Глава 10. Высокая нота

Лето заканчивалось на высокой лирической ноте. Я не постеснялся и написал девушкам в альбом сочиненные мною вирши посвященные произошедшим событиям и возникшим между нашей троицей чувствам. Пусть их подружки читают, пусть знают, как я им поклонялся всё лето...

***

Гимназист в деревне летом.

Как банальна строчка эта.

Хорошо гостить в усадьбе -

Телу и душе услада.

Тут купание в реке,

И прогулки налегке

По окрестностям поместья

В одиночку или вместе.

Две прелестные кузины,

Две сестрички Маша с Зиной.

Сестры с легкою походкой,

Сразу видно, что погодки.

Зинаида чуть постарше,

Гимназист ровесник Маше.

Юношу девицы делят,

Сразу обе захотели

Стать ему владычицами –

Милые величества.

Зинаида, например,

Требует, чтоб кавалер

Перед ней склонял колени

Словно бы актёр на сцене.

Маша босиком ходила,

А потом, что было мило,

Попросила ножки мыть.

Как такую не любить?

Это видит Зинаида

И в душе её обида.

Гимназист просил прощенья

И, конечно, на коленях.

Маша тоже хочет править,

На колени его ставить.

На клочке своей записки

Приглашает в сад тенистый.

Там у дремлющих акаций

Требует в любви, признаться.

Гимназист, конечно, любит.

Чем себя же тут же губит.

Снявши туфельку с ноги,

Маша говорит: «Не лги!»

Требуется доказать!

Ножку ей поцеловать.

Гимназист целует ножку

Трепетно и осторожно.

Только ровно через час

Зинаида шлет приказ

К ней явиться на поклон.

И приходит к Зине он.

Ей уж донесли, конечно,

Как целует ножку нежно

Гимназист её сестрице.

Зинаида сильно злится.

Говорит: «Изменник пошлый,

Будешь целовать подошвы

Мне покуда надоест.

Вот теперь, немедля, здесь!»

Гимназист к ногам припал

И, конечно же, пропал.

В самом деле, видит Бог,

Лучше нет девичьих ног.

И от пальчиков до пяток

Так их целовать приятно!

Гимназист заметно млеет

И лобзает, как умеет

Две ступни прекрасные

Королевны властной.

Двух хозяек стал слугой

То у Маши под ногой,

То в ногах у Зины снова.

К преклонению готовый,

Постоянно виноват,

Но чему безмерно рад.

Он стихи им сочиняет,

А они ему пеняют,

Бьют его ладошками

За его оплошности.

И стегают прутиком.

Так-то вот и шутят с ним.

Друг у дружки отбирают.

Девушки уже не знают

Как им пареньком владеть

И чего ещё хотеть.

Он теперь им ножки моет

И отдельно и обоим.

И в присутствии сестриц

Падает мгновенно ниц.

И в июне, и в июле

Сорок тысяч поцелуев

Ножкам беленьким девичьим

Дарит гимназист столичный.

Повезло ему тем летом.

Как банальна строчка эта...

И вот настал день прощания. Последнее утро в Отрадном встретило меня не ласковым солнцем, а мелким, словно сожалеющим дождиком, который барабанил по листьям и крыше, создавая настроение тихой, щемящей грусти. Сборы были недолгими: потёртый саквояж, да этот странный, тяжёлый и сладкий груз в душе, который я увозил с собой.

Я знал, что прощаться мы будем в беседке — там, где всё начиналось. Когда я вошёл под сень дикого винограда, кузины уже ждали меня. Зинаида была в строгом платье цвета морской волны, волосы её безупречно зачёсаны, но в серых глазах вместо обычной стальной насмешки мерцала неподдельная печаль. Машенька, напротив, была в лёгком, почти домашнем платьице, с распущенными медными кудрями и с таким испуганным, потерянным видом, что у меня сжалось сердце.

