--- Игра? ---

Лампы дневного света вспыхнули с жужжанием и палату залило белым. Сон был тяжёлым, и Анна с трудом открыла глаза. Последнее, что запечатлелось в её памяти: табачный дым в баре, пятно на шёлковом платье и силуэт отца у двери.

У двери стояла Доктор Рид. Её белый халат был как всегда безупречен, седые волосы аккуратно уложены.

— Доброе утро, Анна. У вас сегодня особое задание.

Она подошла к кровати и прикоснулась к сенсорной панели на ошейнике Анны. Красный огонёк на её шее мигнул и сменился зелёным.

Анна похолодела. Зелёный означал одно: теперь она снова была доступна для любого участника, который оказался бы рядом. Она села, простыня съехала к талии, обнажив плечи и грудь. Ей казалось что ошейник сдавил горло так, что стало тяжело дышать.

— Что сегодня? — спросила тихим голосом.

— Сегодня процедур не будет, — ответила Рид, ставя на тумбочку маленький бумажный стаканчик с таблетками. — Вы отлично смотрелись на экране. Руководство канала выбрало вас как идеального кандидата для новых съёмок. Сегодня вы будете участвовать в нескольких роликах.

Внутри разлилась свинцовая тяжесть. *Роликах.* Перед глазами снова встала студия: ослепительный свет софитов, от которого слезились глаза, голые плечи, покрытые мурашками, ведущая с приклеенной улыбкой, задающая вопросы. И она сама с застывшей улыбкой, пока за кадром чей-то голос командовал: «Раздвиньте ноги, Анна, пусть зрители увидят».

Она проглотила таблетки.

— Какие ролики?

Рид аккуратно разложила на кровати одежду: белый топ из лёгкого хлопка, и короткую джинсовую юбку, с грубыми, заметными швами.

— Образовательный контент, — уточнила Рид. — Вы покажете правильное поведение новым участницам.

*Поведение.* Анна ухватилась за край простыни. Она превращается в живую рекламу, на которую будут смотреть другие девушки.

— Наденьте пока это, — продолжала Рид. — А на площадке вам дадут костюм.

Анна перевела взгляд на юбку и представила, как садится в ней в машину и выставляет на показ промежность.

— Без... белья?

— Разумеется, — улыбнулась Рид. — Мы знаем, как вы на это реагируете.

В дверь постучали:

— Машина готова, доктор.

Рид мельком глянула на браслет.

— Отлично. Анна, одевайтесь.

Топ пах казённым мылом и заканчивался сразу под грудью. Грубая ткань юбки тёрла половые губы. Обуви, разумеется, не полагалось. Они спустились в гараж, босые ступни Анны собирали песок и масляные пятна. У чёрного седана с работающим двигателем, их ждал охранник, держа заднюю дверь.

Рид села первой и подвинулась, освобождая место.

— Садитесь, Анна.

Кожаные сиденья были холодными. Бёдра Анны слегка прилипли, когда она уселась. Охранник скользнул по ней глазами и захлопнул дверь.

Здания расплывались за тонированными стёклами. Анна сосредоточилась на ритме шин по асфальту — каждая выбоина посылала крошечные вибрации через сиденье в тело. Химия гудела в венах. Деним тёрся о бёдра, ткань топа царапала соски на каждом повороте.

Рид взглянула на браслет.

— Режиссёр сегодня ждёт от вас искренних эмоций. Никакого наигранного энтузиазма. Вы же так естественно реагируете на сцены публичного обнажения.

Пальцы Анны впились в колени.

— То есть я должна...

— Да, играть. Но не в том смысле, который вы имеете в виду. Мы говорим о подлинности. Камера будет фиксировать ваши настоящие физиологические реакции на различные стимулы.

Машина резко вильнула. Босая ступня Анны скользнула по резиновому коврику. От движения юбка задралась ещё выше. Половые губы обнажились, и Анна попыталась поправить юбку, но Рид перехватила её руку.

— Не надо. Задерите юбку выше. До пояса. И мастурбируйте.

Анна замерла. В машине, на глазах у охранника в зеркале заднего вида...

— вы должны быть готовы к съёмкам. Разогреты. Камеры это сразу покажут, — продолжала Рид, — Не заставляйте меня повторять.

Пальцы Анны дрожали. Она подтянула подол до талии, опустила руку между бёдер. Кожа была влажной — стимулятор делал своё дело.

— Вот так, — произнесла Рид. — Возбуждайте себя, пока не приедем.

Анна сжала бёдра вокруг собственной ладони и начала тереть клитор.

Машина сбавила ход. За окном проплыла огромная, светящаяся вывеска студийного комплекса. Анна увидела её и тут же сердце застучало, липкое тепло разлилось между ног.

Рид мягко коснулась ее бедра.

— Помните, Анна, — это не наказание. Это прогресс.

Седан замер у входа. Навстречу шагнул мужчина в отутюженной рубашке и брюках по фигуре.

— Доктор Рид, всегда рад.

— Здравствуйте, — Рид пожала руку и, обернувшись к машине, добавила: — Анна, познакомьтесь. Это режиссёр Кузнецов, он будет работать с вами сегодня.

Его взгляд сначала остановился на её обнажённых ногах и промежности, а затем поднялся к лицу.

— Анна, добро пожаловать. Мы счастливы видеть вас сегодня.

