Дома, спрятав бельё и костюм обратно в шкаф, она долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя запах его парфюма, воспоминание о его взгляде, вкус собственного предательства. Но вода бессильно стекала по коже, не в силах смыть то, что поселилось внутри.

В среду Инна готовилась к занятию с тем же трепетом, что и в прошлый раз, но теперь к трепету примешивалось новое чувство — опасное, пьянящее, похожее на прыжок в ледяную воду. Она знала, что переступила черту. Знала, что то, что она показала ему — кружево под блузкой, — уже было нарушением всех мыслимых границ. И всё же сегодня, стоя перед зеркалом, она выбрала короткое чёрное платье, облегающее фигуру, как перчатка, с глубоким, но не вульгарным вырезом. Под него — новое бельё, купленное накануне специально для этого вечера: чёрное, шёлковое, с тонким кружевом по краям. Не такое откровенное, как тот комплект цвета вишни, но достаточно красивое, чтобы, если он снова попросит показать...

Она одёрнула себя. «Хватит. Ты учитель. Ты идёшь на урок».

Но когда она вошла в съёмную квартиру и сняла пальто, Паша, увидев её в этом платье, поперхнулся воздухом.

— Инна Александровна... — только и смог выдохнуть он. — Вы сегодня... вы вообще...

— Занятие, Павел, — напомнила она, хотя голос её звучал мягче, чем обычно.

Он кивнул, но весь урок его взгляд то и дело соскальзывал с тетради на её колени, обтянутые тонким нейлоном чулок. Платье, когда она сидела, поднималось выше середины бедра, открывая гораздо больше, чем позволял строгий учительский этикет. Паша решал задачи, но мысли его явно блуждали далеко.

Когда она наклонилась над его тетрадью, чтобы проверить решение, он вдруг положил ладонь на её колено.

Просто положил. Тепло, мягко, без нажима. Но его прикосновение обожгло её, как удар током.

— Павел, — произнесла она, выпрямляясь. — Убери руку.

— Почему? — спросил он, не убирая. Его пальцы легонько погладили её колено сквозь чулок. — Вы же чувствуете то же самое. Я знаю, что чувствуете.

— Это не имеет значения, — ответила она, но её голос предательски дрогнул. — Я твой учитель. Ты мой ученик.

— А если бы не был? — он медленно, очень медленно повёл руку выше, к краю платья. — Если бы я был просто Пашей, а вы — просто Инной? Что тогда?

Она перехватила его запястье. Крепко, но не грубо.

— Тогда, возможно, всё было бы иначе. Но сейчас — убери руку.

Он убрал. Но в его глазах заплескалось что-то тёмное, раздражённое. Он откинулся на стуле и запустил пальцы в волосы, взлохмачивая их.

— Вы не понимаете, — проговорил он глухо. — Вы правда не понимаете. Я не могу заниматься, когда вы рядом. Я не могу думать о формулах, когда вы сидите вот так, в этом платье, и от вас пахнет этими чёртовыми духами. Я пытаюсь. Честно, пытаюсь. Но это выше моих сил.

— Паша...

— Нет, подождите, — он встал и отошёл к окну. — Я не могу больше притворяться, что мне нужна эта математика. Мне нужны вы. Только вы. Я думаю о вас днём и ночью. Я не сплю. Я не могу нормально есть. Вы меня с ума сводите.

Он повернулся к ней — и вдруг, резким движением, расстегнул ширинку.

Инна замерла. В полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой, она увидела его — возбуждённого, напряжённого до предела. Это было шокирующе, это было неприлично, это было... невероятно волнующе.

— Вот, — сказал он, и голос его сорвался. — Вот что вы со мной делаете. Как я могу заниматься, когда у меня... когда тут такое? Вы думаете, мне легко? Вы приходите сюда, красивая, как богиня, в этих платьях, в этих чулках, пахнете жасмином, смотрите на меня своими глазами — и ждёте, что я буду решать уравнения? Да я каждую ночь...

Он осёкся. Тяжело дышал, глядя на неё с отчаянием и надеждой.

— Помогите мне, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я не прошу многого. Просто... помогите.

Инна смотрела на него. В висках стучало. Всё, чему её учили, всё, во что она верила, вся её профессиональная этика — всё кричало: «Остановись! Это преступление! Это конец твоей карьеры, твоего брака, твоей репутации!» Но где-то глубже, на том уровне, где живут не правила, а инстинкты, она чувствовала совсем другое. Жалость. Нежность. Желание.

Он шагнул к ней, взял её за руку — мягко, но настойчиво. И, прежде чем она успела опомниться, положил её ладонь на себя. Плоть под её пальцами была горячей, твёрдой, пульсирующей. Инна вздрогнула, попыталась отдёрнуть руку — но он удержал её и медленно, очень медленно, начал двигать её ладонь вверх и вниз.

— Вот так, — прошептал он, закрывая глаза. — Вот так. Пожалуйста.

Она не сопротивлялась. Шок парализовал волю, но то, что она чувствовала — кожей, пальцами, всем своим существом, — не было отвращением. Это было странное, острое, почти невыносимое возбуждение, смешанное со стыдом и страхом.

