--- Свидание ---

Тяжёлый, прерывистый сон оборвал щелчок замка. Анна вздрогнула. Серая рубашка — та самая, что вчера в ярости полетела в дверной проём, — исчезла из коридора. Кто-то подобрал её, пока она спала.

В палату вошла медсестра. Лицо — пустое, будничное. На металлическом подносе звякнули шприц, миска с водой, пена и синий бритвенный станок.

— Доброе утро, Анна, — ровно произнесла она. — Ложитесь на спину. Раздвиньте ноги.

Анна натянула простыню до подбородка. Пальцы судорожно сжали край ткани.

— Зачем это? — Голос после ночи рыданий звучал хрипло.

— Плановая подготовка. Приведём вас в порядок.

— Я не хочу.

Медсестра щёлкнула ногтем по шприцу, сгоняя пузырёк воздуха.

— Не глупите. Будете сопротивляться — вызову санитаров, сделаем то же самое в фиксаторах. И доктор Рид запишет саботаж. Ложитесь.

Внутри всё сжалось, но медсестра была права. Сопротивление только добавит боли и унижения. Анна откинула простыню. Прохладный воздух тронул обнажённое тело. Она вытянулась на жёстком матрасе и развела бёдра.

Резкий запах спирта ударил в нос. Пальцы в латексе грубо обхватили предплечье. Игла вошла в вену. Препарат хлынул в кровь.

*«Только не отвечай. Пожалуйста, не отвечай.»* Ногти впились в ладони до крови. Сознание сопротивлялось, но химия уже брала своё. Сначала в груди расплылось неестественное тепло, потом жар тяжёлым потоком ударил в пах. Кожа на внутренней стороне бёдер загорелась, соски затвердели. Тело сдавалось препарату — унижение и возбуждение слиплись в одно, и разорвать их она не могла. Тело больше не принадлежало ей.

Шипение баллончика. Латексная ладонь размазала по лобку мыльную пену.

*Шорк. Шорк.*

Лезвие скользило медленно и безжалостно. Холодный металл соскабливал всё, что отделяло Анну от абсолютной наготы. Станок прошёлся по половым губам. Каждое касание холодной стали по разогретой препаратом коже отзывалось предательской тяжестью внизу живота. Анна зажмурилась и заставила себя дышать ровно — единственное, что ещё оставалось под её контролем.

— Вот и всё. — Медсестра бросила станок в пакет. — Чисто.

Замок щёлкнул. Анна осталась лежать. Между ног горело и пульсировало. Кожа была непривычно гладкой, беззащитной.

Снова щелчок. Вошла доктор Рид. Халат, планшет, короткий взгляд — по свежевыбритому телу, по тяжело вздымающейся груди.

— Поднимайтесь. Нам нужно в процедурную. Проверю, как прошёл вчерашний ботулотоксин. Состояние тканей, тонус мышц.

Голой идти по линолеуму мимо чужих палат было уже привычно. В процедурной воняло латексом и хлоркой. Анна взобралась на кресло, уложила икры на подставки. Металл расширителя вошёл внутрь. Мышцы не сжались, пропустили инструмент без сопротивления, отозвавшись тупой ноющей болью.

Рид вглядывалась в зеркало.

— Небольшое воспаление в местах инъекций. Ткани гиперемированы, отёк. Обычная реакция на глубокое введение. Назначу противовоспалительные. — Она подняла глаза на красный огонёк ошейника. — Пока секс нежелателен. Режим покоя.

Анна выдохнула. Красный свет погорит ещё немного. Воспаление дало ей ещё один день без секса.

Рид извлекла зеркало, бросила в лоток. Стянула перчатки с влажным хлопком.

— Пока вы здесь, займитесь делом. — Она кивнула на планшет. — Возбуждение после утреннего укола ещё держится. Не дайте ему угаснуть до вечера. Каждые полчаса — лёгкая стимуляция. Без разрядкиВам нужно быть в тонусе.

Анна молча кивнула. Сползла с кресла и пошла обратно — через коридор, в палату. Линолеум холодил ступни, между ног саднило. Забралась на койку, натянула простыню до подбородка.

Тишина. Потом она медленно опустила руку под простыню. Пальцы коснулись всё ещё набухших, влажных губ. Дотронулась — и тут же отдёрнула ладонь. Тело отозвалось мгновенной, унизительной волной тепла. Она лежала, считая минуты по циферблату браслета, и каждые полчаса коротко, почти механически проводила пальцами по клитору — ровно столько, чтобы пульс подскочил. На четвёртом цикле к горлу подкатила тошнота — от себя самой.