Анна вышла наружу — бетон холодил ступни. Улыбка Кузнецова стала шире. Его взгляд метнулся к зелёному огоньку ошейника.

— Превосходно. Займёмся подготовкой.

Он развернулся и не оглядываясь зашагал внутрь. Анна пошла следом в огромный павильон, набитый камерами, софитами и снующими членами съёмочной группы. Рядом с ширмой для переодевания стояла вешалка с одеждой. Кузнецов снял с неё костюм и протянул Анне: коротенькая клетчатая юбка, прозрачная блузка, под вешалкой стояли туфли на высоком каблуке.

— Это для первой сцены, — сказал он. — По ходу съёмки будем менять.

Анна стиснула ткань. Юбка — полоска материи, не больше. Блузка просвечивала насквозь.

Кузнецов вставил ей в левое ухо крошечный наушник.

— Я буду вести вас через каждую сцену. Просто следуйте моим указаниям.

Рид приблизилась:

— Помните, Анна, это ради общего блага. Ваше участие помогает другим понять их роль в программе.

Анна кивнула и шагнула к ширме, прижимая одежду к груди.

— Стойте, — произнесла Рид. — Ширма ни к чему. Переодевайтесь здесь.

Анна медленно сняла топ, затем юбку. Она стояла обнажённой в трёх шагах от камер, под взглядами всей группы. Натянув новую юбку и блузку, она почувствовала себя ещё более голой, чем если бы была совсем без одежды. Юбка едва прикрывала её ягодицы, а блузка была слишком короткой, обнажая грудь.

Кузнецов внимательно осмотрел её с головы до пят и удовлетворённо кивнул. Рид со шприцом в руке подошла ближе, жидкость внутри переливалась в ярком свете софитов. Анна инстинктивно отпрянула.

— Обычная доза стимулятора, Анна, — спокойно произнесла Рид протирая руку Анны прохладной антисептической салфеткой. — Вы на него хорошо реагируете. Это обеспечит подлинность реакций во время съёмки, поможет войти в нужный... настрой.

Анна отвернулась. Дыхание вырывалось короткими резкими толчками. Игла вошла в кожу острым уколом — ощущение до жути знакомое. Жар начал растекаться по венам почти мгновенно.

Рид отступила, окинув Анну цепким взглядом.

— Хорошо, — пробормотала она. — Вы готовы.

Вся группа смотрела на неё. Дрожь прошла по позвоночнику. Жар смешивался с тошнотой.

Площадка изображала уютное кафе: бутафорская выпечка, яркий декор.

— Начинаем! — громко крикнул Кузнецов.

Он отступил за камеры, и Анна осталась одна на площадке. Камеры обступали пространство, и линзы поблёскивали под светом софитов.

В наушнике ожил голос Кузнецова:

— Анна, слушайте задачу. Вы заходите в кафе. Оглядываетесь, встречаетесь глазами с мужчинами. Садитесь за стойку, закидываете ногу на ногу, так чтобы промежность обнажилась. Наклоняетесь к бармену, показываете ему грудь. Потом разводите ноги. И главное — ведите себя естественно. Вы просто женщина, которая пришла выпить кофе и найти секс. Вопросы?

Анна молча покачала головой.

— Мотор, — скомандовал Кузнецов.

Анна шагнула вперёд. Каблуки застучали по фальшивой плитке. Она чувствовала на себе взгляды группы, камеры, отслеживающие каждое движение.

— Оглянитесь, — велел Кузнецов в наушник. — Встретьтесь глазами с мужчинами.

Анна обвела помещение взглядом. За столиками сидели статисты. Она поймала взгляд мужчины у стойки. Его глаза широко раскрылись при виде её наряда.

— Хорошо, — проворковал Кузнецов. — Теперь сядьте за стойку. Закиньте ногу на ногу.

Анна взобралась на табурет. Юбка задралась. Она перекинула ногу на ногу — движение привлекло внимание бариста. Тот споткнулся на слове и просыпал кофе.

— Наклонитесь вперёд, — направлял Кузнецов.

Анна помедлила, потом подалась вперёд, опершись локтями о стойку. Блузка распахнулась, открыв изгиб груди. Взгляд бариста метнулся вниз, и щёки его вспыхнули.

— Отлично. — Голос Кузнецова стал мягче. — Теперь разведите ноги.

Лицо Анны горело, но она подчинилась, перенеся вес. Юбка поползла вверх, обнажая ещё больше бедра.

— Снято! — крикнул Кузнецов, шагая на площадку. — Анна, вы слишком зажаты. Нам нужна естественность. Попробуем ещё раз.

Сцену перезапустили. Анна встала на исходную. Сердце бухало. Она попыталась улыбнуться так, как улыбались дикторши с канала. Выходило деревянно.

После третьего дубля Кузнецов вздохнул.

— Ладно, едем дальше. Вернёмся к этому позже.

Следующая сцена требовала, чтобы Анна уронила салфетку и нагнулась за ней. Юбка задралась, открыв сзади ничем не прикрытый зад и прохладный воздух ласкал обнажённую плоть. Она ощущала взгляд каждого статиста, каждого члена съёмочной группы.

— Лучше, — сказал Кузнецов, хотя тон говорил об обратном.

К тому времени, как объявили перерыв, Анна была на пределе. Ассистентка отвела её в гримерку и протянула халат. Анна быстро накинула его и опустилась на диван, голова кружилась.

Рядом села Рид.

— Вы хорошо справляетесь, Анна. Трудности вначале — это нормально.

