Глава 19. Госпожа ночь

Всю ночь после наказания полковника дом на Моховой спал тревожным, прерывистым сном. Я ворочался на своей узкой кровати в комнате второго этажа, прислушиваясь к звукам старого особняка: где-то скрипела половица, гудел в трубе ветер, доносились приглушённые шаги слуг. Но больше всего в ушах стоял свист нагайки и сдавленные стоны дяди. Этот звук не пугал, а странным образом умиротворял. В нём была завершённость, справедливость. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по телу разливается сладкая, томная истома — предвкушение, смешанное с благоговейным страхом. Интуиция подсказывала: этот вечер изменил не только полковника. Он изменил всех нас, сместил какие-то невидимые грани. И кто-то из моих повелительниц не удержится, чтобы не закрепить эту перемену.

Стук в дверь был тихим, но властным — не три дробных, как у Зинаиды, а два чётких, как у Машеньки. Сердце ёкнуло, забилось с новой силой. Я вскочил, накинул халат на пижаму и подошёл к двери.

— Войди, — прозвучал из-за двери её голос, низкий для её лет, полный сонной томности.

Я открыл. В проёме, озарённая тусклым светом ночника из коридора, стояла Машенька. Она была в той же полупрозрачной сорочке из тончайшего батиста, что и в ту памятную летнюю ночь. Только теперь её волосы, медные и пышные, были распущены не так небрежно — они лежали волной на плечах, будто ею специально уложенные. В руках она держала небольшой серебряный подсвечник с одной горящей свечой. Пламя отбрасывало дрожащие тени на её лицо, делая его одновременно юным и непостижимо зрелым. В её карих глазах, обычно таких озорных, горел теперь спокойный, властный огонь.

— Ты не спишь, — констатировала она, не спрашивая. — Я знала. Впусти меня, Алёша.

Я отступил, пропуская её. Она вошла, поставила подсвечник на комод, и комната наполнилась тёплым, медовым светом и лёгким запахом воска и её ночных духов — смеси фиалки и чего-то тёплого, молочного. Она оглядела мою скромную обитель, потом повернулась ко мне.

— Сегодняшний день... был тяжёлым, — сказала она, подходя так близко, что я чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань. — Папа... и мама. Это было страшно и... прекрасно. Видеть такую силу. Такую власть. Это заставило меня о многом подумать. О том, чего я хочу. И о том, что ты для меня значишь.

Она села на край моей кровати, сложив руки на коленях. Её поза была небрежной, но в ней читалась абсолютная уверенность хозяйки положения.

— Зина считает, что истинная власть — в строгости, в дисциплине, в умении подчинять силой воли. Мама доказала сегодня, что это правда. Но я... я думаю, есть и другая власть. Власть, которая рождается не из страха, а из желания. Из жажды. И я хочу, чтобы ты захотел меня так, как никто и никогда. Не как госпожу, которой поклоняются из долга, а как богиню, которую обожают в исступлении. Ты понимаешь меня, Алёша?

— Да, Мария Афанасьевна, — прошептал я, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я всегда этого хотел.

— Тогда докажи, — её голос стал тише, но оттого лишь более повелительным. — Докажи, что лето не прошло даром. Что все эти уроки, все эти поцелуи, все эти минуты у моих ног были не игрой. Что в твоей душе родилось нечто настоящее. Встань на колени. Начни с самого начала. Как в первый раз. Но на этот раз... не останавливайся. Пока я не скажу.

Мне не нужно было повторять приказ дважды. Я опустился на колени перед ней на прохладный паркет, чувствуя, как каждый нерв в теле поёт от ожидания. Я взял её руку, лежавшую на колене, и прижался губами к тыльной стороне ладони, к каждому пальчику. Потом медленно, не отрывая взгляда от её лица, скользнул вниз, целуя её лодыжку через тонкую ткань сорочки. Задержался там, вдыхая знакомый, сводящий с ума аромат её кожи.

— Сними с меня туфельки, — приказала она.

На её ногах были лёгкие бархатные туфельки без задников. Я с благоговением снял их, один за другим, и отставил в сторону. Её босые ступни, белые и совершенные в колеблющемся свете свечи, оказались передо мной. Я припал к ним, и первый поцелуй был как возвращение домой. Я целовал подъёмы, пятки, каждый палец, вкладывая в прикосновения всю ту смутную, жгучую нежность, что копилась во мне с той поры на мельнице. Я целовал долго, самозабвенно, чувствуя, как под губами её кожа становится теплее, как слегка вздрагивают её пальцы.