Прошло около двух часов. Жар укола сошёл, сменившись тупой усталостью. Анна лежала на боку, поджав колени к груди, с мокрыми от пота и смазки пальцами, которые даже не стала вытирать.

Дверь распахнулась без предупреждения. Рид шагнула внутрь. В одной руке — планшет, в другой — пластиковый стаканчик с двумя белыми таблетками и блистер на длинной подложке.

— Ваши противовоспалительные. — Она поставила стаканчик на тумбочку у кровати. — Примете сейчас.

Рид тем временем активировала планшет. Пауза затянулась.

— Здесь были твои родители, — произнесла она наконец, и голос её звучал ровно, но с такой сдержанностью, что у Анны похолодели пальцы. — Устроили скандал в приёмном покое. Вчерашний эфир, похоже, ударил им по нервам.

Дыхание перехватило. *Мама. Папа. Здесь?*

Рид развернула планшет. На экране — холл. Мать, растрёпанная, с красными пятнами на лице, кричала на охранников:

— Вы звери! Это насилие! Вы превратили её в шлюху для ваших отчётов! Я буду писать жалобу!

Отец, бледный от ярости, отпихнул охранника тяжёлой ладонью:

— Руки убрал! Это шарашка, а не медицинский центр!

Видео оборвалось. Мать, которая всю жизнь твердила «что подумают люди» и «при людях нельзя», устроила публичный скандал. Отец толкнул вооружённого конвоира. Ради неё.

— Вы понимаете, что они натворили? — голос Рид стал плоским и жёстким. — Дискредитация Национальной программы. Отца уволят сегодня же. В лучшем случае — арест. И вас вместе с ними. Затем разбирательство, и чем это кончится — неизвестно.

До Анны дошло: они не блефуют.

— Пожалуйста... не надо. Они просто испугались.

— У меня есть предложение. — Рид убрала планшет. — Тихая, приватная встреча. В городе. В баре. Ты лично убедишь их, что всё здесь добровольно. Что вчерашний эфир был твоим выбором. Я не буду фиксировать инцидент, отец сохранит должность. Но ты должна заставить их поверить, что любишь эту грязь. Что ты и есть шлюха. Иначе для всех троих все может закончится плохо.

Рид ухватила Анну за подбородок, вздёрнув вверх.

— Наденешь платье. Раздвинешь ноги. Расскажешь матери, как кончали на камеру. Сделаешь так, чтобы ей стало противно. Чтобы она поняла: спасать больше некого. Их приличная Анечка умерла.

*Сыграть шлюху на глазах у родителей, чтобы они выжили.*

***

К пяти вечера Рид принесла бежевое платье из тяжёлого шёлка. Ни молний, ни пуговиц. Один тонкий поясок.

— Ослабишь узел — подол разойдётся. Идеальный инструмент. — Рид протянула блистер с тремя розовыми таблетками. — Сильный стимулятор. Выпьешь с алкоголем. Возбудишься и потечёшь так, что шёлк промокнет. Я слежу по браслету. Вибрация — значит, прими ещё одну. Они должны увидеть твою похоть своими глазами.

Она сунула Анне в руку пластиковую карту-пропуск.

— Выйдешь из главного входа, повернёшь направо. Два квартала по проспекту. На углу вывеска — «Синий Фонарь». Родители уже ждут в глубине зала. Я буду в соседнем зале. Иди.

Анна скользнула в платье. Прохладная ткань облепила голое тело. Свежевыбритый лобок тёрся о шёлк при каждом шаге.

Стеклянная дверь разъехалась. В лицо дохнуло горячим ветром с примесью озона и горелой пыли — где-то над проспектом гнали воздух через климатические башни. Идти было тяжело. Ветер задувал под подол.

*Я иду отнимать у них дочь. Чтобы они уцелели.* Каждое касание ткани отдавалось в паху химическим спазмом. Тело всё ещё отзывалось на утренний укол. Нужно было раздвинуть ноги перед собственным отцом — и сделать это убедительно. *Если я не сыграю шлюху как надо, их арестуют.*

Внутри царил полумрак. Пахло дорогим парфюмом, пережаренным кофе и кисловатым душком пролитого алкоголя. Джаз из скрытых колонок раздражающе бил по ушам, а каблуки слегка липли к захватанному паркету.

Родители сидели в углу. Маленькие, потерянные. Мать сжимала старую сумку. Браслет на запястье выдал короткую вибрацию. Рид следила. Время пошло.

Анна глубоко вдохнула, растянула губы в улыбку и пошла к столику — уверенно, чуть покачивая бёдрами.

— Привет, — бросила она с лёгкой развязностью. Опустилась на кожаный диван, позволяя подолу разойтись.