Анна стиснула халат. Её трясло. Химия пульсировала в крови, ошейник давил, ткань дивана царапала голые ноги.

— Давайте-ка это снимем, — сказала Рид, протянула руку и стянула с неё халат.

Анна ахнула, обхватывая себя руками.

— Ну же, Анна, — увещевала Рид, разнимая её руки. — Посидите с этим. Дайте возбуждению нарасти — это необходимо для сцены.

Дыхание Анны превратилось в частые рваные глотки. Кожа вспыхнула жаром. Тело отвечало вопреки разуму.

Рид поднялась с дивана, подошла к двустворчатым дверям гримёрки и распахнула их настежь. За ними открылась часть павильона: свет софитов, камеры, движение съёмочной группы — всё это хлынуло в маленькое пространство, заливая Анну чужими взглядами, как прожекторами. Рид обернулась к ней через плечо.

— Видите? — произнесла она ровно. — Все смотрят. И будут смотреть.

После этого Рид вернулась к Анне. Пальцы скользнули по ногам и широко развели ей колени.

— Замечаете? Ваша плоть понимает своё предназначение. Доверьтесь ей.

Анна мотнула головой. Огонёк ошейника пульсировал зелёным, насмехаясь над её внутренней борьбой.

— Умница, — пробормотала Рид. — А теперь вернёмся к работе.

Вскоре пришла ассистентка и подхватив Анну под локоть провела в соседний павильон, оформленный под тенистый парк. Кричащая зелень синтетической травы и цветов резко контрастировала с темными стенами студии. Подошла костюмерша с лёгким сарафаном и парой мягких балеток в руках. Сарафан был на тонких бретельках-завязках, свободный и сверху, и снизу.

— Поднимите руки, — попросила костюмерша.

Анна подчинилась. Затем ассистентка развязала плечевые бретельки и подогнала сарафан так, чтобы ткань легла сразу над сосками, оставляя ареолы открытыми. После этого она достала маленькие булавки и собрала материю на талии, добившись, чтобы подол опускался, быть может, на пару сантиметров ниже промежности Анны.

Кузнецов выступил вперёд, оценивая её придирчивым взглядом.

— Хорошо, — пробормотал он, медленно обходя её. — Анна, вы пройдётесь по дорожке, потом сядете на скамейку. Мы должны видеть ваше тело, ваши движения.

Анна кивнула.

— Мотор, — объявил Кузнецов.

Она вышла на искусственный газон; тонкие подошвы балеток утопали в пружинистом материале. Режиссёр велел ей осматриваться, двигаться свободно, снять балетки и идти босиком. Она стянула их, и взяла в руки. Сарафан трепетал с каждым шагом.

— Расслабьтесь, Анна, — говорил Кузнецов в наушник. — Качайте бёдрами. Пусть платье движется естественно.

Она пыталась, но движения были дёргаными и деревянными. Она ощущала камеры, следящие за ней, взгляды группы на каждом шагу.

— Сядьте на скамейку. — Голос режиссёра стал твёрже. — Закиньте ногу на ногу. Пусть подол задерётся.

Анна опустилась на край скамьи — спина прямая как штырь. Она перекинула ногу на ногу, и подол взлетел. Воздух коснулся внутренней поверхности ляжек, и от осознания собственной обнажённости кожа вспыхнула жаром.

— Нет, нет, нет, — вздохнул Кузнецов, выходя на площадку. — Анна, вы всё ещё слишком зажаты. Нам нужна естественность. Чувственность.

Анна обхватила себя руками; тело дрожало. Стимулятор пульсировал в ней, и тело отвечало, а разум сопротивлялся.

Кузнецов с раздражением повернулся к Рид.

— Нужно это исправить.

Рид кивнула, шагнула вперёд. В руке она что-то держала — маленький незаметный прибор, от которого желудок Анны скрутило. Вибратор.

— Анна, — произнесла Рид, понизив голос. — Мы поможем вам расслабиться.

Рид опустилась перед ней на колени прежде, чем Анна успела отреагировать. Бёдра разведены, вибратор вошёл внутрь. Анна ахнула, дыхание сбилось. Мышцы вокруг него сжались.

Рид поднялась и встретила взгляд Анны.

— А теперь, — объявила она повелительным тоном, — вы расположитесь здесь, на этом сиденье, поставите ступни на скамью, поправите платье, чтобы всем была видна ваша промежность, и разведёте бёдра. Пусть все смотрят.

Анна дрожала. В глазах стоял ужас. Она подчинилась указаниям врача, и вибратор устроился глубоко внутри неё. Рид ухмыльнулась, и большой палец нажал пульт в ладони. Вибратор ожил — ощущение ударило, как разряд.

Она всхлипнула. Тело выгнулось от пульсации внутри. Бёдра чуть приподнялись. Она чувствовала на себе взгляды группы — как они очерчивают линии её тела, изгибы груди, тёмное пространство промежности.

Стыд обжёг — горячий, едкий. Но под ним шевельнулось что-то ещё: тепло в животе, напряжение внутри. Вибрация, направленные на неё взгляды, знание, что она выставлена напоказ, уязвима... этого было слишком много. И тело отвечало: соски твердели, дыхание становилось рваным.

Рид наблюдала за ней оценивающим взглядом.

— Хорошо, — пробормотала она. — Посидите так немного.

Когда щёки Анны заполыхали, Кузнецов подал знак камерам.

