Я сам в шоке! Может, он врёт, но... он был такой довольный, такой... ну, ты знаешь Пашу. Он врать не станет, если ему самому это на пользу. А он говорил так, будто правда.

— Заткнись, — голос Игоря дрогнул. Он встал, сжимая кулаки. — Просто заткнись, понял?

Он бросил поднос с недоеденными макаронами на стойку и вылетел из столовой. Димка остался сидеть, чувствуя себя последним предателем.

Весь оставшийся день Игорь не находил себе места. Он ловил взгляды Паши в коридоре — тот выглядел подавленным и злым. Он видел мать на уроке — строгую, спокойную, но с тёмными кругами под глазами. Никто из них не смотрел друг на друга, и от этого Игорю становилось ещё хуже. Дома он дождался, пока мать вернётся с работы, и вошёл за ней в кухню, плотно прикрыв дверь. Инна, усталая и бледная, подняла на него глаза и, кажется, сразу всё поняла.

— Мам, — начал он, и голос его был глухим, напряжённым, — я слышал кое-что. Про тебя и Елезова. Про то, что было на ваших занятиях.

Инна замерла. Её лицо, и без того бледное, стало белым как мел.

— Что именно ты слышал? — спросила она, и голос её был тихим, но твёрдым.

— Что ты... — он запнулся, не в силах выговорить. — Что ты трогала его. Что вы там не просто уравнения решали. Это правда?

Она медленно поставила чайник на плиту. Повернулась к сыну. В её глазах стояла боль, но она держалась.

— Это неправда, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Между мной и Пашей ничего не было. Занятия с ним окончены. Я больше не буду с ним заниматься. Всё, что ты слышал, — либо ложь, либо чьи-то досужие домыслы.

— Мам...

— Игорь, — она шагнула к нему и положила ладонь на его щёку, — я твоя мать. Я учитель. Я знаю границы. И я никогда, слышишь, никогда не позволила бы себе переступить их. Занятия окончены. Всё. Точка.

Игорь смотрел на неё и хотел верить. Но где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке, куда он заталкивал сомнения, шевелился червячок: «А почему тогда ты не спишь? Почему ты плакала? Почему ты была сама не своя?» Он ничего не сказал. Просто кивнул и вышел из кухни, оставив мать стоять у плиты с побелевшими костяшками пальцев.

Паша перестал появляться в лицее уже в пятницу. Сначала пропустил алгебру — и класс вздохнул с облегчением. Затем не пришёл на физику. На следующий день не явился вовсе. Димка, посланный к нему домой, вернулся с известием: Паша дома, но в школу идти отказывается. «Лежит на кровати, в потолок смотрит, как псих», — доложил он Игорю, и в голосе его звучала неподдельная тревога. К середине следующей недели прогулы стали системой. Паша не посещал ни уроки, ни секцию, ни даже те немногие мероприятия, на которые раньше приходил исключительно ради понтов. Учителя недоумевали. Директор, Семён Аркадьевич, забеспокоился не на шутку: пропажа сына главного спонсора — это не шутки.

В среду вечером Евгений Николаевич Елезов лично явился в комнату сына. Паша лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. В комнате царил бардак: разбросанные учебники, пустые банки из-под энергетиков, погасший монитор компьютера. На звук шагов Паша даже не пошевелился.

— Ну-ка, сядь, — отец придвинул стул к кровати и уселся напротив. — Что происходит, Павел? Мне звонят из лицея. Говорят, ты не был на занятиях почти неделю. Твоя успеваемость, которая только-только начала выправляться, снова катится в пропасть. Объясни мне, что случилось.

Паша молчал. Затем повернул голову, и отец увидел его лицо — осунувшееся, бледное, с красными от недосыпа глазами.

— Она прекратила занятия, — сказал Паша глухо. — Инна Александровна.

— Я знаю. Она позвонила мне и сказала, что ты больше не нуждаешься в репетиторе. Что ты достаточно хорошо усваиваешь материал и можешь заниматься сам. Я, признаться, обрадовался. Но ты, я вижу, не рад.

— Не рад, — эхом повторил Паша. — Отец, я... я схожу с ума по ней. Понимаешь? Я не могу есть, не могу спать, я не могу ни о чём думать, кроме неё. Я ходил на эти дурацкие занятия только ради неё. Я математику учил ради неё. Я всё делал ради неё. А теперь её нет. И ничего нет. Никакого смысла.

Евгений Николаевич снял очки и принялся задумчиво протирать их платком.