Через несколько секунд он отпустил её руку. Но она, сама того не осознавая, продолжила движение. Медленно, неуверенно, но — сама.

Он застонал, откинув голову. Его дыхание стало частым, прерывистым. Инна, глядя на его лицо — запрокинутое, с приоткрытыми губами, — чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Какая-то стена, которую она строила годами, рушилась прямо сейчас, и под её обломками просыпалось то, что она давно считала похороненным — страсть, желание, ощущение собственной женской силы.

— Инна... — выдохнул он. — Инна, ещё...

Её пальцы сжались крепче. Она уже не думала. Она просто делала. И от осознания, что она — взрослая, замужняя женщина, учительница — делает это со своим учеником, её собственное возбуждение вспыхнуло с новой силой. Она почувствовала, как влажно стало между ног, как напряглась грудь под кружевом лифа.

Всё, что происходило дальше, было как в тумане. Его стоны. Её собственное частое дыхание. Ритм, который она задавала — сначала робко, потом всё увереннее. И наконец — его сдавленный вскрик и горячая влага, растёкшаяся по её пальцам.

Он рухнул на стул, обессиленный, тяжело дышащий. Инна стояла над ним, чувствуя, как её собственная рука дрожит, испачканная им. В голове шумело. Она не могла поверить, что только что сделала.

— Прости, — прошептал он, не открывая глаз. — Прости, я не должен был... но я не мог иначе. Я правда не мог.

Она молча пошла в ванную, вымыла руки ледяной водой, посмотрела на своё отражение. Глаза горели. Щёки пылали. На лбу выступила испарина. «Что ты делаешь? — спросила она у отражения. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?»

Отражение не ответило.

— --

Выйдя из ванной, Инна не подняла глаз. Она молча подошла к столу, собрала тетради дрожащими пальцами, защёлкнула сумку. В комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и тихим шорохом ткани, когда она натягивала пальто. Паша, всё ещё сидевший на стуле с припухшими губами и раскрасневшимся лицом, смотрел на неё с тревогой.

— Инна Александровна... — он поднялся, застегнул брюки, шагнул к ней. — Подождите. Пожалуйста. Давайте поговорим.

Она мотнула головой, не глядя на него. Пальцы никак не могли попасть в рукав пальто.

— Не надо, — выдавила она глухо. — Ничего не говори.

— Но я хочу! — он схватил её за плечи, пытаясь развернуть к себе. — То, что случилось, — это не просто так! Я не хочу, чтобы вы уходили вот так! Вы же тоже... я же чувствовал...

— Пусти, — её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что Паша невольно разжал пальцы.

Она накинула пальто, схватила сумку и, не оборачиваясь, пошла к двери. Её каблуки простучали по паркету дробью. Дверь открылась, закрылась — и всё стихло.

Паша остался один в пустой, слишком ярко освещённой квартире, глядя на дверь, за которой только что исчезла она. Сердце колотилось где-то в горле. Ему хотелось бежать за ней, догнать, объяснить, сказать что-то важное — но он не знал, что именно. Вместо этого он опустился на стул, закрыл лицо ладонями и просидел так долго, слушая, как на кухне капает вода из крана.

Домой Инна добралась как в тумане. Такси, подъезд, лифт, ключ в замке — всё это она проделала на автопилоте, не замечая ничего вокруг. В прихожей её встретил Игорь. Он сразу заметил: мать была сама не своя. Глаза красные, хотя она не плакала. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Пальто висело на ней мешком, словно с чужого плеча.

— Мам? — он шагнул к ней. — Что случилось? Ты в порядке?

— Да, — ответила она, не глядя на него, разуваясь и вешая пальто. — Всё в порядке.

— Ты не похожа на человека, у которого всё в порядке, — Игорь скрестил руки на груди. — Это из-за Елезова? Что он сделал?

При упоминании Паши она вздрогнула — едва заметно, но Игорь заметил.

— Ничего он не сделал, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Просто устала. День был долгий. Я пойду к себе, не хочу ужинать.

— Мам...

— Игорь, — она наконец подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько боли, что сын осёкся, — я сказала: всё в порядке. Пожалуйста. Иди к себе.

Она скрылась в спальне и закрыла дверь. Игорь остался стоять в коридоре, чувствуя, как внутри закипает глухая, беспомощная ярость. Он знал Пашу. Знал, что тот задумал. И то, что мать не хотела говорить, пугало его больше всего.

Весь вечер Инна просидела в спальне. Сергей, вернувшийся поздно и снова пропахший пивом, пробормотал что-то невнятное и заснул, даже не поинтересовавшись её состоянием. Она лежала на своей половине кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове каждую секунду сегодняшнего вечера. Вот она входит в квартиру в коротком платье. Вот его ладонь на её колене. Вот он расстёгивает ширинку. Её рука на его плоти. Её пальцы, сжимающиеся крепче. Его стон.

Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги.

«Как я могла? Как я допустила это?»

Ответа не было. Был только холодный ужас перед самой собой и растущее, неумолимое осознание: больше так продолжаться не может. Нужно всё прекратить. Занятия. Контакты. Всё, что связывает её с Пашей Елезовым. Пока не поздно. Пока она не натворила того, после чего уже не сможет смотреть на себя в зеркало.