— Анна, встаньте и отойдите от скамейки, — скомандовал он в наушник через некоторое время. — Мы начинаем сцену. Вы идёте по дорожке, потом садитесь.

Анна поднялась, сотрясаясь. Прибор пульсировал в ней; каждый шаг посылал волны стимуляции по всему телу. Она отошла от скамейки, встала на дорожку и двинулась вперёд, ткань струилась с каждым движением.

— Лучше, — шепнул Кузнецов в ухо. — Намного лучше.

Анна дошла до скамейки и опустилась на неё. Ноги чуть разошлись. Юбка задралась, открывая бёдра. Тело отзывалось: спина чуть выгнулась, дыхание сбилось.

— Разведите ноги, Анна, и поставьте одну ступню на скамью, — командовал Кузнецов. — Позвольте нам смотреть на вас.

Анна подчинилась. Бёдра разошлись. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и она вздрогнула. Вибратор пульсировал внутри. Ощущения нарастали.

— Потрогайте грудь, — глухо сказал Кузнецов.

Руки Анны двинулись почти сами по себе, обхватывая грудь сквозь тонкую ткань сарафана. Большие пальцы задели соски, и по телу прокатилась горячая волна. Она ощущала, как тело откликается: бёдра чуть приподнимаются, дыхание превращается в частые рваные глотки.

— Хорошо, — довольно произнёс Кузнецов. — Очень хорошо.

Камеры снимали. Тело горело. Разум тонул в стыде. Она чувствовала взгляды, очерчивающие каждый изгиб, каждую линию. А сквозь всё это пульсировал вибратор, и ощущения нарастали, тело сжималось, карабкалось вверх...

— Снято! — резко оборвал Кузнецов.

Анна выдохнула, содрогаясь на самом краю. Рид шагнула вперёд. Большой палец коснулся пульта. Вибратор замер, оставив Анну задыхающейся, с ноющей, неутолённой потребностью.

Рид улыбнулась, встретив её взгляд.

— Намного лучше, — сказала она мягко. — Вы учитесь, Анна. Учитесь принимать свою роль.

Анна дышала прерывисто. Тело дрожало. Взгляды скользили по её телу. Стыд жег, но под ним пульсировало желание. Она училась подчиняться. Отзываться. Быть тем, что от неё хотели.

Хуже всего — тело начинало жаждать этого само.

Кузнецов наклонился к Рид, что-то прошептал. Та кивнула и шагнула к Анне. Она извлекла вибратор. Тело Анны сжалось от внезапной пустоты.

Съёмочная группа суетилась, переставляя сцену. Анна стояла, слегка покачиваясь на ослабевших ногах.

Кузнецов приблизился, глядя на неё оценивающе.

— Сцена про свободу, — глухо сказал он. — Вы выбегаете, расстилаете покрывало, раздеваетесь. Передайте, как вам хочется отдохнуть, позагорать, дать телу дышать. Потом примете позу. Непринуждённо согните колени и разведите их. Ясно?

Анна кивнула. В горле пересохло. Она прекрасно поняла. Поняла, что ей предстоит обнажиться полностью, разыграть искорёженную пародию на соблазнение перед камерами. Пульс грохотал в ушах. Тело уже откликалось — на стимуляторы, на предвкушение, на всю чудовищность происходящего.

— Мотор, — объявил Кузнецов.

Анна глубоко вдохнула, собирая остатки решимости. И побежала. По поляне бродили статисты. Ступни впечатывались в дёрн. Она достигла центра площадки — живописной лужайки в окружении зелени. На земле стояла плетёная корзина. Анна выхватила из неё свёрнутую ткань и развернула резким взмахом. Её взгляд метался по проходящим мимо фигурам, полный ужаса. Она опустилась на колени — движение задрало сарафан к талии. Она ощущала внимание съёмочной группы: их взгляды следили за линиями ягодиц, за открытостью между ног.

Она расстелила покрывало, ладонями разглаживая складки. Дыхание стало отрывистым. Тело уже откликалось на стимуляторы. Она чувствовала жар между ног, едва уловимую пульсацию в клиторе. Знание, что возбуждение заметно, жгло стыдом. Вопреки всему, она ощущала смутное, почти извращённое наслаждение тем, насколько беззащитна.

Анна поднялась на ноги. Сердце грохотало. Она взялась за подол сарафана — пальцы чуть дрожали. Она помедлила, встретившись взглядом с Кузнецовым. Тот кивнул, и выражение его лица было ободряющим, но твёрдым. Медленно она начала поднимать сарафан — сантиметр за сантиметром. Воздух касался кожи, по мере того как она открывала всё больше: бёдра, изгиб талии, обнажённую щель между ног.

Группа смотрела — глаза расширены, дыхание затаено. Анна ощущала их взгляды как касания. Она остановилась. Сарафан сбился чуть ниже груди. Соски отвердели. Дыхание стало отрывистым. Она была на грани — точке невозврата. Ещё немного, и она окажется полностью обнажённой.

Голос Кузнецова прозвучал в ухе низким рыком:

— Давай, Анна. Покажи нам всё.

С последним, вызывающим взглядом на режиссёра Анна стянула сарафан через голову. Она отшвырнула его в сторону. Тело полностью открылось съёмочной группе, камерам, миру. Сердце грохотало. Половые губы припухли, стали чувствительными, клитор пульсировал в такт сердцебиению.