Мать потянулась к ней дрожащими руками. Пальцы привычно погладили костяшки Анны. В нос ударил знакомый до спазма запах — духи, застарелая книжная пыль и въевшееся кухонное масло.

Анна замерла. Закрыла глаза — на секунду, на две. Можно было рухнуть матери в плечо, вдохнуть этот запах, и всё стало бы как раньше. Ни ошейника, ни протокола, ни браслета. Но браслет холодил запястье. И Рид где-то рядом следила за пульсом.

Анна открыла глаза. Подалась вперёд и прижалась лбом к материнской ладони — коротко, на один вдох. Тёплая, сухая, та самая рука, что держала её в три года и в тринадцать. Потом выпрямилась. Мать не отвела ладони — просто смотрела на дочь и беззвучно плакала.

Отец подался вперёд, закрыв широкими плечами стол.

— Скажи правду. Тебя заставляют?

Анна молчала. Смотрела в стол. Слово «добровольно» не шло с языка. Отец ждал. Мать ждала. Браслет ждал.

— Нет, — выдавила она наконец. — Я просто... изменилась. Мне это начинает нравиться. Правда.

Подошёл официант.

— Мне «Апероль шприц», — сказала Анна. — И два эспрессо. И воды.

— Ты же не пила... — прошептала мать.

— Я чуть-чуть.

Браслет пиликнул. *Слабо работаешь. Ускорься.*

Анна полезла в сумочку. Надорвала фольгу. Прикрыла рот салфеткой и отправила розовую таблетку под язык. Запила коктейлем.

*«Первая пошла».* Розовая дрянь растворялась. Мозг кричал: выплюнь! Но браслет холодил кожу, напоминая о Рид. Через пять минут химия ударит по рецепторам, и Анна перестанет быть дочерью. Станет телом, которое делает что велят.

Волна жара прокатилась от живота к бёдрам, оседая в паху и превращаясь в тянущую пульсацию. Анна сдвинулась ниже, закинула ногу на ногу. Подол пополз вверх.

— Мне здесь нравится. Доктор Рид очень внимательная.

— Нравится? — нахмурился отец. — Там же вчера показывали...

— Что я занималась с мужчиной? Да, пап. И что?

За соседним столиком мужчина в дорогом костюме откровенно пялился на её обнажённое бедро. Анна повернулась к нему и открыто, призывно улыбнулась. Облизнула губу.

*«Мама смотрит. Папа смотрит. А я скалюсь этому хлыщу».* Таблетка уже гнала кровь вниз, превращая фальшивую улыбку в настоящую, животную похоть. Её мутило от себя самой, но браслет пиликнул. На дисплее: *Ускорься.* И она подчинилась.

Мужчина подошёл, предложил выпить. Анна кокетливо приняла бокал, перебросилась парой фраз, а затем резко отвернулась к родителям, словно его не существовало. Мать смотрела не понимая, как ребёнок.

Браслет пиликнул снова. На дисплее: *Туалет. Немедленно.*

— Пять минут, — Анна встала и пошла через зал.

В роскошном туалете её ждала Рид.

— Плохо работаешь. Они всё ещё думают, что тебя ломают. — Она протянула вторую таблетку. — Прими. Задери платье. Начни мастурбировать. Прямо здесь. У раковины. Тебе нужен настоящий физиологический отклик.

Собственное тело казалось чужим механизмом. Анна задрала подол. Вторая таблетка уже работала. Пальцы скользнули внутрь — влажно, горячо, мышцы сжались и тут же беспомощно разжались. Она двигала рукой, глядя в зеркало на своё лицо и на Рид за спиной.

— Быстрее, — скомандовала Рид.

Оргазм поднялся волной, ноги задрожали.

— Стоп. Руку убрала.

*Сука.* Тело выло, требуя разрядки. Анна отдёрнула мокрые пальцы.

— Ещё раз, — спокойно сказала Рид.

Анна снова опустила руку. Снова разогнала себя до грани. Снова «стоп» за секунду до.

— Ещё.

На третьем цикле она уже не чувствовала стыда — только пульсирующую, распухшую плоть и липкую влагу, стекавшую по внутренней стороне бёдер. Рид остановила её в третий раз и удовлетворённо кивнула.

— Теперь через платье. Три клитор.

Анна опустила подол. Прижала пальцы к клитору через ткань и коротко, жёстко провела раз, другой, третий. На бежевом шёлке расплылось тёмное влажное пятно.

— Достаточно. — Рид поправила манжету. — Закажи виски. Нажрись.

Анна вернулась за стол. Кожаное сиденье под ней стало влажным от пота и смазки. Где-то над ухом монотонно и мерзко дребезжал плохо закреплённый плафон.

— Виски. Двойной, — бросила она официанту. Выпила залпом. Заказала ещё.