— Ну, что ж, Алёша, — голос Зинаиды звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Пришло время...

Я не стал ждать дальнейших слов. Молча, движимый тем, что стало за эти недели моей второй натурой, я опустился на колени перед ними. Деревянный настил беседки был прохладен даже сквозь ткань брюк.

— Не надо плакать, — прошептала Машенька, хотя у самой глаза уже блестели. — Ты же обещал вернуться...

— Обещал, — глухо ответил я. — И вернусь. Клянусь вам.

Зинаида сделала шаг вперёд и, помолчав, сбросила с ног свои изящные дорожные туфельки. За ней, секунду поколебавшись, последовала и Маша. Две пары босых ног — строгие, аристократичные Зины и мягкие, «аппетитные» Машеньки — замерли передо мной.

— Целуй, — тихо, без тени игривости, приказала Зинаида. — На прощание. И пусть каждый твой поцелуй будет обещанием.

Я припал к ним. Сначала к ногам Зинаиды — долго, благоговейно, целуя каждый пальчик, каждый изгиб, каждый дюйм нежной, тёплой кожи. Потом — к Машенькиным, которые вздрагивали от каждого прикосновения моих губ. Я целовал их подошвы, их пятки, их изящные щиколотки, и слёзы — глупые, юношеские, солёные — текли по моим щекам и смешивались с поцелуями.

— Не забывай нас, — всхлипнула Маша, и её маленькая ладонь легла мне на макушку, поглаживая мои волосы.

— Невозможно забыть тех, кому поклонялся, — выдохнул я, не поднимая головы. — Вы — в моём сердце. Навсегда.

— И ты нам стал дорог, — неожиданно мягко сказала Зинаида. Её голос дрогнул. — Не ожидала, что простой гимназист может быть таким... преданным. Таким искренним. Смотри, если в столице вздумаешь ухаживать за какими-нибудь светскими барышнями...

— Не вздумаю, — перебил я, поднимая на неё заплаканные глаза. — Им до вас далеко, как до небес.

— То-то же, — она легонько, почти ласково, коснулась моей щеки подошвой ноги. — Ты наш. Запомни.

Мы провели в беседке почти полчаса — я на коленях, они надо мной, и это было прощание не просто родственников, а Повелительниц с их верным слугой. Наконец, Зинаида вздохнула и сказала:

— Ладно. Идём в дом. Мама ждёт. Она тоже хочет с тобой попрощаться.

Я поднялся с колен, чувствуя, как онемели ноги. Мы втроём, не говоря ни слова, прошли через сад к дому. В гостиной, куда нас проводила горничная,

у камина, несмотря на летний день, в своём излюбленном кресле сидела Амалия Николаевна. На ней было платье тёплого, янтарного цвета, волосы убраны в сложную причёску — она выглядела так, словно готовилась к балу, а не к прощанию с юным племянником. Рядом, в строгой сюртучной паре, стоял дядя — полковник Афанасий Петрович, свежевыбритый, пахнущий одеколоном, с чуть усталым лицом.

— А вот и наш столичный гость, — пробасил дядя. — Ну что, Алёшка, отгулял? Набрался сил перед наукой?

— Набрался, дядя, — ответил я, чувствуя, как взгляд Амалии Николаевны буквально приковывает меня к месту.

Она сидела с лёгкой, царственной улыбкой, и её ноги, обутые в изящные кружевные туфельки на низком каблуке, были изящно скрещены на бархатной подушечке.

— Алексей, — произнесла она своим низким, бархатным голосом. — Подойди.

Я шагнул вперёд и замер на почтительном расстоянии. Сердце колотилось где-то у горла. Я знал, что сейчас должно произойти. Или, по крайней мере, отчаянно на это надеялся.