— Я прекращаю занятия, — произнесла она шёпотом в темноту. — Слышишь? Прекращаю.

Темнота молчала. И от этого молчания было только страшнее.

В четверг Паша появился в лицее в приподнятом настроении. Он был возбуждён, взвинчен и совершенно не мог держать в себе то, что произошло вчера. Едва они с Димкой отошли в укромный угол коридора, он схватил приятеля за плечо и, сверкая глазами, зашептал:

— Димон, ты не поверишь, что вчера было. Короче, прихожу я на занятие, а она — в таком платье, коротющем, ноги — во! — он провёл ладонью по воздуху, показывая. — И я уже не выдержал, короче. Взял её за коленку. Она сначала — нет, нельзя. А потом... — он понизил голос до шёпота, — я достал и положил её руку. И она, Димон, она сама продолжила. Своей рукой. Понимаешь?

Димка вытаращил глаза. Челюсть его отвисла.

— Врёшь, — выдохнул он. — Паш, ты гонишь. Она же... она ж учительница. И мать Игоря.

— Вот те крест! — Паша перекрестился и широко улыбнулся. — Она сама. Я сначала её рукой двигал, а потом отпустил — и она продолжила. Честное слово, Димон. Это лучший день в моей жизни.

— А ты? Что ты сделал?

— А что я сделал? — Паша мечтательно закатил глаза. — Я кончил, вот что я сделал. И так кончил, как никогда в жизни. Она — богиня. Просто богиня. Я теперь на математику как на свидание хожу.

Димка помотал головой, всё ещё не в силах поверить.

— И что теперь? Вы будете... ну, дальше?

— Конечно, будем! — Паша хлопнул его по плечу. — Она же сама. Я же видел — она хотела этого не меньше меня. Так что в среду продолжим. Может, я её наконец уговорю на что-то большее. Чай-то она обещала давно...

Он не успел договорить. В конце коридора показалась Инна Александровна. Увидев Пашу и Димку, сгрудившихся у окна, она на секунду замедлила шаг. Их взгляды встретились — и Паша тут же расплылся в улыбке, подмигнул ей, сделал едва заметный приветственный жест.

Инна побледнела. Отвела глаза. И быстрым шагом прошла мимо, не сказав ни слова. Её каблуки простучали по коридору и стихли за поворотом.

Димка проводил её взглядом и нервно сглотнул.

— Слушай, Паш... она какая-то невесёлая. Может, зря ты ей улыбаешься? Может, она жалеет?

— Глупости, — отмахнулся Паша, но где-то в глубине души шевельнулась тревога. — Она просто в школе держит дистанцию. А на занятии снова будет моей.

После уроков Инна попросила Пашу задержаться. Он подошёл к учительскому столу с той же самоуверенной улыбкой, с какой всегда флиртовал с ней на уроках. Но когда она подняла на него глаза, улыбка медленно сползла с его лица. В её взгляде не было ни тепла, ни той ироничной нежности, которая появлялась в последние недели. Только холод. Только усталость. Только решимость.

— Павел, — произнесла она тихо, чтобы никто не слышал, — дополнительные занятия окончены.

Он моргнул. Не поверил.

— В смысле — окончены? — переспросил он, всё ещё надеясь, что ослышался.

— В прямом. Дальше ты можешь заниматься самостоятельно. У тебя теперь достаточно знаний, чтобы закончить четверть без репетитора. Я передам твоему отцу, что ты больше не нуждаешься в моих услугах.

— Но... — он облизнул пересохшие губы. — Инна Александровна, вы шутите? А как же... вчера? Я думал, мы... я думал, это что-то значит!

— Вчера было ошибкой, — отрезала она. — Моей ошибкой. И она не повторится. Никогда.

Паша стоял как громом поражённый. Кулаки его сжались, на скулах заходили желваки.

— Вы не можете так поступить, — сказал он, и голос его дрогнул от обиды и гнева. — Я же... я же старался. Я учился. Я всё делал, как вы хотели! А теперь вы просто берёте и уходите? Как будто ничего не было?

— Ничего и не было, — сказала Инна, и слова эти прозвучали так холодно, что Паша отшатнулся. — Ты — мой ученик. Я — твоя учительница. Между нами ничего не было и быть не могло. А теперь иди. Урок окончен.

Она встала, взяла сумку и вышла из класса, оставив Пашу одного. Он стоял у пустой доски, глядя на закрытую дверь, и в груди его бушевала буря. Обида, злость, непонимание — всё смешалось в один горячий, удушающий ком. Он не мог поверить. Не мог принять. Она была его. Почти. Совсем чуть-чуть — но была. И теперь она уходила.

— Ничего и не было? — прошептал он в пустоту. — Лжёте, Инна Александровна. Лжёте.

Он схватил рюкзак и вышел в коридор. В висках стучало. Где-то впереди раздавался стук её каблуков — она уходила всё дальше. И Паша вдруг осознал: он не позволит этому закончиться. Не сейчас. Не так.

Продолжение:

https://boosty.to/teachfucker