— То есть твоя мотивация, — медленно произнёс он, — всё это время держалась исключительно на том, что твоя учительница — красивая женщина?

— Да! — Паша резко сел, и в его глазах блеснули слёзы злости и отчаяния. — Да, она красивая! Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел! И она была моей! Почти. Совсем чуть-чуть. А теперь она просто взяла и ушла. Сказала — ничего не было. Но было, отец! Она сама... она трогала меня. Она хотела этого. Я знаю, что хотела. А теперь она говорит «занятия окончены» и смотрит на меня как на пустое место. Как будто я — ноль.

Он замолчал, тяжело дыша. Евгений Николаевич долго смотрел на сына. Затем надел очки и откинулся на спинку стула.

— Послушай меня, Павел, — заговорил он уже другим тоном, жёстким и деловым. — Я понимаю, что у тебя сейчас творится в душе. Я сам был молодым и помню, что такое страсть. Но то, что ты сейчас делаешь, — это путь в никуда. Ты запустил учёбу. Ты прогуливаешь. Ты валяешься в кровати и жалеешь себя. А она, между прочим, каждый день приходит в лицей и делает свою работу. Она не валяется. Не прогуливает. Не ноет. Может, она потому и ушла, что ты — просто мальчишка, который чуть что — раскисает?

Паша вздрогнул, будто его ударили.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептал он.

— Я всё понимаю, — отрезал отец. — И скажу тебе то, чего ты, видимо, не хочешь слышать. Хочешь быть с женщиной — стань мужчиной. Не мальчиком, который клянчит и ноет, а мужчиной, который может дать, а не только взять. Ты сейчас зависишь от неё, как наркоман от дозы. А женщинам такие не нужны. Им нужны те, кто сам чего-то стоит. Так что давай, приводи себя в порядок. Завтра идёшь в лицей. И учёбу подтягиваешь. Не ради неё — ради себя. Остальное приложится.

Паша отвернулся к стене и ничего не ответил. Но где-то в глубине души, под слоем обиды и отчаяния, слова отца начали прорастать. Завтра. В лицей. Стать мужчиной.

— --

Пиво было холодным, пар — густым, а Димка, раскрасневшийся от жары и второго бокала, беззаботно болтал о каких-то школьных пустяках. Паша сидел на деревянной лавке, завернувшись в полотенце, и молча смотрел в одну точку. После разговора с отцом прошло два дня, и сегодня Евгений Николаевич, видя, в каком состоянии пребывает сын, предложил им с Димкой взять вечер и сходить в хорошую сауну — расслабиться, отвлечься, прийти в себя. Димка согласился мгновенно. Паша — равнодушно кивнул, потому что ему было всё равно где лежать и смотреть в потолок: дома в кровати или в сауне.

Они уже час парились, пили пиво и вяло перебрасывались словами, когда в дверь постучали. Димка удивлённо переглянулся с Пашей, но тот лишь пожал плечами.

— Открыто, — бросил он.

Дверь отворилась, и в парную, чуть поёживаясь от резкого перепада температур, вошли две девушки. Одна — блондинка с короткой стрижкой, голубоглазая, с лукавой улыбкой и ладной спортивной фигурой. Вторая — высокая брюнетка с тяжёлой волной волос, спадающих на плечи, с тёмными миндалевидными глазами и той самой зрелой, сочной красотой, которая заставляет мужчин оборачиваться. Ей было лет тридцать, может, чуть больше, и в её фигуре — округлых бёдрах, высокой груди, плавном изгибе талии — было что-то до мурашек знакомое.

— Ваш отец прислал, — объявила брюнетка, и голос у неё оказался низкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. — Сказал, мальчикам нужно расслабиться. Я — Лора, это Ксюша. Можно к вам?

Димка поперхнулся пивом и закашлялся. Паша же медленно поднял глаза, окинул брюнетку долгим взглядом — и что-то в его лице дрогнуло. Она была похожа. Не точная копия, нет, но тот же типаж, та же тёмная волна волос, те же глаза, тот же изгиб бёдер. Как будто отец специально нашёл женщину, напоминающую ту, от которой его сын сходил с ума.

— Я выбираю брюнетку, — сказал Паша тихо, и в его голосе не было ни радости, ни похоти — только странная, затаённая боль.

Лора, услышав это, чуть улыбнулась уголком губ — улыбкой опытной женщины, которая привыкла, что её выбирают, — и, покачивая бёдрами, подошла к нему. Села рядом, положила ладонь на его плечо. От неё пахло чем-то сладким, пряным, не жасмином — но похоже.