— Хорошо, — прошептала она сверху, и её рука легла мне на голову, запускаясь в волосы. — Очень хорошо. Теперь... выше.

Я послушно двинул губами вверх, к её икрам, целуя нежную кожу под сорочкой. Она приподняла подол, облегчая мне путь. Я целовал её колени, чувствуя под губами твёрдую, гладкую кость, потом — мягкую кожу бёдер. Каждое прикосновение было молитвой, каждое движение — клятвой верности. Воздух в комнате становился гуще, насыщенней. Я слышал её учащённое дыхание, чувствовал, как её тело слегка напрягается под моими губами.

— Встань, — сказала она вдруг.

Я поднялся, недоумевая. Она встала передо мной, и её лицо было так близко, что я видел каждую ресницу, каждый отсвет пламени в её глазах.

— Обними меня, — приказала она, и в её голосе впервые зазвучала лёгкая, едва уловимая дрожь.

Я обнял её, ощутив всю хрупкость и теплоту её тела под тончайшим батистом. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как бьётся её сердце — часто, как у пойманной птицы. Потом она отстранилась и, глядя мне прямо в глаза, медленно, с театральной грацией, скинула сорочку с плеч. Ткань соскользнула на пол бесшумным облаком.

Я замер, заворожённый. В свете одной свечи её тело казалось высеченным из тёплого мрамора. Пышные, ещё девичьи груди с тёмно-розовыми, набухшими сосками, тонкая талия, мягкие бёдра и то самое, сокровенное место, которое она показала мне однажды утром и которое с тех пор являлось мне в самых смелых грёзах. Треугольник из золотистого пушка теперь казался не тайной, а самой желанной святыней на свете.

— Смотри, — прошептала она. — Смотри и запомни. Это — я. Вся. И сегодня... я дарю тебе себя. Не до конца. О, нет. Моё девичество останется при мне. Его достоин только будущий муж. Но всё остальное... всё, что может принести наслаждение женщине... сегодня будет твоим. Ты заслужил это своей преданностью, Алёша. Своей любовью. Своей готовностью быть у моих ног.

Она легла на мою постель, на спину, и раскинула руки, как древняя богиня, принимающая жертву. Её медные волосы растекались по подушке тёмным огнём.

— Подойди. И... начни. С ног. Как и положено твоей госпоже. Но сегодня... ты можешь подняться выше. Настолько, насколько я позволю.

Я снова опустился на колени у края кровати. Но теперь это было не просто поклонение. Это был путь к святилищу. Я начал с её ступней, покрывая их долгими, влажными поцелуями, лаская языком свод, пальцы. Потом медленно, с бесконечным благоговением, пополз вверх, целуя её икры, колени, внутреннюю сторону бёдер. Кожа под моими губами была гладкой, горячей, на вкус — слегка солоноватой, с едва уловимым цветочным оттенком. Я слышал, как её дыхание становится всё более прерывистым, как она слегка извивается под моими прикосновениями.

— Да... вот так... — прошептала она, и её рука снова легла на мою голову, подталкивая вверх. — Не бойся...

Я не боялся. Во мне не было страха, только ослепительная, всепоглощающая ясность. Я достиг того места, где её бёдра сходились, и остановился, затаив дыхание. Так близко я никогда не был. В полумраке, в золотом свете свечи, её женственность казалась неземным цветком — нежным, влажным, таинственным.

— Целуй, — приказала она, и в её голосе уже не было томности, только властная, жадная страсть. — Целуй меня там, Алёша. Как самый преданный из рабов. Как влюблённый. Покажи, на что ты способен ради моей милости.

Я приник губами к тому самому золотистому треугольнику. Первое прикосновение было робким, исследующим. Кожа оказалась невероятно нежной, бархатистой. Я почувствовал её уникальный, терпкий, мускусный аромат, от которого голова пошла кругом. Затем, повинуясь инстинкту и её тихому, одобряющему вздоху, я стал целовать её более уверенно, покрывая мелкими, жадными поцелуями внешние, пухлые губы. Она вздрогнула и слабо вскрикнула.

— Языком... — выдохнула она. — Используй язык...

Я повиновался. Я провёл кончиком языка по всей длине её щели, чувствуя, как она становится всё более влажной, как её тело выгибается навстречу. Вкус был новым, странным, но не отталкивающим — он был частью её, а значит, священным. Я ласкал её языком, как драгоценность, с трепетом и восторгом первооткрывателя. Я нашёл маленький, твёрдый бугорок вверху и задержался на нём, и её ответный стон, тихий и протяжный, заставил меня продолжить с новым рвением.