— На спину, Анна, — командовал Кузнецов. — Ноги согни, колени врозь. Покажи нам эту хорошенькую киску.

Анна опустилась на покрывало, дрожа всем телом. Она легла на спину, согнула ноги в коленях, уперев ступни в ткань. Постепенно она позволила коленям разойтись, открывая себя полностью. Она смотрела на проходящих мимо статистов. Многие притворно изображали удивление и одобрение при виде её обнажённого тела. Воздух ласкал разгорячённую кожу, вызывая резкий вдох. Плоть горела. Мысли обратились в бурю стыда.

— Шире, Анна, — говорил Кузнецов низким голосом. — Дай нам рассмотреть тебя.

Анна подчинилась. Бёдра разошлись дальше. Она чувствовала на себе взгляды — очерчивающих каждый сантиметр. Тело отвечало: бёдра чуть приподнимались, дыхание прерывалось. Стимуляторы пульсировали в ней, и возбуждение нарастало, тело сжималось.

Голос Кузнецова — низкий, властный — прорезал туман возбуждения.

— *Потрогай себя, Анна. Покажи нам, как это приятно — как это естественно, когда тело свободно. Пусть все увидят.*

Рука Анны двинулась почти сама по себе. Пальцы скользнули по припухшим половым губам. Ощущение хлестнуло разрядом, и тело чуть выгнулось. Она чувствовала своё возбуждение — влажное и горячее, обволакивающее пальцы. Она обвела клитор кругом. Дыхание стало рваным, тело напряглось...

— Снято! — резко крикнул Кузнецов.

Анна всхлипнула, дрожа на самом краю. Рид приблизилась. Её глаза встретились с глазами Анны.

— Умница, — прошептала она мягко. — Ты так хорошо справляешься, Анна. Прими это. Позволь телу отзываться естественно.

Анна задыхалась. Тело ныло от неутолённой потребности. Она чувствовала на себе взгляды — очерчивающие её изгибы, разведённые бёдра. Стыд жёг насквозь, но под ним пульсировало желание — жаркое и настойчивое. Она училась. Училась подчиняться. Училась отзываться. Училась быть тем, чего они хотели.

И по мере того, как камеры продолжали снимать, Анна ощутила внутри сдвиг. Капитуляция. Её тело — инструмент. Сосуд для их нужд. И она начинала гордиться этим. Гордиться своим послушанием, своей покорностью. Гордиться способностью возбуждать, завлекать, соблазнять.

Когда Кузнецов наконец крикнул «Снято!», она так и осталась лежать — ноги согнуты, колени врозь, — в той самой позе, которая раньше казалась ей личным адом. Съёмочная группа суетилась вокруг, голоса приглушены. Она ощущала их неловкость, их жалость. Легче от этого не становилось.

Рид приблизилась. Каблуки скрипели по искуственному дёрну. В руке она держала планшет, взгляд прикован к дисплею.

— Анна, — начала она отстранённо, профессионально, — у вас хороший прогресс, и я просто напоминаю, что вы дали согласие на лечение и подписали документы.

Анна покачала головой, не понимая, с чего вдруг врач об этом заговорила.

Рид присела на корточки. Голос стал тише.

— Препарат, который я вам давала, — это не просто стимулятор. Он также расслабляет вагинальные мышцы, делает проникновение... легче.

Дыхание Анны споткнулось. *Проникновение.* Слово эхом разнеслось в сознании — грубое, жестокое обещание того, что предстояло. Она не могла — она не станет...

Голос режиссёра прорезал студийный гул.

— Перестановка, всем! Готовим следующую сцену!

Анна почувствовала, как желудок ухнул вниз, и группа задвигалась вокруг с новой целеустремлённостью. Искусственная трава царапала голую кожу, а студийные огни сверху отбрасывали резкие тени, будто насмехаясь над её уязвимостью. До неё доносился приглушённый говор техников — голоса осторожно-нейтральные, профессиональные, словно то, что они снимали, было очередной рекламой, очередным заурядным проектом.

— Анна, — позвал режиссёр тоном, в котором звучал тот самый знакомый оттенок власти, которого она уже боялась. — На исходную. Установочный кадр.

Горло сжалось, едва она поняла, что он имел в виду. Та унизительная, разоблачённая позиция, которая стала её визитной карточкой на этих съёмках. Руки дрожали, пока она переползала по покрывалу.

— Ноги врозь, колени вверх, — распорядился режиссёр буднично, словно обсуждал ракурсы камеры или настройку света. — Нужна полная видимость.

Дыхание Анны застряло в горле. Клиническая терминология не смягчала унижения — скорее усиливала. Её сводили к частям тела, к углам и экспозиции, к медицинской документации, которую подошьют в базу данных НКРЗ. Пальцы впились в покрывало, пока она заставляла себя подчиниться: развести бёдра широко, подтянуть колени к груди.

Уязвимость захлёстывала. Каждое нервное окончание, казалось, обнажилось под резким студийным воздухом, перед наблюдающими глазами группы, перед немигающим объективом камеры, которая зафиксирует этот миг. Она чувствовала жар софитов на самых интимных местах, чувствовала общее смущение всех присутствующих — и всё же никто не произносил ни слова, никто не останавливал происходящего.

— Мотор, — скомандовал Кузнецов.

На площадку шагнул мужчина. Его взгляд упёрся в Анну. Он протянул удостоверение, и официальная печать НКРЗ блеснула под студийными огнями.