— Тогда я, значит, с тобой, — Ксюша, блондинка, беззаботно улыбнулась и плюхнулась на лавку рядом с Димкой. — Привет. Мне двадцать пять, я люблю танцевать и ненавижу скучных парней. Ты не скучный?

— Я? — Димка нервно сглотнул. — Я — Дима. То есть Дмитрий. То есть... о господи.

Ксюша рассмеялась — звонко, искренне, — и плеснула ему пива в бокал.

Вечер покатился своим чередом. Димка, осмелев после третьего бокала и внимания хорошенькой блондинки, уже травил какие-то школьные байки, а Ксюша хохотала, запрокидывая голову. Паша и Лора сидели чуть поодаль, в углу парной, где свет был приглушён, и густой пар скрывал их от посторонних глаз. Лора гладила его по спине, что-то тихо говорила — не пошлые глупости, а спокойные, почти материнские слова. Она была профессионалом и понимала: этому мальчику нужно не просто тело. Ему нужно, чтобы его слушали. Ему нужно, чтобы его понимали. Ему нужна была та, которую он не мог получить.

— Как тебя зовут на самом деле? — спросил Паша, глядя на неё в полумраке.

— Лора, — ответила она. — Вообще-то Лариса. Но Лора звучит лучше.

— Лора... — он попробовал имя на вкус. — У тебя волосы, как у неё. И глаза.

— У той, по ком ты сохнешь?

— Откуда ты знаешь?

— Твой отец предупредил, — Лора мягко улыбнулась. — Сказал: сыну нужно отвлечься от одной женщины. Я не спрашивала от какой. Но теперь вижу: ты смотришь на меня так, будто хочешь увидеть кого-то другого.

Паша отвёл глаза. Ему было стыдно, и в то же время он чувствовал странную благодарность — за то, что она не врёт, не изображает страсть, не лезет с пошлыми ласками. Она просто была рядом. И от этого становилось чуть легче.

— Я схожу с ума по ней, — признался он шёпотом. — А она меня бросила. Сказала — ничего не было. Но было. Я знаю, что было.

Лора ничего не ответила. Только провела ладонью по его волосам — мягко, почти по-матерински. И Паша вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Он зажмурился, сжал зубы, пытаясь сдержаться, но одна слеза всё-таки скатилась по щеке и упала на деревянную лавку.

— Ничего, — прошептала Лора. — Ничего. Иногда, чтобы отпустить, нужно сначала поплакать. А потом — расслабиться. Я тебе помогу. Хочешь — просто полежим. Хочешь — поговорим. Хочешь — сделаем что-то, о чём ты не расскажешь друзьям. Ты решаешь.

Паша молчал. Потом поднял на неё глаза — красные, воспалённые, но уже не такие пустые.

— Просто побудь со мной, — попросил он. — Просто побудь.

— Хорошо, — она улыбнулась, поправила полотенце на его плечах и приобняла его за талию. — Побуду.

А в другом углу Димка, уже изрядно захмелевший, целовался с Ксюшей, и та, кажется, была совсем не против. Жизнь продолжалась. И где-то в этот самый момент, когда Паша сидел в полумраке сауны, обнимаемый женщиной, похожей на Инну, но не Инной, — он вдруг понял кое-что. Отец был прав. Не во всём — но в главном. Он не получит её, если останется мальчишкой. Если будет ныть. Если будет ждать, что она сама придёт. Но он может вырасти. Может измениться. Может стать тем, ради кого она захочет рискнуть. И тогда... кто знает?

— --

Позже, когда пиво было допито, а разговоры стихли, Паша поднялся с лавки и протянул Лоре руку. Она приняла её без слов, поняв всё без лишних объяснений, и позволила увести себя из парной. Димка, занятый Ксюшей, даже не заметил их ухода. Комната отдыха встретила их приглушённым светом, мягким диваном и тишиной, нарушаемой лишь гулом вентиляции. Паша закрыл дверь на щеколду и повернулся к Лоре. Она стояла у дивана, глядя на него с пониманием, в котором не было ни притворства, ни дешёвого соблазна. В этом взгляде читалось что-то почти материнское — и одновременно женское, знающее цену мужской боли.

— Иди сюда, — тихо сказала она и, когда он подошёл, опустилась перед ним на колени.

Её пальцы уверенно, но бережно развязали пояс полотенца. Она посмотрела на него снизу вверх — вопросительно, словно давая последний шанс передумать. Он едва заметно кивнул. И тогда она, отбросив волну тёмных волос за плечо, наклонилась и взяла его в рот.