— Что же ты, племянник, — вмешался дядя с лёгкой, одобрительной усмешкой. — Не видишь, тётушка ждёт от тебя должного почтения? Ай-ай-ай. Я, когда из лагерей возвращаюсь, первым делом — к ногам моей Амалии. И прощаюсь так же. Это знак истинного уважения и любви. Ну, не робей!

В его голосе не было насмешки. Было добродушное поучение, словно он учил меня, несмышлёныша, правилам настоящего мужского поведения.

Я взглянул на Амалию Николаевну. Её глаза, золотисто-карие, смотрели на меня спокойно, чуть насмешливо. Она едва заметно, кивнула.

И я опустился на колени. На глазах у дяди, у Зины и Маши, у горничной, замершей в дверях. Нет, я не просто опустился — я сделал это с той плавной, торжественной медлительностью, с какой, наверное, падают ниц при королевском дворе. Я коснулся лбом пола у её ног, а затем, подняв голову, почтительно поцеловал её правую туфельку — самый носок, потом левую.

— Благодарю вас, Амалия Николаевна, — сказал я, и мой голос не дрожал, а звучал твёрдо и ясно. — За ваше гостеприимство, за вашу науку, за вашу... красоту, которой я имел счастье поклоняться.

— Вот это молодец! — воскликнул дядя и, подойдя ко мне, хлопнул по плечу так, что я снова едва не клюнул носом в пол. — Настоящий мужской поступок! Не стесняется выказать почтение прекрасной даме. Растёт смена, Амалия! Из него выйдет толк!

Амалия Николаевна соизволила протянуть мне руку для поцелуя. Я припал к её пальцам, чувствуя, как дрожу от переполнявшего меня счастья и признательности.

— Встань, Алексей, — милостиво произнесла она. — Ты всё сделал правильно. Я буду помнить об этом. И ждать тебя следующим летом. Или раньше, если соберёшься в Москву. Ты всегда желанный гость в нашем доме.

Зина и Маша, стоявшие по бокам от матери, смотрели на меня с выражением, в котором смешались гордость, нежность и лёгкая ревность. Они только что видели, как их «раб» преклонился перед высшей инстанцией — перед самой матерью. И это было правильно. Это устанавливало иерархию, окончательную и незыблемую.

Зазвенел колокольчик, возвещая, что экипаж подан.

Прощание было недолгим. Я обнял дядю (он пах табаком, и это было по-мужски надёжно), расцеловался с Зиной и Машей в обе щеки. Амалия Николаевна поцеловала меня в лоб, как бы благословляя.

Последний раз я взглянул на их лица — прекрасные, родные, властные. Последний раз — на ноги Амалии Николаевны, мелькнувшие из-под подола платья в дверях.

Дорога до станции была пыльной и грустной. Я сидел в тарантасе, сжимая саквояж, и смотрел на убегающие назад поля. В голове моей звучали голоса, вставала череда картин: первая встреча у террасы, грозди сирени, мельничный полумрак, упругая тяжесть розог, нежный лунный свет на Машенькиной спине, босые ноги Зинаиды на кровати, профиль Амалии Николаевны.

«Я вернусь, — думал я, чувствуя, как в душе крепнет странная, нерушимая клятва. — Вернусь, чтобы снова стать на колени. Вернусь к их ногам. Я уже не мыслю себя иначе. Они сделали меня тем, кто я есть. Их слугой. Их рабом. И в этом моё счастье».

А в ушах всё звучала фраза, которую я сочинил для них в альбом той ночью, когда не мог уснуть:

«Повезло ему тем летом. Как банальна строчка эта...»

Нет, не банальна. Ничего банального не было в том, что случилось со мной в усадьбе Отрадное. Это было откровение. Посвящение. И начало пути, с которого я не сверну уже никогда.

Экипаж громыхал по ухабам, а я, гимназист Алексей Горецкий, увозил в своём сердце лето, которое навсегда изменило меня. Лето, когда я познал, что такое истинное поклонение, истинная любовь и истинная — необъятная — красота женской власти.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