— Участник программы, — произнёс он ровным голосом.

Сердце Анны забилось бешено. Тело затряслось. *Нет. Нет, она не может. Она не...*

В наушнике прозвучал голос Рид — не Кузнецова:

— Анна, слушай меня. Это происходит. Ты должна принять это. Прими это.

Мужчина начал раздеваться. Движения были эффективными, отработанными. Дыхание Анны стало отрывистым. Тело напряглось. Она не могла отвести взгляд — не могла отвернуться от сухой реальности того, что должно было случиться.

— Подождите, — выдохнула она. — Презерватив... ему нужен презерватив...

Вздох Рид был мягким, почти жалеющим.

— Анна, дорогая. Весь смысл программы в том, чтобы ты забеременела. Все половые акты будут незащищёнными.

Мужчина опустился на колени. Сердце Анны заколотилось. Она попятилась, вжимаясь спиной в покрывало. *Нет. Не может...*

И тогда Рид присела рядом. Голос её стал тихим, почти интимным — так говорят с испуганным ребёнком.

— Анна, посмотри на меня. Ты же программист. Ты любишь циклы и известный конец. — Она помедлила. — Их будет десять. Десять фрикций, и он выйдет. Закрой глаза и считай. Улыбайся. Это как цикл от одного до десяти. Ничего больше.

Анна замерла. Десять. Это было число. Граница. Не бесконечность — всего десять. Она облизнула губы, медленно опустила веки. Нащупала ртом подобие улыбки — неуверенной, дрожащей, но всё-таки улыбки.

— Начинайте, — скомандовала Рид.

Мужчина вошёл. Анна считала просебя.

— Раз, два, три, четыре...

Улыбка ещё держалась насильно. Пять, шесть — она поймала ритм. Семь, восемь — лицо разгладилось. Считать оказалось... никак. Не хорошо и не плохо. Просто действие. Рутина. Девять, десять. Он вышел. Анна выдохнула и не открыла глаз.

— Молодец, — голос Рид где-то сбоку. — Ещё раз. Десять.

— Раз, два, три...

Теперь она считала увереннее. Улыбка стала почти естественной. Темнота под веками убаюкивала. Тело больше не сопротивлялось — оно привыкло, что на десяти всё кончается. Пять, шесть, семь — она уже не следила за мужчиной, не слушала его дыхание. Она просто считала.

На третьем заходе что-то сдвинулось. Может быть, стимулятор наконец пробил защиту. Может быть, тело просто устало сопротивляться. На четвёртом толчке внутри разлилось тепло — тягучее, почти приятное. Она продолжала считать — «пять, шесть» — механически, как и раньше, но с каждым счётом тепло поднималось выше, растекалось по животу, отдавалось в позвоночник. На седьмом она заметила, что дыхание стало глубже, — и не стала с этим бороться. На восьмом голос чуть дрогнул. Ей было... хорошо. Девять, десять. Он вышел.

Анна лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как приятное тепло медленно остывает внутри. Она не хотела открывать глаза. Не хотела возвращаться.

Мужчина встретился взглядом с Кузнецовым и коротко кивнул — раз, скупо. *Я на грани. Следующий раз — всё.* Кузнецов перевёл взгляд на Рид. Та едва заметно прикрыла веки: *поняла.*

И сразу же её голос стал мягким, обволакивающим — голосом человека, который знает то, чего не знаешь ты.

— Вот видишь, — произнесла Рид, и Анна услышала в этом голосе почти материнское тепло, — всё хорошо. Просто десять раз — и всё. Ты же сама чувствуешь: ничего страшного. Ещё разок.

Анна не видела, как Кузнецов беззвучно показал мужчине: *давай.* Не видела, как Рид подалась вперёд, готовая перехватить любую её реакцию. Она просто кивнула — себе, её голосу, теплу, которое ещё не остыло внутри, — и начала считать.

— Раз, два, три...

Четвёртый заход начался так же, как предыдущие, — и Анна снова поплыла. Тепло вернулось быстрее, чем она ожидала. Четыре, пять — она считала, но голос звучал отстранённо, будто со стороны. Шесть, семь — она почти не замечала перехода между цифрами.

В наушнике ожил голос Кузнецова — тихий, почти интимный:

— Анна, теперь по сценарию — приподними бёдра, медленно, навстречу. Будто ты сама этого хочешь. Три-четыре раза. Считай дальше.

Анна не стала спрашивать зачем. По сценарию — значит, по сценарию. Она приподняла бёдра — раз, другой — и продолжила считать:

— Семь... восемь...

Мужчина глухо застонал. Анна, не открывая глаз, чуть нахмурилась.

— Всё в порядке, Анна, — голос Рид прозвучал мгновенно, мягко, обволакивающе. — Ничего не происходит. Ты просто считаешь. Девять. Считай дальше.

— Девять... — послушно повторила Анна. Она не открыла глаз. Она верила. Рид сказала — ничего не происходит. Рид сказала — просто считать. А Рид знает. Рид всегда...

Он вошёл до предела и замер. Горячая волна хлынула внутрь, но Анна не поняла. Стимулятор, тепло, ритм — всё смешалось. Она ждала команды «выходи» — и не дождалась.

— Десять, — закончила она и замерла, ожидая.

Мужчина медленно вышел. Анна лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как что-то тёплое и влажное стекает по внутренней стороне бедра. Странно. Раньше такого не было.