Паша зажмурился, прикусив губу. Ощущение было ошеломляющим: тёплый, влажный бархат её губ скользил по его плоти, язык описывал медленные круги, а пальцы мягко массировали у основания. Лора знала своё дело. Она не торопилась — то ускоряла темп, то замедляла, играя на контрасте, заставляя его дышать всё тяжелее. Комнату наполнили влажные звуки, его сдавленные стоны и её тихое, довольное мурлыканье.

— Тш-ш, — прошептала она, на мгновение отрываясь, чтобы перевести дыхание, и снова обхватила его губами, на этот раз глубже.

Когда он был уже на грани, Лора ловко отстранилась и, поднявшись с колен, потянула его за собой на диван. Их тела переплелись. Он стянул с неё кружевной топ, освобождая тяжёлую грудь, коснулся губами тёмного соска, и она тихо ахнула, откидываясь на подушки. Её кожа пахла жасмином — или ему это только казалось. В полумраке, с распущенными волосами и полуприкрытыми глазами, она была так похожа на ту, о ком он грезил, что у него сжалось сердце.

Он вошёл в неё медленно, давая привыкнуть, но уже через несколько секунд не смог сдерживаться. Лора обхватила его ногами, прижимая к себе, и он двигался в ней, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Она шептала что-то ласковое, гладила его по спине, целовала в плечо. В какой-то момент Паша замер на мгновение и хрипло выдохнул:

— Инна...

Лора не обиделась. Она была профессионалом и понимала, что сейчас он не с ней. Она лишь крепче прижала его к себе и ускорила ритм бёдрами, помогая ему достичь разрядки. И когда он наконец кончил — глубоко, со стоном, в котором смешались боль и наслаждение, — она молча гладила его по волосам, ожидая, пока его дыхание выровняется.

Потом они лежали рядом в тишине. Паша смотрел в потолок и чувствовал странную пустоту. Тело получило своё, но душа осталась голодной. Лора, словно прочитав его мысли, повернулась на бок и легонько коснулась губами его виска.

— Полегчало? — спросила она полушёпотом.

— Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, нет.

— Это нормально, — она вздохнула. — Настоящее лекарство от такой тоски — время. И, может быть, ещё одна попытка. Но уже по-другому.

Он промолчал. Но где-то глубоко внутри, под слоем похоти, стыда и отчаяния, уже зрело новое, незнакомое чувство: желание стать лучше. Не для того, чтобы обладать. А чтобы быть достойным.

— --

Когда Паша и Лора, всё ещё разгорячённые и слегка растрёпанные, вышли из комнаты отдыха в общий зал, их взглядам предстала картина, которую Паша ожидал увидеть, но всё равно не сдержал смешка. На широком диване, среди сбитых в кучу полотенец и опрокинутого бокала, Димка, пыхтя и отдуваясь, старательно трудился над Ксюшей. Блондинка, запрокинув голову, вскрикивала в такт его движениям и, кажется, была более чем довольна происходящим. Дима так увлёкся, что даже не заметил появления друга.

— Димон, привет! — громко произнёс Паша, скрещивая руки на груди и прислонясь плечом к дверному косяку. — Я смотрю, у тебя тут всё серьёзно. Просто очень.

Димка вздрогнул и замер, как олень в свете фар. Его лицо, и без того красное от усердия, стало пунцовым.

— Паша! Вы чего... мы это... тут... ну...

— Да расслабься, — Паша махнул рукой, широко улыбаясь. — Продолжай. Мы просто посмотрим. Лора, оцени старания моего друга. Как думаешь, Ксюша довольна?

Лора, стоявшая рядом с Пашей, склонила голову набок и с профессиональным прищуром окинула парочку на диване.

— Ксюш, ты как? — поинтересовалась она деловито. — Всё нормально? Может, помочь?

— Нормально! — выдохнула Ксюша, не открывая глаз. — Даже очень! Не мешайте!

— Вот видишь, Димон, не подведи девушку, — заключил Паша и, развернувшись, прошествовал к столу в центре зала. — Ладно, мы пока откроем ещё пива. Вы скоро?

— Скоро! — в один голос ответили Димка и Ксюша, и темп их движений заметно ускорился.

Через десять минут, когда Димка с Ксюшей, раскрасневшиеся и довольные, присоединились к ним за столом, компания наконец устроилась поудобнее. Пиво лилось рекой, Ксюша хохотала над очередной байкой Лоры, Димка, разомлевший от алкоголя и секса, смотрел на свою блондинку влюблёнными глазами. Паша, осушив очередной бокал, вдруг посерьёзнел и, обведя всех взглядом, заговорил:

— Слушайте. Я тут подумал кое о чём.