— Да... вот так... именно там... — она бормотала, её руки вцепились в простыни, а ноги обхватили мою голову, прижимая меня ближе. — О, Боже... Алёша... не останавливайся...

Я не останавливался. Я погрузился в этот ритуал с головой, забыв обо всём на свете. Мир сузился до этого тёплого, влажного, благоухающего места и до её стонов, которые становились всё громче, всё менее сдержанными. Я ласкал её языком, губами, всей душой, стремясь доставить ей удовольствие, доказать свою преданность самым интимным, самым унизительным и самым возвышенным способом. Я был не любовником, а слугой, допущенным к самому сокровенному служению. И в этом служении была такая полнота, такое счастье, что я готов был остаться так навсегда.

Её тело начало содрогаться в ритме, который я улавливал инстинктивно. Её стоны стали громче, её ноги сжали мою голову с почти болезненной силой.

— Да... да... сейчас... — закричала она, и её голос сорвался в высокий, вибрирующий визг.

Она вздрогнула всем телом, её бёдра затрепетали в серии судорожных толчков. Я чувствовал, как её мускулы сжимаются, как волна удовольствия прокатывается по ней, и продолжал ласкать её, пока её стоны не сменились долгими, прерывистыми вздохами, а тело не обмякло на простынях.

Наступила тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием. Потом она слабо оттолкнула мою голову.

— Достаточно... — прошептала она, и голос её звучал хрипло, насыщенно, полно. — Поднимись... ко мне.

Я поднялся с колен и лёг рядом с ней на кровать, всё ещё потрясённый, дрожащий. Она повернулась ко мне, её лицо было влажным от пота, глаза сияли в полумраке. Она обняла меня, прижалась горячей щекой к моей груди.

— Ты... ты был великолепен, — сказала она, и в её словах я услышал неподдельное, почти детское удивление. — Я не думала... что это может быть так... так сильно. Я чувствовала... будто ты не просто целуешь меня. Будто ты молишься на меня.

— Я и молился, — искренне выдохнул я, целуя её волосы. — Для меня это было священнодействие.

Она тихо рассмеялась, и её смех был счастливым, уставшим.

— Мама права. И Зина права. У каждого свой путь к власти. Мой путь... через наслаждение. Через то, чтобы быть такой желанной, что мужчина готов забыть обо всём, даже о своём достоинстве, лишь бы прикоснуться к тебе. Ты забыл о своём достоинстве, Алёша?

— У меня его нет перед тобой, — ответил я. — Есть только благоговение.

— Хороший ответ, — она потянулась и звонко чмокнула меня в щёку. — Теперь ты мой. По-настоящему. Больше, чем когда-либо. Но помни: то, что было сегодня, — наша тайна. Никогда и никому. Даже Зине. Особенно Зине. Она не поймёт. Она захочет повторить, но для неё это будет эксперимент, урок. А для нас... для нас это было волшебство. Правда?

— Правда, — согласился я, и это была чистая правда.

Она полежала ещё немного, потом встала и начала одеваться. Я смотрел, как её силуэт движется в сумраке, и чувствовал, как сердце переполняется такой нежностью, что, казалось, вот-вот разорвётся.

— Спи, мой верный рыцарь, — сказала она у двери, уже одетая в свою сорочку, с подсвечником в руке. — И помни этот вечер. Пусть он согревает тебя в долгие зимние ночи. Мы ещё не раз повторим наш... ритуал.

Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Я остался лежать в постели, на которой ещё хранился её запах и тепло. Я поднёс пальцы к губам, ещё влажным от неё, и закрыл глаза. В голове не было ни мыслей о будущем, ни угрызений совести, ни страха. Была только тихая, всеобъемлющая уверенность: я на своём месте. Я служил своей госпоже так, как она того желала. И в этом служении обрёл такую полноту счастья, о которой не смел и мечтать. Я был её рабом, её поклонником, её тайным любовником. И каждая из этих ролей была прекрасна.

Мои каникулы заканчивались, но история — нет. Впереди была ещё целая зима, возвращение в гимназию, взрослая жизнь. Но я знал одно: каким бы ни было моё будущее, его сердцевиной навсегда останется эта московская зима, этот дом, эти женщины. И тихий шёпот Машеньки в ночи: «Целуй меня там, Алёша...» — самый сладкий и самый властный приказ из всех, что я когда-либо получал.