— Хорошо. Снято, — произнёс Кузнецов. — Чистый дубль.

Рид выпрямилась, и на губах её снова появилась та самая тонкая улыбка.

— Результаты вашего лечения неоспоримы. Ваши физиологические реакции — именно такие, какие мы хотели их видеть.

Она кивнула в сторону группы, разбиравшей парковую декорацию.

— Но одного прорыва недостаточно. Необходимо закрепить выработанный рефлекс.

Подошёл Кузнецов, вытирая руки тряпкой.

— Ночная сцена готова. Следуйте за мной.

Анна оттолкнулась от влажного, липкого покрывала. Первый инстинкт — глубинный, древний порыв укрыться — потянул её руку к скомканному сарафану на земле. Пальцы коснулись тонкой ткани. *Щит. Жалкий, тонкий щит — но её.* А потом новая мысль, холодная и острая, прорезала туман стыда. *Какой смысл?* Они снова его снимут. Они снова найдут способ её обнажить. Странное, горькое смирение осело в желудке. С усилием она отдёрнула руку. Оставила сарафан лежать на искусственной траве.

Она поднялась во весь рост и пошла — обнажённая — к режиссёру. Воздух павильона казался прохладным. На внутренней стороне бёдер липло остывающее семя. Каждый шаг был осознанным решением. Она чувствовала каждый устремлённый на неё взгляд, но жгучий стыд теперь смешивался с чувством власти. *Пусть смотрят.*

Рид улыбнулась за её спиной.

Кузнецов провёл их через гулкий коридор в другой павильон. Мокрая от дождя городская улица в сумерках: горящие фонари, неоновые витрины, горстка статистов под зонтами. Воздух пах мокрым асфальтом от распылителей.

Подбежала костюмерша с плечиками. На них висело платье, которое было не столько одеждой, сколько намёком на неё. Оно было сшито из переливающегося чёрного шёлка. Анна надела его через голову. Спина отсутствовала — кожа оставалась голой от плеч до поясницы. Перед — два широких полотнища, пересекались на груди и свисали свободно. Стоило двинуться, как они расходились, обнажая грудь. От бёдер — два высоких разреза по бокам. Шаг — и ткань расходилась до талии, оголяя бедро.

Анна стояла неподвижно, ощущая, как прохладный шёлк скользит по коже. Это был костюм для игры в обнажение.

— Это просто игра, — прошептала она. — Я актриса.

— Великолепно, — протянул Кузнецов, обходя её. — Платье сидит идеально. — Он подвёл её к месту под мерцающим уличным фонарём. — Начинаем здесь. Вид одинокий, задумчивый. Ждите партнёра по сцене.

— Мотор!

Анна прислонилась к фонарному столбу. Холодный металл стал шоком для голой спины. Она запрокинула голову, и передние полотнища платья поплыли в стороны, открывая бледные изгибы груди сумраку. Мимо прошёл статист — мужчина в деловом костюме. Его взгляд зацепился за неё, расширился и торопливо зашагал дальше, стискивая портфель.

Приблизился актёр, назначенный на эту сцену. Он отличался от предыдущего — выше ростом, с чисто выбритым подбородком и глазами, в которых горела искра чего-то большего, чем просто скучающая покорность.

— Идите к нему навстречу, — скомандовал голос Кузнецова в ухе. — Пусть платье делает свою работу.

Анна оттолкнулась от столба и пошла. С каждым шагом боковой разрез платья распахивался. Она видела, как взгляд мужчины упал, зафиксировался на вспышке кожи, на проблеске промежности. Её прошибло разрядом. *Это просто игра.*

Она остановилась в паре шагов от него.

— Вы выглядите потерянным.

Голос прозвучал почему то хрипло.

Его взгляд пропутешествовал от открытого разреза платья вверх, к её лицу.

— Может быть, я именно там, где должен быть. — Он подался на шаг ближе — достаточно близко, чтобы она почувствовала жар, исходящий от его тела. — Что такая женщина делает здесь совсем одна?

— Наклонитесь к нему, — шепнул Кузнецов. — Будто делитесь секретом. Пусть он вас увидит.

Анна наклонилась вперёд. Передние полотнища платья разошлись полностью. Его взгляд скользнул по её груди. Желвак на его челюсти дёрнулся.

Его рука поднялась — не касаясь, но замирая над её голой спиной.

— Вы дрожите.

— Холодно, — солгала она. Кожа горела.

— Позвольте вас согреть.

Его ладонь наконец легла на спину, и пальцы растопырились по коже, посылая сквозь неё ударную волну. Он притянул её вплотную к себе. Сквозь тонкую ткань брюк она почувствовала твердый член, упирающийся в живот.

Он развернул её, прижимая спиной к влажной кирпичной стене бутафорского фасада. Его рот нашёл её рот. Поцелуй не был нежным. Он был требовательным, голодным. Рассудок твердил: *это игра, он актёр*. Тело отвечало иначе. Её губы раскрылись, и язык встретил его язык.

Голос Кузнецова низко гудел в ухе:

— Обхвати его ногой, Анна. Покажи, что ты этого хочешь.

Она замешкалась на долю секунды — затем нога поднялась. Шёлк платья откинулся полностью, когда она зацепилась лодыжкой за его талию. Её обнажённая промежность прижалась к его бедру — влажная и готовая. Прикосновение вырвало у неё всхлип в его рот. *Это больше не игра.* Разве нет?