Все замолчали. Димка насторожился, зная этот тон: когда Паша начинал так говорить, за этим всегда следовало что-то грандиозное. Или опасное.

— Ты о чём? — спросил он осторожно.

— Об Инне Александровне, — спокойно произнёс Паша, откидываясь на спинку стула. — Я решил. Я её покорю. Объезжу эту норовистую лошадку, чего бы мне это ни стоило.

В голосе его не было ни прежней боли, ни томления, ни того отчаяния, что мучило его последние недели. Только холодная, расчётливая уверенность игрока, который просчитал ходы наперёд.

— Подожди, — Димка нахмурился, отставляя бокал. — Ты же вроде... ну, ты же говорил, что сходишь с ума. Что она тебе снится, что ты без неё не можешь. А теперь — «объездить»?

— А что, я разве противоречу? — Паша усмехнулся. — Я хочу её. Очень хочу. Но я разобрался в себе и понял: это не любовь. Это азарт. Она — единственная баба, которая посмела мне отказать. Единственная, кто дала мне по морде морально и поставила на место. Я думал, у меня к ней что-то высокое. А на самом деле я просто хочу её поиметь. Понимаешь разницу? Я хочу обладать ею. Хочу, чтобы она забыла свои принципы, своего мужа-неудачника, свою гордость — и раздвинула передо мной ноги. Не потому что я такой прекрасный, а потому что я — Елезов. И я всегда получаю то, что хочу.

Димка нервно сглотнул и переглянулся с Ксюшей. Лора, слушавшая молча, лишь чуть приподняла бровь, но ничего не сказала.

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Димка. — Она же прекратила занятия. Она тебя игнорирует. Она даже в школе на тебя не смотрит.

— Правильно, — кивнул Паша, делая глоток. — Поэтому я изменю тактику. Хватит изображать пай-мальчика, который учит логарифмы ради её улыбки. Это не работает. Я пойду другим путём. Подключу отца. Его деньги. Его влияние.

— В каком смысле?

— В прямом, — Паша поставил бокал и наклонился вперёд, понижая голос. — У неё ипотека в доме, который строит мой отец. У неё муж-бездарь, который спускает последнее на ставках. У неё съёмная халупа и никаких сбережений. Её зарплата — слёзы. Что, если я сделаю так, чтобы она от нас зависела? Нет, не грубо. Тонко. Предложу помощь. Создам ситуацию, из которой ей будет не выбраться без меня. А потом она сама придёт. Не потому что полюбит. А потому что жизнь заставит.

— Паш, это жесть, — тихо произнёс Димка. — Это уже не похоже на романтику.

— А я и не говорю про романтику, — отрезал Паша. — Я хочу её. Не сердце. Не душу. Тело. Я хочу эту роскошную, спелую, норовистую женщину у себя в постели. Хочу, чтобы она стонала не от моральных терзаний, а от удовольствия. И я этого добьюсь.

Лора, всё это время молча сидевшая с бокалом, наконец подала голос.

— Знаешь, Паша, — произнесла она задумчиво, — я в твоём возрасте тоже думала, что можно заставить человека любить или хотеть. Но женщины — не лошадки. Их не объезжают. Их либо завоёвывают, либо теряют. Но ты, похоже, выбрал свой путь. Только будь осторожен: иногда та, кого ты загоняешь в угол, может так лягнуть, что костей не соберёшь.

Паша хмыкнул, но ничего не ответил. Димка же, глядя на друга, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Раньше Паша был влюблённым дураком. Теперь он стал кем-то другим — холодным, расчётливым и опасным. И Димка не знал, что страшнее: когда Паша страдал или когда он строил планы.

— Ладно, — Паша хлопнул ладонью по столу, подводя черту. — Хорош о делах. Пиво стынет, девочки скучают. Димон, Ксюша ещё жива после твоих подвигов? Или ей нужна помощь?

Ксюша фыркнула и запустила в Пашу пробкой от пива. Лора рассмеялась. Обстановка разрядилась, и вечер покатился дальше — с шутками, смехом и переглядываниями. Но где-то в глубине души каждого из них остался осадок от слов Паши. И Димка, глядя на друга, вдруг осознал, что игра только начинается. И ставки в ней — выше, чем когда-либо.

Продолжение:

https://boosty.to/teachfucker