*«Алкоголь. Химия. Утренний укол».* Внутри всё смешалось в горячую муть. В голове ещё теплился контроль, но тело уже жило своей жизнью — плавилось, текло. Анна не просто играла шлюху. *Под этой дозой она ею и была.*

Анна медленно ослабила узел пояса. Шёлк разъехался, обнажая грудь и влажно блестящий лобок.

— Мам, — пьяно протянула она. — А тебе никогда не хотелось попробовать? Чтобы не в темноте, а вот так. Чтобы все смотрели. Знаешь, как приятно, когда ты кончаешь, и все хлопают? Вот ради чего всё.

Мать зажала рот ладонью. Слёзы текли по щекам. Отец положил руку ей на плечо.

— Аня, — хрипло выдавил он. — Хватит.

Анна посмотрела на него. Большие рабочие руки отца тряслись.

— Пап, — тихо сказала она. — Пап, посмотри на меня. Я не вру. Я правда... — голос сорвался. — Я не та Аня, которую вы растили. Мне жаль, что так вышло. Но это я. Настоящая.

Отец поднял глаза — и тут же отвёл.

Анна откинулась на спинку. Пальцы скользнули по мокрому лобку — прямо в зале, на глазах у всех. Движения становились откровеннее, влажный звук пробивался сквозь джаз.

— Мам, — выдохнула она, не останавливая руки. — Я знаю, ты не понимаешь. Я сама не понимала. Но мне... мне хорошо. По-настоящему. Вы зря приехали. Всё правильно. Это моя жизнь.

— Перестань, — голос отца сел, сорвался. — Аня, пожалуйста, перестань.

Она замерла. Рука застыла между бёдер. Тяжело дышала. *Всё. Сейчас они уйдут.*

Но мать не встала. Она смотрела на дочь долгим, мокрым взглядом — и вдруг тихо, раздельно заговорила:

— Если тебе это правда нравится... — мать с трудом выдавливала из себя слова. — То мы не будем мешать. Ты наша дочь. Мы тебя любим. Любую. — Она сглотнула. — И когда появится ребёнок... если захочешь — мы поможем. У нас в Сосновке воздух чистый, места хватит. Я научу его читать, как тебя учила. А папа... папа научит рыбачить.

Отец медленно кивнул.

Горло сдавило спазмом. Анна судорожно вдохнула. Они приняли. Ребёнка от донора. Её саму — в виде грязной шлюхи. Приняли, потому что любят.

Отец бросил купюры на стол. Мать поцеловала Анну в лоб.

— Береги себя.

Пальцы отца сжались на её плече — коротко, но так, что Анна почувствовала сквозь шёлк тепло его шершавой ладони. И рука исчезла.

Они ушли. Дверь закрылась.

Браслет завибрировал. *Молодец.*

Анна вытерла мокрые пальцы о подол. Допила виски.

*Ты справилась. Они свободны. Папа не сядет, маму не тронут. Они вернутся в Сосновку.* Она смотрела на дверь, за которой только что исчезли две фигуры — две единственные жизни, ради которых стоило пройти через этот ад. Химия понемногу выветривалась. Тело всё ещё горело, но в груди стало чуть легче.

*Мама сказала — «любую». Она приняла меня. Даже ту, которой я притворилась. И папа кивнул.*

Анна опустила голову. Слёзы потекли — не рваные, не истеричные. Просто тихая, ровная влага, которую она не пыталась остановить. Она врала им в глаза, она раздвигала ноги и глотала таблетки, она играла шлюху — но их любовь оказалась сильнее её лжи. Они полюбили маску? Или они просто любят её — и маска тут ни при чём?

*Когда-нибудь я им расскажу. Не сейчас. Но когда-нибудь. Когда всё закончится. Они поймут. Мама поймёт. Она же учительница — она умная. Она знает, что люди делают, чтобы спасти тех, кого любят.*

Она вытерла лицо краем платья. Поднялась. Ноги держали нетвёрдо, но держали. Затянула пояс — не для Рид, для себя. Одёрнула шёлк. Пошла к выходу.

За окнами бара горел вечерний город. Климатические башни над проспектом мерно гудели, разгоняя озон. Анна толкнула дверь и вышла в этот гул — грязная, пьяная, с мокрым пятном на платье. Но с чем-то ещё. С мыслью, которую она не решалась додумать до конца: *если они могут любить меня такую, значит, я не сломалась. Значит, я всё ещё их дочь.*

И сколько бы протоколов ни вкололи ей в вену, сколько бы таблеток ни растворилось под языком — этой правды у неё не отнимет никто.

ps. долго думал публиковать или нет: получилась совсем не эротика а драма. но получилось что получилось.