Он разорвал поцелуй. Рот скользнул по шее, по трепещущей ткани, губы сомкнулись на соске. Крик вырвался из горла. Он сосал её сквозь тонкую ткань, потом отодвинул её и взял обнажённую плоть в рот. Ощущение было электрическим. Голова Анны откинулась на кирпич, и пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе.

Он легко поднял её, и вторая нога обвилась вокруг его талии, пока он приноравливался. Он вошёл в неё прямо там — у стены, под искусственным дождём и гудящими неоновыми вывесками. Грубое вторжение — но тело ждало его. На этот раз не было пассивного принятия. Анна двинула бёдрами навстречу, ужасаясь и пьянея одновременно. Шершавый кирпич о голую спину, скользкий жар внутри, водяная пыль на коже.

Мантра исчезла. Остался стук крови в ушах. Она потерялась в ощущении его внутри, удары гнали её наверх — и она не боролась. Дыхание превратилось в рваные всхлипы. Мир сузился до этого мужчины, этой стены, этого неумолимого удовольствия. Она чувствовала, как нарастает кульминация — глубокое, скручивающееся напряжение, стягивающее каждую мышцу тела.

— Да, — выдохнула она.

Он вошёл в последний раз и замер. Внутри хлынуло горячим. Зрение побелело, крик застрял в горле, тело свело вокруг него.

Когда спазмы стихли, она обмякла на нём. Разум был абсолютно пуст. Он дал ей соскользнуть вниз, пока ступни не коснулись земли. Она уставилась на мокрую мостовую, на искусственный дождь, на мужчину, застёгивающего брюки. Границы размылись. Всё смешалось — стыд, желание, игра.

Где кончалась игра, а где начиналась реальность, она уже не знала.

* * *

Чёрная машина ждала Анну у запасного выхода студии. Водитель — лицо бесстрастное — держал дверь. Дорога домой прошла как немой фильм за окном. Огни расплывались в длинные ленты. Она не чувствовала ничего — и чувствовала всё.

Вернувшись в квартиру, она застыла посреди гостиной — всё ещё в том платье, и тонкая ткань холодила кожу. Тишина давила физически. За окнами во всю стену мерцал город — тысяча немигающих глаз. Она вытянула руку с браслетом и отправила одно-единственное сообщение Меган. *Спускайся. Сейчас.*

Минуты спустя дверь щёлкнула. Меган влетела. Фиолетовые кончики волос вспыхнули в полумраке комнаты. Она замерла, вбирая картину: Анна в облегающем чёрном платье, макияж размазан, волосы спутаны в дикий узел.

— Анна? Ты выглядишь так, будто дралась с медведем. Не пойму — выиграла или проиграла.

Меган двинулась обнять её, но Анна выставила руку. История хлынула из неё — площадка, Кузнецов, искусственный дождь, жестокий, пьянящий поцелуй. Игра, которая перестала быть игрой. Она ничего не опустила: описала, как тело отзывалось вопреки разуму, сокрушительный оргазм у кирпичной стены.

Меган слушала. Её обычная жизнерадостность стекала с лица. Она молча опустилась на диван, потом резко встала.

— Так. Я сейчас.

Она вернулась через минуту из своей квартиры — бутылка красного вина и два бокала в руках.

— Экстренный протокол.

Она налила обоим, но едва Анна потянулась к бокалу, браслет на запястье зазвенел. Мягкий, настойчивый сигнал: *Национальный канал фертильности. Просмотр обязателен.*

Анна поставила бокал, не притронувшись.

— Я должна.

Она пересекла комнату и включила телевизор. Приторно-сладкая музыка поплыла по комнате. Затем она повернулась к Меган и кивнула на экран, расстегнула застёжку на шее, и шёлковое платье стекло к ногам лужицей. Она стояла перед Меган голая. Холод от окна поднял мурашки на руках.

Челюсть Меган отпала.

— Анна, что ты делаешь?

Анна не слушала. Она взяла стул, поставила его у окна лицом к стеклу — спиной к комнате, к Меган. Город стал её фоном. За стеклом — сверкающие башни. Она села, руки двинулись между бёдер.

— Рид меня изменила, — сказала Анна пусто. Отражение в стекле двигало руками в медленном ритме. — Не знаю, к лучшему или к худшему. Я больше не та.

Меган могла лишь смотреть — безмолвно, — как дыхание Анны сбивается. Её спина выгнулась. Пальцы впились в собственные бёдра. По телу прошла линия напряжения. Голова запрокинулась. Движения стали лихорадочнее. Меган видела это по окаменевшим плечам подруги, по судорожным вдохам. Тихий вскрик сорвался с губ. Последняя дрожь прошла по телу. Анна обмякла вперёд, прижалась лбом к стеклу, оставив на нём круг запотевшего дыхания.

Тишина опустилась вновь, только жестяной звук телевизора нарушал её. Анна поднялась, ушла в спальню, вернулась в халате.

Меган наконец обрела голос — сдавленный шёпот:

— Ты в порядке?

Анна взяла бокал с вином.

— Не знаю.

Они цедили вино без единого слова. Бутылка стояла между ними — молчаливый свидетель. Когда бокалы опустели, Меган встала.

— Постарайся поспать, ладно?

Анна кивнула. Смотрела, как подруга уходит. Выключила телевизор. Город за окном — единственный свет. Легла, и провалилась в сон.